Звездные Войны: Архитектор Плоти

Плоть — это истина. Металл — это лишь костыль для слабых, жалкая иллюзия могущества, обреченная на ржавчину и неизбежный распад.

Эта мысль пульсировала в моем угасающем сознании, пока искусно синтезированный нейротоксин медленно, но неотвратимо разрушал мою нервную систему. Я лежал на холодном, органически выращенном полу своей главной лаборатории в Священном Бандалонге, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Надо мной с кинжалом, пропитанным ядом, возвышался Лицедел мое собственное творение, идеальный биологический инструмент, чья генетическая программа была изящно взломана кем-то из моих политических конкурентов. Черты лица убийцы текли и менялись, словно разогретый воск, переходя от облика покорного слуги к насмешливой гримасе неизвестного врага.

Я не чувствовал страха. Страх удел повенги, неверных чужаков, цепляющихся за свои ничтожные, одноразовые жизни. Для меня, истинного Мастера Бене Тлейлаксу, познавшего Великий Замысел и тайны аксолотлевых чанов, смерть была не более чем технической паузой. Очередной перезагрузкой перед пробуждением в новом теле гхолы.

Мое дыхание остановилось. Токсин окончательно парализовал диафрагму. Я использовал последние секунды активности умирающего мозга не для паники, а для искреннего восхищения точностью яда. Синтезированный на основе вытяжки из желез песчаной форели и усиленный сложными алкалоидами, он действовал безупречно.

“Прекрасная работа, — холодно констатировал мой разум, пока зрение затягивала непроглядная кровавая пелена. — Они повредили моторные функции, но оставили сознание кристально чистым, чтобы я мог в полной мере осознать свое поражение. В следующем воплощении мне придется перестроить свои синапсы, добавив врожденный иммунитет к этой группе ингибиторов”.

Я закрыл глаза, погружаясь во тьму, и вознес безмолвную молитву Богу Тлейлаксу. Смерть была неотъемлемой частью жизни мастеров Тлейлаксу, привычной рутиной. Каждый мастер обязан иметь несколько запасных лабораторий для подобных ситуаций. Я ждал знакомого, почти успокаивающего чувства растворения. Ждал теплой амниотической жидкости аксолотлевого чана, ждал медленного, выверенного возвращения памяти в новом, генетически безупречном сосуде.

Но вместо благостной тьмы и мягкого шепота жрецов меня встретил всепоглощающий огонь.

Это был не метафорический свет перерождения, а разрывающий нейроны сенсорный шок. Тьма раскололась, осыпав мое обнаженное сознание градом осколков чужих эмоций, звуков и запахов. Вместо питательного раствора я почувствовал едкий, сухой воздух, обжигающий непривычно маленькие легкие. Вместо гармонии перестроенной плоти — чудовищную, пульсирующую боль в затылке, словно мне в череп с размаху забили раскаленный металлический гвоздь.

Попытка мысленно оценить повреждения натолкнулась на неожиданную преграду.

Я был в этом теле не один.

В тесном, неразвитом пространстве разума билось другое сознание. Крошечное. Испуганное. Хрупкое, как тончайшее стекло. Сознание восьмилетнего ребенка, переполненное хаотичными образами красных песков, сверкающего металла, рева реактивных двигателей и строгих окриков на гортанном, грубом языке. Он не умел защищаться, не владел техниками разума, не контролировал сознание. Мальчика звали Тор. Он принадлежал к клану Ордо. И он умирал от тяжелейшего отека мозга после падения на каменный пол тренировочной арены.

Решение пришло быстро. Конфликт двух разумов был мгновенным и абсолютно безжалостным. Ребенок инстинктивно попытался защититься, обрушив на меня, незваного гостя, волны ужаса и агонии. Для любого обычного человека такой ментальный удар стал бы причиной мгновенного сумасшествия, полного распада личности. Но я не был обычным человеком. Я — Мастер Тлейлаксу, чья психика веками тренировалась выдерживать сложнейшую интеграцию чужих воспоминаний и конструировать целые геномы силой мысли.

С холодным, механическим равнодушием хирурга, вскрывающего подопытного, я обрушился на разум мальчика. Я не стал с ним договариваться, не стал искать симбиоза. Я знал, к чему могло привести промедление или сиюминутная слабость в данной ситуации. В лучшем случае, созданием второй личности на основе мальчишки, в худшем, дроблением моего собственно Я, которое бы пришлось долгое время собирать по крупицам.

