Звезданутый Технарь

Перед моими глазами предстало нечто, что в приличных звездных системах называют «экологической катастрофой», а на этой забытой императором свалке гордо именовали «космическим челноком». Это был старый «Жаворонок-4», если судить по остаткам серийного номера на левом борту, который теперь больше напоминал дуршлаг, прошедший через мясорубку. Корпус из когда-то блестящего дюрапласта покрылся слоями ржавчины, копоти и какой-то подозрительной зеленой плесени, которая, кажется, уже начала вырабатывать собственный примитивный интеллект. Я осторожно провел рукой по обшивке, чувствуя пальцами каждую щербину от микрометеоритов и глубокие трещины, ветвящиеся, как вены у заядлого курильщика спайса.

— Ну что, красавица, готова к последнему танцу? — пробормотал я, стараясь не слишком сильно давить на металл, чтобы он не рассыпался в прах прямо здесь.

Корабль ответил мне лишь тихим скрежетом остывающего металла. Я обошел его кругом, отмечая, что одна из посадочных опор заклинила в полусложенном состоянии и подперта каким-то ящиком из-под дешевого синтетического пива. Честно говоря, шансы на то, что это корыто не схлопнется при первом же скачке давления, были примерно такими же, как у штурмовика попасть в цель с десяти метров. Но выбора не было, либо я лечу на этом антиквариате, либо продолжаю ковыряться в мусоре до скончания веков, мечтая о капитанском мостике исследовательского крейсера.

Я глубоко вздохнул, стараясь не вдыхать слишком много технической пыли.

Путь к звездам всегда тернист, особенно если твой транспорт выглядит так, будто его выплюнула черная дыра.

Я вскарабкался по шаткому трапу, который жалобно стонал под моим весом. Внутри кабины пахло озоном, застоявшимся потом предыдущих неудачников и несбывшимися мечтами. Интерьер напоминал декорации к бюджетному хоррору, вместо аккуратных сенсорных панелей из консоли торчали пучки разноцветных проводов, похожие на кишки механического чудовища. Главный экран навигации был разбит, и по нему пробегали хаотичные полосы помех, складывающиеся в какой-то извращенный тест Роршаха. Большинство тумблеров отсутствовало, а на их месте зияли черные дыры, заткнутые жеваной бумагой или просто заклеенные кусками пластыря.

— О, святые шестерни прогресса, Роджер, ты серьезно? — раздался в моем ухе знакомый ехидный голос.

Над моим запястьем вспыхнуло голубоватое сияние, и из интерфейса питбоя выпорхнула Мири. Она зависла в воздухе, скрестив руки на груди и неодобрительно качая головой. Ее голографическое каре слегка подергивалось от статических помех этого гиблого места.

— Роджер, я просканировала эту груду хлама. Уровень износа двигателей сто двенадцать процентов. Это физически невозможно, но это факт! Эта штука держится на добром слове и остатках электростатики.

— Не преувеличивай, Мири. Это не «хлам», это винтажная классика с индивидуальным характером. Она просто требует нежного обращения и немного инженерной магии.

Мири картинно закатила глаза, и ее полупрозрачная фигурка на секунду подернулась красным цветом, сигнализируя о критическом уровне сарказма в системе.

— «Индивидуальный характер»? Роджер, у нее реактор кашляет маслом, а система жизнеобеспечения считает, что дышать, это излишняя роскошь. Если мы попытаемся взлететь, мы станем самым дорогим фейерверком в этом секторе. Ты хочешь войти в историю как пилот, который самоубился на летающей консервной банке?

— Я хочу войти в историю как капитан, который начал с низов и покорил галактику! — я уверенно уселся в кресло, которое отозвалось подозрительным хрустом.

— Скорее, ты войдешь в историю как самый оптимистичный труп года. Даже не надейся, что я буду записывать твои последние слова, если они будут звучать как «Ой, а что это за красная кнопка?». Кстати, посмотри направо.

Я повернул голову и увидел в углу кабины скафандр. Это был «Тяжелый шахтерский экзо-костюм МК-2». Модель списали еще до моего рождения из-за веса и неудобства. Он весил центнер, пах резиной и скрипел, как несмазанная телега. Но у него был один жирный плюс, двойной слой армированной ткани, рассчитанный на падение камней в шахте. Если мой корабль решит взорваться, в этом костюме у меня будет шанс остаться целым… ну, по частям, но зато в одном пакете. Я достал его из ниши, и он издал звук, подозрительно похожий на вздох умирающего. Весь в разноцветных заплатках, со шлемом, стекло которого было исцарапано так, будто им играл в футбол местный крабо-паук.

