Звёздное небо над нами

«Археоптерикс» терпел крушение. Одно это уже было скверно само по себе, безо всяких дополнительных обстоятельств. Но вдвойне скверным казался берег, к которому буря несла почти неуправляемый корабль. Ещё вчера северная часть Межземельного моря казалась нам достаточно уютной, а выполненный контракт по охране беличьего торгового судна от внезапных нападений радовал достойной оплатой. И вот — совершенно внезапный шторм, сорвавший паруса и обломавший мачты, а теперь как щепку бросавший корабль всё ближе к скалам северной Мартессии. В которой ничего хорошего нас ждать не могло. Потому что в Мартессии живут, как нетрудно догадаться, martes — куницы. Злейшие враги таких, как мы — то есть крыс от кончика носа до кончика хвоста.
На размышления, впрочем, не оставалось ни времени, ни сил. Команда дружно черпала воду из первых пробоин, а сам капитан Хвостингс, несмотря на лютый ветер и проливной дождь, стоял у руля, пытаясь не то отсрочить неизбежное, не то опять переиграть судьбу. Я не знаю, о чём он думал тогда, а мне отчего-то опять отчаянно хотелось жить. Ни в плен к куницам, ни на дно я не хотел. И мне, как и другим, оставалось лишь отчаянно молиться про себя и, стиснув зубы, черпать и черпать треклятую воду. Капитан, даже мокрый от дождя, выглядел решительным и сосредоточенным. «Мышебоже, пошли ему знак, дай ему сил, приведи его по указанию твоему…» — повторял я про себя, а сам механически принимал ведро у такого же, как и я, вымокшего и обессиленного Шмыггинса и передавал его дальше наверх…
Не могу сказать, сколько времени всё это продолжалось. Теперь, сквозь годы, мне кажется, что промелькнуло тогда всего лишь несколько часов; тогда же нам казалось, что буря длилась вечность.
Корабль всё же выбросило на мель — или же опытный глаз капитана увидел эту мель и умелые руки направили корабль точно туда — лучший вариант, чем разбиться вдребезги о скалы. Капитан велел всем отдыхать, найдя сухой уголок, и ждать отлива. А ещё — убедиться, что над судном нет ни чёрного, ни красно-белого флага.

* * *

Отлива дожидались не только мы. Когда я проснулся (отчего-то капитан не поднимал тревоги!), на палубе раздавалась кунийская речь. Я по-кунийски так до сих пор и знаю одно слово «коньо», которое, как мне представлялось, прекрасно может заменить все остальные слова, во всяком случае, в разговоре с нашими заклятыми врагами. Но именно этого слова я и не слышал: разговор шёл хоть и напряжённый, но не на повышенных тонах. Я выбрался из гамака, но, хоть подслушать разговор было нетрудно, так ничего и не понял.
— Эй, Шмыггинс! — окликнул я товарища. — Скажи мне, что я проспал? Солнце наткнулось на земную ось и мы теперь дружим с куницами?
— Да я сам не совсем понимаю, — растерянно дёрнул ухом Шмыггинс. — Вроде бы это неправильные куницы. То есть, как раз вроде бы правильные… Ну, в общем, такие, с которыми можно иметь дело. Ну, то бишь, сами они себя не куницами считают, а… это, «гардуньяс».
— Никогда не слышал, — хмыкнул я. — Интересно, что за «гардуньяс» такие?
Я осторожно приоткрыл дверцу и выглянул на палубу.

Капитан, уже успевший переодеться после шторма, выглядел настороженным, но голос его звучал спокойно и почти дружелюбно. Я внимательно оглядел его собеседников. Куницы как куницы, разве что пониже ростом да покрепче сложены, хотя всё равно тощие как кишки… Ну и шеи с белыми пятнами выглядывают из кирас, у куниц таких белых пятен на горле я не видал ещё. И всё равно, по мне — куницы и есть!
Я закрыл дверь, попятился и, наконец, вволю пошипел и пофыркал, высказывая всё, что я думал о нашем положении. Шмыггинс полностью со мной согласился.

Вскоре ударила корабельная рында, и мы с товарищами высыпали на палубу. Вид у капитана был мрачный.

— Друзья, — начал он. Я уже знал, что такое начало ни к чему хорошему не приведёт. — Думаю, все вы понимаете, в какой ситуации мы с вами оказались. Но мы с вами слишком многое повидали вместе, чтобы отчаиваться. И нам опять повезло, даже если везение это сомнительное. У куниц, оказывается, идёт своя гражданская война. Мы с вами оказались у берегов Гардинии, её обитатели — хоть и родные братья обычным куницам, но не хотят иметь с ними дел и воюют за свою независимость. Я сговорился с посланниками господина Клариса, предводителя гардуньяс. Я временно поступаю к нему на службу, и если кто-то из вас присоединится ко мне, вас тоже примут. Всем остальным же помогут отремонтировать корабль и дадут свободно уйти в море. Питер Коготь, мой верный старый друг, я отдаю «Археоптерикс» тебе. Береги нашу птичку, потому что я намерен немного пошалить и вернуться.

