Звёздные Клинки

Серое небо висело низко, почти цепляя брюхом обломанные шпили высоток. Мелкая ледяная крупа сыпалась сверху, смешивалась с вечной бетонной пылью и оседала на броне грязно-белым налетом. Холод пробирался под термоткань, находил старые шрамы, крутил суставы.

Привычное дело. Шестой год холода. Шестой год бетона.

Под моими ногами с хрустом лопалось стекло и крошился кирпич. В этой тишине звук бил по ушам, но деваться было некуда — весь проспект завален мусором, оставшимся от города. Справа — скелет торгового центра, слева — жилая коробка с вырванным боком. Арматура торчала из стен, как перебитые жилы.

Я поднял кулак. Группа замерла.

Пять секунд тишины, и только ветер гулял в пустых оконных проемах, да где-то далеко, километрах в трех, ухал тяжелый калибр. Наши или нет — уже не разобрать.

— Чисто, — голос в гарнитуре прозвучал сухо. Это был Второй. Позывной «Стриж».

Я опустил руку, давая сигнал двигаться дальше.

Мы шли «змейкой», держа дистанцию в десять метров. Стандартный патруль в красной зоне. Моя винтовка привычно легла в плечо, ствол чертил дуги, проверяя темные провалы подвалов и вторые этажи. Глаза работали отдельно от мозга: сектор — сканирование — следующий сектор. Тело двигалось на автомате, вбитом в подкорку тысячами часов таких же выходов.

Усталость сидела где-то глубоко, под ребрами, кажется. Она давно стала частью организма, заменила страх, заменила надежду. Осталась только механика. Проверить угол. Оценить укрытие. Сделать шаг.

Я не оборачивался, чтобы проверить своих. Знал, что они там. Слышал их дыхание в эфире, шорох их шагов, лязг амуниции.

Пятеро.

Я не запоминал их лиц. В этом не было смысла. За последний месяц состав менялся трижды. Новенькие приходили голодными и злыми, наслушавшись пропаганды. Через две недели они либо учились смотреть сквозь стены, либо возвращались в чёрных мешках.

Я сразу записывал их в покойники. Если видеть в них людей, то когда кого-то размажет по стене, сам свихнёшься. Терять мертвеца — это просто статистика.

— Командир, на три часа движение. Верхний ярус, — шепот в наушнике.

Я сместился к стене, сливаясь с серым бетоном. Прицел скользнул вверх, к разбитому балкону седьмого этажа.

— Вижу.

Тряпка. Просто кусок изоляции трепало ветром на арматуре.

— Отбой. Мусор.

— Принял.

Мы продолжили движение.

Город был мертв, но он не был пуст. В руинах всегда кто-то есть. Крысы, одичавшие собаки, мародеры, вражеские снайперы. Враг любил такие места. Бетонные лабиринты, где дистанция боя сокращается до броска гранаты, где каждый угол может стать последним.

Вкус во рту был металлическим. Медь и известка. Фильтры шлема справлялись с радиацией, но этот привкус войны они отсеять не могли. Он въелся в кожу, в одежду, в саму суть этого места.

Впереди показался перекресток. Широкая улица, перегороженная остовом сгоревшего танка. Ржавая башня валялась отдельно, дуло смотрело в небо, словно прося пощады. Плохое место. Открытое. Идеально для засады.

Я жестом показал рассредоточиться.

Стриж и Четвертый ушли влево, прикрываясь обломками ларьков. Пятый и Шестой взяли правую сторону. Я остался по центру, используя остов танка как укрытие.

Я провел перчаткой по шершавому борту. Сквозь копоть проступило: «За мир». Кто-то написал это, когда танк еще ездил. Смешно. Мира не осталось. Только перерыв на перезарядку.

— Сектор чист, — доложил Стриж.

— Движение, — коротко бросил я.

Инстинкт опередил зрение и слух, вздыбив шерсть на загривке. Ощущение взгляда, тяжёлого, непрерывно сверлящего спину. Опыт, замешанный на паранойе.

Я повел стволом, сканируя окна углового здания. Темные, пустые провалы. Ни блика оптики, ни движения силуэта. И эта тишина мне не нравилась. Обычно, даже мёртвый город наполнен разными звуками. Сейчас все звуки исчезли, словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум.

— Внимание, — сказал я в эфир. — Контроль верхних этажей.

— Думаешь, гости?

— Думаю, нас ведут.

Палец лег на скобу спускового крючка. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Шестой год войны научил меня одному: если тебе кажется, что тебя хотят убить — тебе не кажется.