— О, отличная находка! Стиль «постапокалиптический шик», — прокомментировала Мири, подлетая ближе к шлему.

— Зато он герметичен. Наверное. По крайней мере, выглядит надежнее, чем корпус этого корабля.

— Надежнее? Роджер, эта тряпка будет больше мешать тебе двигаться, чем спасать жизнь. В случае разгерметизации тебя просто раздует, как зефирку в микроволновке, а этот костюм даже не удержит твои ошметки вместе. Ирония в том, что ты умрешь стильно, но очень глупо.

Я проигнорировал ее колкости и натянул скафандр. Он пах резиной и вечностью. Двигаться в нем было действительно сложно — суставы костюма скрипели, а перчатки были настолько толстыми, что я чувствовал себя слоном, пытающимся собрать микросхему. Но, не привыкать.

— Хватит ворчать, Мири. Помоги лучше с диагностикой шины данных. Мне нужно оживить хотя бы консоль управления СЖО.

Я полез под приборную панель, где в хаосе проводов пытался найти основной распределитель. Мои пальцы в неуклюжих перчатках шарили среди меди и оптоволокна. Нужно было замкнуть реле обхода, чтобы ток пошел в мимо сгоревшего предохранителя. Я достал из кармана рулон синей изоленты — универсального ремонтного средства всех времен и народов. В этом мире, где корабли стоят миллиарды кредитов, иногда все решает полоска клейкой ленты за два цента.

— Шина питания СЖО мертва, — пробормотал я, глядя на оплавленные контакты. — Придется шунтировать через контур аварийного освещения.

— Роджер, там разное напряжение! — Мири вывела схему. — Аварийка дает двенадцать вольт, а компрессору нужно двадцать четыре. Ты просто сожжешь реле.

— Не сожгу, если пущу ток через выпрямитель от кофейного автомата, — я выдернул нужный блок и с хрустом вставил его в цепь. — Да, это костыль. Но дышать хочется сейчас, а не по расписанию.

Я скрутил жилы, и изолента легла поверх скрутки. Колхоз? Да. Но это инженерный колхоз!

Я последовал ее совету, обматывая контакты так плотно, будто это была египетская мумия. Липкая лента ложилась криво, но надежно фиксировала болтающиеся панели. Я соединил еще пару контактов напрямую, чувствуя, как по кабине пробежала едва заметная дрожь — ожила система фильтрации воздуха. Она издала звук, похожий на астматический хрип, и выплюнула порцию серой пыли прямо мне в лицо.

— Видишь! Она дышит! — радостно воскликнул я, вытирая стекло шлема.

— Скорее, она предсмертно хрипит, — парировала Мири. — Ты только что потратил последние крохи энергии на то, чтобы этот пылесос начал всасывать твой собственный углекислый газ.

Внезапно под пультом что-то громко щелкнуло, и во все стороны посыпался сноп ослепительно белых искр. В воздухе мгновенно запахло паленой изоляцией, и из-под консоли повалил едкий дым. Огонь весело заплясал на обрывках старой проводки, угрожая перекинуться на мое единственное кресло.

— Черт! Черт! Черт! — заорал я, вскакивая и пытаясь сбить пламя своей курткой.

— Роджер, махать руками, это не самый эффективный метод пожаротушения в космосе! — Мири летала вокруг, подсвечивая очаги возгорания красным пульсирующим светом.

Я навалился всем весом на горящую панель, прижимая куртку и перекрывая доступ кислороду. Через пару секунд бешеной борьбы пламя сдалось, оставив после себя лишь облако вонючего дыма и еще больше сажи на моих руках. Я тяжело дышал, чувствуя, как пот заливает глаза под шлемом.

— Это… это был просто тест на стрессоустойчивость системы, — выдавил я, пытаясь восстановить дыхание.

— Система тест провалила. Пилот тоже. Роджер, этот контракт не стоит того, чтобы превращаться в уголек. Давай просто уйдем отсюда, пока эта калоша не взорвалась сама по себе.