Без жалости, без угрызений совести. Я его поглотил. Как хищная бактерия безжалостно пожирает слабую клетку, я разобрал личность Тора Ордо на базовые фрагменты. Страх ребенка был отсечен и уничтожен. Его воспоминания, языковые матрицы, знания об этом странном мире, врожденные рефлексы — все это было аккуратно каталогизировано и жестко встроено в мою собственную ментальную архитектуру. Процесс ассимиляции занял микросекунды субъективного времени, но физическое тело отреагировало на это чудовищным спазмом.

Я распахнул глаза и тут же зашелся в мучительной судороге. Тело, которое я только что захватил, горело заживо. Температура поднялась до критических значений, липкий пот градом катился по бледному лицу. Сердце мальчика, не привыкшее к такой бешеной активности нейронов, заколотилось с частотой более ста восьмидесяти ударов в минуту, грозя вот-вот разорвать грудную клетку. Слабые мышцы сводило неконтролируемой судорогой.

“Глупая, нетренированная плоть, — пронеслась в голове брезгливая мысль. — Биологический мусор. Сосуд, совершенно не готовый к величию”.

Я должен был немедленно взять контроль, иначе это хрупкое тело умрет от острой сердечной недостаточности прямо сейчас, и тогда моя душа окончательно сгинет в пустоте. Отбросив панику, я обратился к техникам прана-бинду - древнему, отточенному тысячелетиями искусству тотального контроля над собственной нервной системой.

Вдох. Задержка. Выдох.

Я направил свое сознание глубоко внутрь, методично сканируя каждый орган. Печень работала на пределе возможностей, отчаянно пытаясь вывести токсины, образовавшиеся из-за обширного некроза тканей в поврежденном затылке. Надпочечники бесконтрольно, панически выбрасывали в кровь лошадиные дозы кортизола и адреналина. Усилием воли, словно перекрывая физические клапаны, я пережал нервные импульсы, идущие к железам. Заставил гладкую мускулатуру кровеносных сосудов расшириться, принудительно снижая артериальное давление до приемлемых значений. Силой мысли безжалостно подавил кричащие сигналы болевых рецепторов, изолировав очаг пульсирующей боли в затылке в отдельный, строго контролируемый сектор мозга. Дыхание стало глубоким, размеренным и ритмичным. Лихорадка начала медленно, неохотно отступать. О полном выздоровлении речи не идет, но по крайней мере в ближайшее время тело не умрет.

Только полностью стабилизировав биохимию своего нового, жалкого тела, я позволил себе обратить внимание на внешний мир.

Я лежал на неестественно жесткой медицинской койке. В нос ударил резкий, тошнотворный запах химических антисептиков и синтетической бакты, грубых, искусственных молекул, которые раздражали мое тонкое обоняние своей топорной, неестественной геометрией. Но то, что я увидел прямо перед собой, заставило мое недавно успокоенное сердце вновь сбиться с ритма. На этот раз от чистой, неконтролируемой, ненависти.

Надо мной, тихо и мерзко гудя сервомоторами, парил медицинский дроид. Металлический панцирь, безжизненно мигающие фоторецепторы и пучок многосуставчатых стальных манипуляторов, сжимающих гипошприцы.

Машина. Мыслящая машина.

Для любого жителя этой нелепой вселенной дроид серии 2-1B был символом спасения, вершиной медицинской помощи. Но для меня он был воплощением абсолютного зла, богомерзкой мерзостью, нарушающей главный, непререкаемый закон бытия. Глубоко укоренившийся в генах каждого истинного тлейлаксу священный страх и жгучая ненависть к искусственному интеллекту, кровавое наследие Великого Батлерианского Джихада, вспыхнули во мне с невероятной, ослепляющей силой.

“Не создавай машину по образу и подобию человеческого разума!» — гласила священная заповедь, выжженная на подкорке моей души. И здесь, прямо перед моими глазами, эта кощунственная ересь тянула ко мне свои холодные металлические щупальца, намереваясь ввести в мою плоть какую-то синтетическую, отравляющую дрянь.

Паническая атака накрыла меня с головой, пробив даже хваленую защиту прана-бинду. Я не боялся смерти, я принял ее как старую знакомую, но сама мысль о прикосновении бездушного механизма к моему телу вызывала у меня физическую, выворачивающую наизнанку тошноту. Я резко дернулся, перекатываясь на самый край узкой койки. Мышцы, еще не привыкшие к мгновенным приказам моего изощренного разума, отозвались тупой слабостью. Координация подвела, детское тело оказалось слишком неуклюжим, и я с глухим стуком рухнул на холодный решетчатый пол, безнадежно запутавшись в проводах диагностических датчиков.

— Пациент Тор Ордо. Недопустимый уровень физической активности. Настоятельно рекомендуется немедленный возврат в горизонтальное положение для введения успокоительного препарата, — произнесла машина скрипучим, абсолютно лишенным интонаций вокодером, медленно поворачивая ко мне свои стеклянные окуляры.