Мы прошли танк. Ботинки скользили по мокрой брусчатке. До следующего укрытия — тридцать метров открытого пространства. Смертельная зона. Я чувствовал себя мишенью в тире. Большой, медленной, удобной мишенью.

Взгляд зацепился за странную тень в глубине первого этажа бывшей аптеки.

— Контакт, — выдохнул я, вскидывая винтовку.

Мир сузился до перекрестия прицела. Усталость исчезла. Остался только холодный расчет и ожидание выстрела, который разорвет эту серую пелену.

Спусковой крючок подался назад мягко, без усилия. Приклад толкнул в плечо — коротко, сухо. В глубине аптеки тень дернулась и сложилась пополам, словно марионетка, у которой разом перерезали все нити.

Тишина продержалась полсекунды. Ровно столько, сколько нужно звуку, чтобы отразиться от бетонных коробок.

А потом улица взорвалась.

Окна второго этажа над аптекой, до этого пустые и мертвые, выплюнули снопы огня. Автоматные очереди хлестнули по брусчатке, выбивая фонтаны крошки. Рикошет взвизгнул где-то у уха, совсем рядом, но рефлексы сработали быстрее мысли.

Тело само бросило меня вниз, за груду битого кирпича.

— Контакт на двенадцать! — голос в воксе хрипел от помех. — Пулемёт на втором!

— Подавить! — рявкнул я, не выглядывая. — Левый фланг, обход через двор! Живо!

Над головой свистело. Воздух наполнился визгом свинца и грохотом.

Пулеметчик — крепкий парень с третьего взвода… не помню, как там его… — выполз из-за угла разрушенного киоска. Его «Печенег» загрохотал басом, перекрывая треск вражеских автоматов. Выстрелы потянулись к окнам второго этажа, кроша старую кладку.

Враг прижался. Огонь ослаб.

— Вперед! — скомандовал я.

Мы рванули через открытое пространство. Тридцать метров смерти. Подошвы скользили по гильзам и мокрому бетону. Сердце колотилось в ребра, отсчитывая секунды. Раз. Два. Три.

Справа, из подвала, ударили. Очередь прошла по ногам бегущего рядом бойца. Он не вскрикнул — просто рухнул лицом в грязь, будто споткнулся. Я не остановился. Нельзя. Остановка сейчас — смерть для всех.

— Гранату в подвал!

Кто-то из замыкающих метнул черный ребристый шар. Взрыв ухнул глухо, под землей. Из вентиляционной шахты выбило облако серой пыли. Стрельба оттуда прекратилась.

Мы влетели в дверной проем аптеки. Внутри было темно и сыро. Под ногами хрустело стекло витрин, смешанное с упаковками лекарств, которые уже никому не помогут.

— Чисто, вход! — крикнул я, водя стволом по углам.

— Чисто! — отозвалось эхо за спиной.

Тот, кого я снял первым выстрелом, лежал у кассы. Мальчишка ведь, лет двадцать. Грудная пластина бронежилета расколота, под ней — мокрое месиво. Винтовка валялась рядом. Обычный автомат, старый, потертый. Такой же инструмент, как у меня.

Сверху, через пролом в потолке, посыпалась штукатурка. Они были там. Прямо над нами.

— Потолок! — крикнул я, но было поздно.

Ствол просунулся в дыру в перекрытии. Очередь ударила сверху вниз, вслепую. Пули высекали искры из кафельного пола. Мы рассыпались по углам, вжимаясь в стены.

Ситуация дрянь. Они держат лестницу, они над нами. Выбивать их оттуда честно — положить половину группы.

Честно мы воевать не будем.

— Второй, заряд на несущую! — я указал на колонну в центре зала. Бетон там был изъеден временем и сыростью, арматура торчала наружу ржавыми ребрами.

Боец кивнул без вопросов и подбежал, лепя брикет пластида прямо на оголенный металл.

— Готово!

— Отход в коридор!

Мы выкатились в служебное помещение. Грохнуло так, что с потолка посыпалась штукатурка кусками размером с кулак. Здание дрогнуло. Бетон заскрипел.

Вопли наверху смешались с грохотом. Пол второго этажа ушел вниз вместе с теми, кто там сидел.

— Зачистка!

Мы вернулись в зал. Пылевая завеса стояла плотной стеной, тепловизор в шлеме расцвечивал её зелеными и красными пятнами. Куча обломков посередине шевелилась.