— Нет, Мири. Этот челнок, мой билет в высшую лигу. Репутация зарабатывается потом, кровью и подпаленными куртками.

Я решительно занял капитанское кресло и ударил кулаком по боковой панели. Невероятно, но главный экран навигации мигнул и выдал мутную картинку с координатами взлетного коридора. Цифры двоились, но они были там! Я потянул на себя рычаг предпусковой подготовки. Двигатели в подбрюшье корабля отозвались тяжелым, надсадным гулом, от которого задрожали зубы.

— Внимание, все системы в критическом состоянии. Вероятность успешного взлета четыре процента, — бесстрастным голосом робота произнесла Мири, хотя в ее глазах читался неподдельный интерес.

— Четыре процента? Да это же выше чем зеро! Погнали!

Я активировал внешнюю связь. Динамик зашипел, выдавая голос диспетчера свалки, который явно не ожидал, что эта груда металла когда-нибудь подаст признаки жизни.

— Площадка семь-ноль-два, запрашиваю разрешение на старт. Направляюсь в сектор дельта-девять.

— Семь-ноль-два, вы… вы это серьезно? — в голосе диспетчера слышалось искреннее удивление. — Мы уже списали ваш серийник в утиль. Ладно, парень, взлетай, пока ты не прожег нам дыру в бетоне. Счастливого… пути, если это можно так назвать.

Я до упора выжал рукоятку тяги. За кормой раздался оглушительный взрыв, будто кто-то выстрелил из пушки в закрытом помещении. Из дюз вырвался грязно-бурый выхлоп — признак того, что топливная смесь обогащена мусором и надеждой. Кабину начало трясти с такой силой, что я едва не прикусил язык. Мониторы бешено мигали красным, Мири что-то кричала, но ее голос тонул в реве умирающего двигателя.

— Мы взлетаем! Мы реально взлетаем! — кричал я, вцепившись в штурвал, который вибрировал, как отбойный молоток.

— Мы не взлетаем, мы совершаем контролируемое падение вверх! — отозвалась Мири, судорожно перераспределяя энергию между дохлыми инжекторами.

Корабль медленно, с жутким скрежетом, оторвался от земли. Я чувствовал каждую тонну веса этой ржавой махины, которая сопротивлялась гравитации всеми своими изношенными деталями. Мимо иллюминаторов проплывали вышки свалки, обломки других судов и удивленные рожи механиков внизу. Мы уходили вверх, оставляя за собой шлейф из искр и копоти, прямо в черную бездну, где нас ждали великие дела и, скорее всего, очень большие неприятности.

Рев двигателей «Жаворонка-4» больше напоминал не триумфальный старт к звездам, а предсмертный вопль механического мамонта, которому наступили на все чувствительные шестеренки сразу. Кабину трясло так, будто мы попали в гигантский блендер, забитый старыми гаечными ключами и битым стеклом. Гравитация, эта бессердечная и очень тучная дама, со всей дури впечатала меня в пилотское кресло, которое в ответ издало звук, подозрительно похожий на хруст моих собственных костей. Воздух в легких превратился в тяжелый свинец, а перед глазами заплясали разноцветные пятна, подозрительно похожие на старую заставку Windows, которую я видел в архивах академии.

Гравитация — это крайне несправедливая штука.

Мири, чья голограмма отчаянно мерцала на запястье, выглядела на удивление спокойной, если не считать того, что ее каре периодически превращалось в облако цифрового шума. Она левитировала в паре сантиметров от приборной панели, с интересом наблюдая за тем, как стрелки аналоговых датчиков крутятся волчком.

— Роджер, я не хочу тебя расстраивать, но наша обшивка сейчас имеет прочность мокрого картона. Если мы не сбавим обороты, мы станем первыми в истории космонавтики людьми, превратившимися в высокотехнологичное пюре еще до выхода в термосферу. Ты уверен, что перегрузка в семь «же», это именно то, что прописал врач для твоего хрупкого эго? — ее голос едва пробивался сквозь грохот обшивки.

— Просто… держи… курс! — прохрипел я, чувствуя, как щеки медленно, но верно сползают куда-то в район ушей. — Мы либо… выйдем на орбиту… либо станем… очень ярким… метеором!