На несколько минут повисла тишина, только чайки кричали да волны лениво шелестели у берега.

Старый боцман подёргивал носом, как будто боролся с подступающими слезами.

— Я сделаю, как ты скажешь, капитан, — глухо произнёс он наконец. — Я слишком давно знаю тебя, поэтому верю, что ты понимаешь, что и зачем сейчас делаешь. Если ты так решил, значит, оно и правда будет лучше. Только скажи, сколько добровольцев тебе нужно. А то, боюсь, — он невесело усмехнулся, — я в одиночку не управлюсь с кораблём…

Команда зашепталась, зафыркала. Понятно было, что у капитана был план, и никто, кроме самого капитана, не понимал, в чём этот план состоит. Никто из нас, даже старый Питер, не знал всего содержания разговора с гардуньяс. Но как-то всем стало очевидно, что ценой своей свободы капитан купил свободу нам. И как здесь можно было поступить? Отбросить его жертву и всем остаться при нём? Удастся ли тогда нам сохранить корабль? Оставить капитана и уйти в море? И кто из нас после этого сможет считать себя крысой?..

— Ты не серчай, капитан, — сказал наше общее мнение Томми Сквирт. — Но так не пойдёт. Ежели ты что задумал, то делай, и мы все сделаем так, как ты задумал. Но только в предатели нас не записывай, вот не надо. Скажешь затаиться и ждать — затаимся, дождёмся, мешать не будем. Скажешь пойти за тобой — пойдём, как и прежде шли, хоть к куницам, хоть к дьяволу!

Мы зашумели, подтверждая его слова.

Капитан оглядел нас, покачал головой и улыбнулся.

— Друзья, — сказал он внезапно мягко и грустно. — Всё уже решено, увы. Когда-то давно я поклялся сохранить этот корабль. Сейчас единственный способ сделать это — отправить вас на нём хотя бы в порт Эквирель, куда я смогу потом добраться. Я буду здесь не заложником, а вольнонаёмным офицером. Я предложил то, что легко могу дать: мои знания и мой опыт, но не жизнь и не свободу. Ещё раз повторю: если кто хочет идти со мной, пусть идёт, но вы должны сохранить «Археоптерикс».

Мы снова шумно засовещались. Капитан смотрел на нас с грустной улыбкой. Боцман Питер подошёл к нему и положил свою лапу на плечо. Тем временем меня озарила идея.
— А давайте вытянем жребий? Так будет честно по отношению ко всем нам!
Капитан пристально на меня посмотрел, как будто увидел впервые. У меня от этого взгляда прямо дрожь пробежала от макушки и до кончика хвоста. Я быстро метнулся в каюту и обратно, притащив пук соломы из тюфяка. И — протянул солому боцману, не решаясь обратиться к капитану напрямую.

— Ну что, Питер, скольких ты отпустишь за мной присматривать? — усмехнулся он.
— Да сам бы пошёл, Эш, только ведь ты не пустишь, — усмехнулся боцман, попутно обкусывая соломинки до равной длины. — Троих бери?
— Троих много. Пусть лучше двое. Чем меньше нас будет, тем проще потом уйти.
— Тоже верно. Ну что ж, — окинул он взглядом притихшую команду. — Двое счастливчиков останутся с капитаном в кольце врагов. Остальные — длинные соломинки — уж будьте любезны, исполните волю капитана, пойдём обратно в беличий порт. Вперёд, тяните…

Он вытянул вперёд кулак с ровненько торчащими соломинками.

Я зажмурился и сделал шаг, чтобы вытянуть свою судьбу.

* * *

«Когда отец меня, совсем ещё юного, заставлял учить языки, я был полон негодования. Теперь, по прошествии многих лет, я благодарен ему за это, как и за многое другое. Умение договориться порой бывает важнее самого лучшего владения оружием, а среди извечных врагов иногда скрываются нежданные союзники. Сегодня мне пришлось принять одно из самых тяжёлых решений в моей жизни, и дай Господи, чтобы оно оказалось верным. Я должен пройти этот путь, чтобы доказать самому себе, что не сделал сегодня самой страшной ошибки за всю свою жизнь…»
(из дневников Гарольда Эштона Хвостингса)