Кто-то кашлял в пыли. Хрипло, надрывно.

Я шагнул вперед, держа винтовку у плеча. Из-под бетонной плиты выбирался человек. Весь серый от пыли, контуженный, он пытался нащупать оружие. Не нашел. Поднял на меня глаза. Белки ярко выделялись на грязном лице.

Взгляд был бессмысленный. Он смотрел сквозь меня, застыв в той самой секунде падения.

Палец дважды дёрнул спуск.

— Контроль, — бросил я.

Бойцы двигались среди обломков, добивая выживших. Никакой жестокости. Никакой злости. Простая логика. Раненый враг за спиной — это опасность. Мы не могли позволить себе такое.

Я переступил через торчащую арматуру. Мой ботинок с сухим треском раздавил пластиковую фигурку. Кто-то носил её как талисман?

Слева мелькнуло движение. Дверь подсобки.

Я развернулся корпусом, уходя с линии огня. Выстрел из темноты прожег воздух там, где секунду назад была моя голова. Щеку обдало жаром.

Вход в подсобку был узким. Гранату тратить не хотелось — осталось мало.

— Выходи! — крикнул я. — Жить будешь!

Ложь. В плен мы не берем. Некуда вести, нечем кормить. Но он мог поверить. Надежда — глупая штука.

Тишина. Потом шорох.

— Пошел ты! — голос молодой, срывающийся.

Я стиснул зубы.

Подошел к стене сбоку от двери. Гипсокартон, обшитый дешевым пластиком. Тонкий. Я знал планировку таких зданий. За этой стеной — угол, где он, скорее всего, сидит, направив ствол на дверь.

Поднял винтовку. Представил силуэт сидящего человека. Нажал на спуск.

Пули легко прошили перегородку. Раз, два, три, пять. Веер огня на уровне груди сидящего.

За стеной вскрикнули, что-то тяжелое упало. Потом — звук, похожий на бульканье.

Я выбил дверь ногой.

Он лежал на боку, прижимая руки к животу. Кровь толчками выходила сквозь пальцы, черная в полумраке. Глаза смотрели на меня с ужасом и обидой. Как будто я нарушил правила игры. Как будто стена должна была его спасти.

— Вода… — прошептал он.

Я опустил ствол, смотря на него.

— Чисто, — сказал я в рацию.

Выстрел в голову поставил точку. Милосердие — единственное, что я мог ему дать.

Группа стягивалась в зал. Дыхание у всех тяжелое, с хрипом. Фильтры не справлялись с бетонной пылью.

— Потери? — спросил я, меняя магазин. Пальцы двигались привычно, на ощупь находя подсумки.

— Минус один. «Связной», — отозвался пулеметчик. Он сидел на обломке стены, стирая грязь с лица рукавом. — Остался на улице.

Я кивнул. Связной. Веселый парень, любил травить анекдоты. Я даже не знал, как его зовут по-настоящему. И теперь уже не узнаю.

Снаружи снова начала нарастать стрельба. Враг перегруппировался. Мы разворошили муравейник, и теперь муравьи злятся.

— Уходим, — скомандовал я. — Через задний двор. Двойками. Я замыкаю.

Мы двинулись к выходу. Война продолжалась. Мы выиграли этот бой, убили десяток людей, потеряли одного своего. Равноценный обмен? Статистика скажет «да». Память промолчит. Просто еще одна зарубка.

Очередной коридор, очередной пролом в стене. Серые руины смыкались над головой, как своды склепа. Небо в прорехах крыш давило на плечи не хуже полной выкладки.

Я шел последним, постоянно оборачиваясь. Прицел сканировал темноту позади. Ствол винтовки был горячим — тепло пробивалось даже через перчатки.

«Еще один день», — подумал я. Всего лишь еще один день, который нужно пережить.

Впереди, в проеме выхода, показался свет. Тусклый, дневной. Мы выбирались из каменного мешка. Но чувство тревоги не отпускало. Наоборот, оно скручивалось в животе холодным узлом. Слишком легко мы ушли. Слишком охотно они дали нам прорваться.

Я проверил гранаты. Одна. Мало.

Взгляд скользнул по спинам бойцов впереди. Усталые, ссутуленные фигуры в грязном камуфляже. Живые. Пока живые.

Мы вышли из тени арки в серый, пыльный свет двора-колодца. Воздух дрожал над нагретым бетоном. Слишком тихо для сектора, где еще час назад работала артиллерия.

Я поднял кулак. Группа замерла. Подошвы перестали шуршать по крошеву кирпича.