Тряска усилилась, когда мы достигли верхних слоев атмосферы, где разреженный воздух решил напоследок показать нам, кто здесь главный. Корабль стонал, вибрировал и, казалось, пытался разойтись по швам, которые я так заботливо проклеивал герметиком на прошлой неделе. Каждое содрогание корпуса отдавалось в моей голове кувалдой, а Мири продолжала методично зачитывать список систем, которые решили, что работа сегодня — это не для них. Указатель тангажа бешено метался, а индикатор перегрева дюз уже давно перешел из красной зоны в зону «немедленно молитесь всем богам космоса».

Раздался резкий, оглушительный удар, от которого у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Это был звук металла, проигрывающего битву с физикой — сухой, надсадный скрежет, за которым последовал грохот улетающего в пустоту куска внешней обшивки. Весь корабль дернуло вправо, и я едва не прикусил язык, когда нас закрутило вокруг продольной оси. На панели управления вспыхнула огромная, пульсирующая надпись «DECOMPRESSION», сопровождая свое появление противным визгом сирены, который мог бы поднять из могилы даже самого ленивого покойника.

— Поздравляю, капитан, мы только что сбросили лишний вес! — крикнула Мири, указывая на монитор.

— Что отвалилось?! — заорал я, пытаясь выровнять судно маневровыми двигателями, которые плевались плазмой с грацией пьяного матроса.

— О, всего лишь правый фальшборт и половина защиты грузового отсека. Ничего критичного, если ты не планировал перевозить там хрупкие вазы или, скажем, кислород. Давление в трюме падает до нуля быстрее, чем твои шансы на свидание после выпуска. У нас там теперь настоящий вакуум, Роджер. Чистый, первозданный и абсолютно несовместимый с жизнью!

Ситуация стремительно катилась в бездну, причем в буквальном смысле — мы теряли скорость и траекторию из-за возникшего дисбаланса тяги. Вакуум в трюме начал высасывать остатки тепла, и я почувствовал, как по ногам потянуло космическим холодом, несмотря на все слои моего допотопного скафандра. Сирена продолжала орать, превращая мои мысли в кашу, а корабль продолжал вибрировать, угрожая развалиться окончательно. Мне нужно было что-то делать, и делать это быстро, пока мы не превратились в груду мусора, вращающуюся вокруг планеты.

Инерция была моим главным врагом, превращая мое тело в многотонную глыбу мяса и костей. Каждый вдох давался с таким трудом, будто я пытался надуть грелку через соломинку, а мои руки весили столько, сколько не весит средний астероид в поясе Койпера. Я видел пульт управления всего в полуметре от себя, но это расстояние казалось бесконечным, разделяющим жизнь и превращение в звездную пыль. Мои пальцы в толстых перчатках царапали подлокотник, пытаясь зацепиться хоть за что-то, чтобы подтянуть корпус к заветным кнопкам.

— Гравитационные компенсаторы вышли из чата, — констатировала Мири, ее голос звучал на удивление буднично. — Электроника в грузовом блоке выгорела к чертям из-за скачка напряжения при отрыве панели. Роджер, если ты сейчас не придумаешь, как перераспределить энергию, наши маневровые дюзы просто заглохнут, и мы начнем бесконечное вращение, которое закончится только тогда, когда нас притянет ближайшая черная дыра или мы просто сгорим при повторном входе.

— Я… пытаюсь! — я выдавил слова сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как пот заливает глаза под стеклом шлема.

— Постарайся лучше, потому что главный навигационный компьютер только что предложил мне сыграть в шахматы вместо того, чтобы корректировать курс. Похоже, у него тоже начались галлюцинации от недостатка питания. Системная шина повреждена, энергия уходит в пустоту через трюм. Мы теряем ватты так же быстро, как ты теряешь самообладание!

Мои мышцы горели от напряжения, а в ушах стоял гул, перекрывающий даже шум двигателей. Я понимал, что автоматика нам больше не поможет — эта груда хлама признала свое поражение перед стихией. Все зависело от того, смогу ли я дотянуться до аварийного распределителя, который располагался на боковой панели, прямо под сплетением проводов, которые я так и не успел нормально закрепить. Каждое движение стоило невероятных усилий, а перегрузка продолжала давить, заставляя мир вокруг темнеть и сужаться до размеров маленькой светящейся точки.