Мой взгляд метался по пустым глазницам окон девятиэтажки напротив. Третий этаж — чисто. Пятый — выбитая рама, темнота. Седьмой — подозрительная тень. Или тряпка, или стрелок.

— Чисто? — шепот в гарнитуре. Голос молодого, шедшего вторым номером.

Я не ответил. Я слушал.

Ветер гонял обрывок газеты по асфальту. Шурх-шурх. Шурх-шурх. Где-то далеко, на окраине, ухали минометы, но здесь, в центре каменного мешка, царило безмолвие кладбища.

Шаг. Еще шаг.

Мысок моего ботинка коснулся крышки канализационного люка. Металл звякнул.

И тогда двор взорвался.

Всё случилось до омерзения буднично. Боец, шедший впереди меня, с позывным «Студент» — дернулся. Голова мотнулась назад.

Тело рухнуло секундой позже. Тяжело, мешком, без попытки выставить руки.

— Контакт! Двенадцать часов!

Я упал на колено за остов сгоревшей легковушки, вжимая приклад в плечо. Мир сузился до прорези прицела и серых стен.

Пули крошили бетон в полуметре от меня. Крошка брызнула в лицо, царапая кожу, но я даже не моргнул. Рефлексы работали быстрее мысли.

— Подавить верхние этажи! Живо!

Автоматы залаяли с флангов. Пулеметчик, залегший у стены арки, дал длинную очередь по пятому этажу. Пули впивались в темноту окон, выбивая облака штукатурки.

Я видел, как Студент лежит посреди двора. Открытое пространство. Смертельная зона.

Он лежал неудобно, подвернув ногу. Из затылка на серый бетон натекала густая, почти черная лужа. Она расширялась толчками, пульсируя в такт последним ударам сердца.

Сто сорок два.

Цифра просто вспыхнула в голове.

Счетчик щелкнул. Барабан провернулся.

— Командир! — крик сзади. — Он живой? Надо вытащить!

Я перевел взгляд на тело. Левая рука Студента судорожно скребла асфальт. Пальцы сгибались и разгибались, царапая камень. Ногтей не было видно под слоем грязи.

Это была агония. Мозг умер, а тело еще не поняло.

— Отставить, — сухо бросил я.

— Но он шевелится!

— Отставить! — рявкнул я, давая одиночный по подозрительному блику на седьмом этаже. — Он двухсотый. Работаем!

Выстрел. Отдача толкнула плечо. Гильза дзынькнула о капот машины.

Я знал, что мои люди сейчас ненавидят меня. Чувствовал их взгляды спиной, сквозь бронежилет. Они видели скрюченные пальцы товарища. Они хотели сдохнуть героями. Броситься под пули, потащить.

И лечь рядом с ним.

Снайпер ждал именно этого. Вторая пуля уже сидела в патроннике, ожидая спасателя.

Я снова посмотрел на Студента. Секунда. Всего одна секунда.

Его пальцы замерли. Рука обмякла. Лужа крови добралась до брошенного шлема, огибая его, как черная река огибает камень. В этой крови отражалось свинцовое небо.

Спи, — подумал я. — Твоя война кончилась. Наша продолжается.

Внутри, где-то под ребрами, что-то царапнуло. Тонкая, острая игла вины. Я знал это чувство. Если позволить ему разрастись, оно сожрет тебя изнутри, превратит в дрожащий кусок мяса, неспособный нажать на спуск.

Силой воли я запихнул его поглубже.

— Смена позиции! — скомандовал я, перекатываясь к углу здания. — Пулемет — заградительный! Уходим дворами!

Мы бежали. Гнулись к земле, перепрыгивали через битый кирпич и арматуру. Я слышал тяжелое дыхание бойцов, слышал лязг амуниции.

Никто не оглянулся.

Война жрала время и людей с одинаковой жадностью.

Мы влетели в один из подъездов, выбивая плечами рассохшиеся двери. Внутри было сыро и темно. Осыпавшаяся штукатурка хрустела под ногами.

— Проверка! — выдохнул я, прижимаясь к стене.

— Второй — цел.

— Третий — цел.

— Четвертый — порядок.

Голоса хриплые. В них — страх и злость. Злость на врага, злость на меня. Это хорошо. Злость помогает выжить.

Я прислонился затылком к холодному бетону стены. Руки не дрожали. Автомат лежал в ладонях как влитой. Но во рту стоял отчетливый медный привкус.

Сто сорок два человека. Целая рота призраков, марширующая в моей голове.

Я закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями.

«Надо было…» — проскочила предательская мысль.

«Нет», — жёстко оборвал я сам себя.

Есть приказ. Есть задача. И выживший отряд, который нужно ещё довести до точки эвакуации. А мертвым уже все равно.

Я открыл глаза.

— Двигаем, — сказал я. Мой голос прозвучал ровно.

На площадке третьего этажа я остановился у пролома в стене. Отсюда был виден тот самый двор.

Маленькая, изломанная фигурка в грязном камуфляже осталась там. Одинокая точка на сером фоне.

Внутри брони, которой я сковал свою душу, появилась новая трещина. Тонкая, как волос. Едва заметная. Но я чувствовал, как она расходится под давлением, пропуская внутрь холод.

Усталость накатила волной. Мышцы всё ещё могли выдержать суточный марш, но в самой основе заскрипело иное чувство.

«Сколько еще?» — спросил я в пустоту лестничного пролета.

Ответа не последовало. Только где-то наверху, под самой крышей, завывал ветер, похожий на плач ребенка.

Я поправил ремень автомата. Пальцы привычно проверили предохранитель.

Я вышел в длинный и тёмный коридор третьего этажа. Ветер гулял свободно, гоняя по полу обрывки обоев и какой-то пластиковый мусор.

Мне не приходилось задумываться о том, как ставить ногу, чтобы не хрустело стекло. Шесть лет посреди боевых действий превратили эти движения в безусловный инстинкт, такой же естественный, как дыхание.

Впереди показался просвет. Выход на балкон или то, что от него осталось. Ботинок опустился на кусок штукатурки. Мягкий хруст прозвучал как выстрел.

И тогда мир моргнул.

Сначала была вспышка. Она ударила наотмашь, лишая мир объёма. Белая, выжигающая сетчатку, стирающая тени и контуры. Она заполнила собой всё пространство, не оставив места для воздуха.

Потом пришел звук. Сквозь кости черепа, ударил прямо в мозг. Зубы клацнули друг о друга, и я почувствовал, как крошится эмаль.

Земля ушла из-под ног. В прямом смысле. Меня подбросило, закрутило, швырнуло назад, как сломанную куклу.

Время словно растянулось.

Я видел, как мимо визора проплывает кусок бетонной плиты. Медленно, словно в густой смоле. Видел трещины на нем, торчащий ржавый прут. Видел пыль, которую выбило из стен — она висела в воздухе неподвижным серым туманом.

Потом спина встретилась с препятствием.

Стена.

Удар вышиб остатки воздуха из легких. Я услышал хруст. Сухой, противный звук, похожий на то, как ломают сухую ветку. Бронепластина на спине треснула, вминаясь в позвоночник, или это сам позвоночник решил сдаться — в тот момент разницы уже не было.

Попытка вдохнуть окончилась вспышкой боли. Острой, горячей, рвущей. Словно внутри провернули зазубренный нож. Сломаны ребра. Минимум два. Возможно, пробито легкое.

«Вставай», — скомандовал я себе.

Тело не ответило.

Сигнал от мозга ушел в пустоту. Ноги я уже не чувствовал. Они были где-то там, внизу, но связь оборвалась. Словно кабель перерезали. Руки ощущались ватными. Правая лежала под неестественным углом, автомат валялся в метре от нее. Черный, матовый, бесполезный.

Пыль оседала. Медленно, хлопьями, засыпая все серым пеплом. Сквозь звон в ушах начало пробиваться что-то еще. Стук. Влажный, ритмичный.

Тук. Тук. Тук.

Кровь. Густая, теплая жижа наполняла рот. Она текла из носа, возможно — из ушей. Я сплюнул, но вместо слюны на бетон выплеснулся красный сгусток.

Визор треснул. По диагонали, через все поле зрения, бежала паутина трещин. Индикаторы интерфейса мигали красным, требуя внимания.

«Критическое повреждение брони».

«Множественные травмы».

«Введение стимуляторов… Ошибка. Системный сбой».

Да заткнись ты.

Я попробовал пошевелить пальцами левой руки. Получилось. Слабо, едва заметно, но пальцы скребанули по бетону. Это хорошо. Возможно, шея цела.

Но холод уже был здесь. В животе, в груди, он расползался ледяными щупальцами по венам. Холод потери крови.

Зрение начало сужаться. Края картинки темнели, расплывались, теряли четкость. Серый бетон становился черным. Оставался только маленький круг света в центре — там, где висела пыль в луче солнца, пробившемся через пролом.