Мне нужно было отключить питание разгерметизированного грузового отсека и перебросить все доступные амперы на маневровые сопла, иначе нас ждало вечное забвение в пустоте. Автоматическая система распределения, этот венец инженерной мысли прошлого века, благополучно испустила дух, оставив после себя лишь запах горелой изоляции и тихий писк. Я понимал, что единственный путь — это ручное вмешательство, старый добрый метод «тыка», усиленный моими познаниями в электротехнике. Но для этого нужно было хотя бы шевельнуть рукой, которая сейчас казалась отлитой из чугуна.

— Роджер, время не на нашей стороне! Энергия падает до критической отметки! — Мири теперь буквально орала мне в ухо.

— Знаю… я… знаю! — я рванулся вперед, преодолевая сопротивление собственного веса.

— Еще немного, ковбой! Если ты это сделаешь, я обещаю не шутить над твоей прической целую неделю. Ну, или хотя бы до завтрашнего утра. Давай, тянись! Корабль уже начинает крениться, мы теряем вектор!

С хрипом, больше похожим на рычание раненого зверя, я наконец вцепился пальцами в рычаг аварийного обхода. Боль в плече была острой, как удар ножом, но я проигнорировал ее, концентрируясь на холодном металле под перчаткой. Мне нужно было не просто дернуть рычаг, а попасть точно в паз, чтобы замкнуть медные шины в обход сгоревшего контроллера. В голове промелькнула схема распределителя, «А1 к Б4, игнорируя предохранитель нагрузки трюма». Это был опасный маневр, который мог привести к взрыву всей консоли, но выбора не оставалось.

Я с силой потянул рычаг на себя, чувствуя, как внутри панели что-то со скрежетом встает на место. Затем я нащупал два оголенных провода, которые предусмотрительно вывел наружу еще на свалке — мой самодельный «мост» для экстренных ситуаций. Соединить их в условиях бешеной тряски и перегрузки было задачей для хирурга-эквилибриста, но адреналин в моей крови уже зашкаливал за все мыслимые пределы. Искра, еще одна, и яркая голубая дуга на мгновение осветила кабину, когда я вручную замкнул контакты.

— Есть контакт! Питание пошло на маневровые! — радостно выкрикнула Мири, и я почувствовал, как вибрация сменилась ровным гулом.

Корабль вздрогнул, когда плазменные струи из боковых сопел наконец начали выравнивать нашу траекторию, сопротивляясь инерции вращения. Горизонт планеты, который до этого бешено крутился в иллюминаторе, начал медленно стабилизироваться, возвращаясь на свое законное место. Тряска постепенно угасала, сменяясь тяжелым, но стабильным давлением, которое уже не пыталось раздавить меня, а лишь напоминало о том, что мы все еще боремся. Мы выравнивались, и я наконец-то смог сделать полноценный вдох, который показался мне самым вкусным десертом в жизни.

Дикая тряска прекратилась, сменившись странной, почти пугающей тишиной, которую нарушал лишь тихий шелест системы вентиляции. Мы вышли на орбиту — та самая точка, где гравитация наконец-то отпускает тебя из своих цепких объятий, даруя иллюзию свободы. Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как скафандр стал весить ровно ничего, а потными ладонями ощутил холод металла штурвала. Звезды за окном замерли, превратившись из безумных росчерков света в спокойные, холодные точки на вечном черном холсте.

— Мы живы… Мири, мы реально живы! — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в руках.

— Не спеши открывать шампанское, Роджер. Твоя инженерная магия сработала, но «Жаворонок» сейчас выглядит как консервная банка, по которой проехался танк. И, кстати… — Мири внезапно замолчала, ее голограмма тревожно мигнула.

Свет в кабине, и без того тусклый, начал подозрительно мерцать, переходя из желтоватого в мертвенно-белый. Где-то в недрах корабля, там, где должен был радостно урчать главный двигатель, раздался тяжелый, протяжный стон, переходящий в металлический скрежет. Это был звук умирающей надежды — звук, который ни один пилот не хочет слышать в открытом космосе, вдали от ремонтных доков. А затем наступила полная, абсолютная тишина, прерываемая лишь затихающим писком обесточенных систем.

— Ой-ой, — тихо произнесла Мири, глядя на пустую панель индикаторов. — Кажется, главная турбина только что подала заявление об увольнении по собственному желанию. И она не намерена возвращаться.