Надо доложить. Нужно сказать парням. Сказать, что сектор… что сектор перекрыт.

Смешно.

Почему-то стало смешно. Шесть лет. Шесть гребаных лет я бегал от смерти. В подвалах Рейна, в горящих полях под Киевом, в руинах Москвы. Я пережил артиллерию, снайперов, химию, голод. Я хоронил друзей и учил новобранцев, которые умирали через неделю.

А поймала она меня здесь. В безымянном коридоре, в городе, названия которого уже нет на картах. От банальной растяжки или шального снаряда.

Странно, но страха не было. Была усталость. Огромная, тяжелая, как бетонная плита. Мне больше не нужно бежать. Не нужно проверять каждый угол. Не нужно считать патроны.

Можно просто лежать.

Когда глаза совсем закрылись я увидел не окружающую меня пыль. Я увидел пар.

Белый, густой пар, поднимающийся от железной кружки.

Память подбросила картинку, четкую до рези в глазах. Сегодняшнее утро, которое казалось далеким, как другая эпоха. База в подвале универмага. Я сижу на перевернутом ящике из-под 5.45. Холодно. Изо рта идет пар.

На ящике стоит кружка. Старая, эмалированная, со сколом возле ручки — там виден черный металл под белой краской.

В кружке — кофе. Растворимый, дешевый, горький как хина. Сахар уже месяц как кончился, но это не имело значения.

Он был горячим. Я грел руки об этот металл. Чувствовал тепло сквозь тактические перчатки с обрезанными пальцами.

От него тянуло чем-то забытым. Домом. Утром. Жизнью.

Я поднес кружку к губам. Собирался сделать глоток. Первый, самый вкусный, обжигающий.

Но завыла сирена. «Тревога! Группа Мороза — на выход!»

Я поставил кружку обратно на ящик. Аккуратно, чтобы не расплескать.

«Допью, когда вернемся», — подумал я тогда.

Обещание самому себе. Маленькое, глупое обещание.

Сейчас, лежа на холодном бетоне с раздробленной спиной, я жалел только об этом. Не о стране. Не о невыполненном приказе. Не о том, что не попрощался с кем-то важным.

Я жалел лишь о кофе.

Он ведь остынет… да уже остыл, наверное. Никому не нужный.

Глупо.

Светлое пятно моргнуло и погасло.

Звон в ушах начал стихать, удаляясь куда-то далеко-далеко, словно поезд уходил в тоннель. Боль ушла следом за ним. Тело растворилось. Ничего.

Сначала вернулся звук.

Ритмичный. Монотонный. Острый, как игла, втыкающаяся в барабанную перепонку.

Пииип. Пииип. Пииип.

Звук раздражал. Он требовал внимания, вытягивал из спасительного небытия в реальность, к которой я не был готов. Я попытался отмахнуться, но руки не подчинились. Сигнал ушел в пустоту и растворился где-то в районе плеч.

Затем пришло осязание.

Холод. Спиной чувствовалась твёрдая поверхность, покрытая чем-то гладким и скользким. Металл. Холодный металл под лопатками.

Я попытался сделать вдох.

Грудная клетка отозвалась тяжестью, словно на ней лежал мешок с песком. Воздух ворвался в лёгкие со свистом, обжигая горло химическим привкусом.

Кашель скрутил тело. Каждое сокращение диафрагмы отдавалось тупой пульсацией в затылке.

Я заставил веки подняться. Они весили тонну. Ресницы слиплись от засохшей слизи.

Мир ворвался в глаза размытым пятном. Я моргнул. Ещё раз. Слезы выступили в уголках глаз, смывая муть.

Картинка обрела резкость.

Надо мной нависал потолок. Не бетонные плиты с торчащей арматурой. Не закопчённая штукатурка подвалов. Металл. Тёмный, клёпаный металл, уходящий ввысь, переплетённый жилами толстых кабелей и трубок. Они змеились, пульсировали, как живые. Где-то высоко вращались лопасти вентиляторов, перемалывая воздух с низким, утробным гулом.

Где я?

Память подсунула последний кадр: вспышка, удар, полёт. Я должен быть мёртв. Или в плену. Или в полевом госпитале, если парни успели вытащить.

Но полевые госпитали точно не могут так выглядеть.

Попробовал приподнять голову. Шея заскрипела, мышцы натянулись тугими канатами. Движение далось с трудом, словно гравитация выросла вдвое.