Я судорожно отполз к стене, тяжело и хрипло дыша. Мой взгляд, полный ярости, метнулся по комнате, и первоначальный ужас мгновенно сменился глубоким, леденящим душу отвращением.

Эта комната была склепом. Склепом торжествующей мертвой материи. Металлические, серые стены, лишенные даже малейшего намека на органический рост, теплоту или биологическую эстетику. На массивном верстаке у противоположной стены лежали куски тусклого серого металла - мандалорская броня из бескара. Рядом покоились энергетические ячейки, полуразобранный бластер и грубые инструменты для плазменной сварки. Всюду господствовала примитивная геометрия мертвых углов и безжизненных, бесчувственных сплавов.

Из свежепоглощенной памяти убитого мной Тора всплыло четкое понимание этого места. Мандалор. Планета помешанных на войне фанатиков. Они искренне презирали слабость плоти, добровольно заковывая себя в тяжелые панцири из бескара, бездумно заменяя свои живые органы кибернетическими имплантами, слепо полагаясь на механизмы, чтобы хоть как-то компенсировать свое жалкое генетическое несовершенство.

“Повенги. Грязные, слепые животные, — с бесконечным презрением подумал я, чувствуя, как детские губы кривятся в недетском, хищном оскале. — Они отвернулись от истинного Бога. Они истово молятся кускам железа, навсегда забыв, что только плоть может достичь истинного, божественного совершенства”.

Я посмотрел на свои новые руки. Маленькие. Слабые. Кожа покрыта нелепыми ссадинами. Подкожный жир распределен неравномерно, мышцы рыхлые. Генетический код этого тела, судя по примитивным реакциям метаболизма, был до краев полон мусорных последовательностей и наследственных уязвимостей. Это была тюрьма, худшая из всех возможных для Мастера биологии.

Но я был Зейдлем. Мастером Бене Тлейлаксу. А мой народ славился двумя вещами: абсолютной, непревзойденной гениальностью в манипуляциях с плотью и бесконечным, пугающим терпением.

“Я выживу, — твердо решил я, медленно, цепляясь за стену, поднимаясь на непослушные ноги. Я не сводил враждебного, пронзительного взгляда с тихо гудящего дроида. — Я очищу этот грязный мир от машинной скверны. Я перестрою это ничтожное тело, клетка за клеткой, вырезая каждую слабость. Я создам свои собственные аксолотлевые чаны в этих мертвых пещерах. И я заставлю этих высокомерных дикарей в металлических шлемах преклонить колени перед истинной, неудержимой силой эволюции”.

Но реальность не собиралась следовать моим желаниям. Сейчас я был отчаянно слаб. Мне нужна была защита. Мне нужна была безупречная маскировка. И что более важно, мне нужно было время. Время, чтобы исправить то недоразумение, в котором оказался.

В философии Тлейлаксу это называлось Тарикат — священный обман. Высочайшее искусство носить любую, самую мерзкую маску, говорить любую ложь, убедительно изображать любые требуемые эмоции перед неверными, сохраняя кристальную чистоту своей веры глубоко внутри. Чтобы выжить среди этих помешанных на чести и войне дикарей, я должен стать одним из них. Я должен стать идеальным мандалорцем, слиться с их культурой, пока не наберу достаточно сил и знаний, чтобы стать их богом.

За пределами комнаты раздались тяжелые, размеренные шаги. Характерный лязг металла о металл. Дверь с громким шипением разъехалась в стороны, и на пороге возникла массивная, закованная в броню фигура.

Вэлор Ордо. Отец мертвого Тора.

Мой разум мгновенно активировал биологический процессор, переведя восприятие в режим тотального биометрического анализа. Я не смотрел на Вэлора так, как испуганный сын смотрит на отца. Я безжалостно препарировал его взглядом.

Мужчина был облачен в темно-зеленую броню, густо покрытую глубокими царапинами, сколами и черными ожогами от бластерных попаданий. Тяжелый шлем-ведро с характерным Т-образным визором он небрежно держал под мышкой правой руки. Его грубое, обветренное лицо было наискось пересечено старым, отвратительно сросшимся шрамом, тянущимся от левого виска к массивному подбородку - след от скользящего удара виброклинком, как тут же услужливо подсказала поглощенная память Тора. Жесткие волосы коротко острижены по-армейски, на висках проступает ранняя седина.

Но меня совершенно не интересовала его эстетическая внешность. Меня интересовала исключительно его физиология.

Я зафиксировал мгновенное расширение его зрачков при виде «сына», стоящего на собственных ногах - верный признак резкого выброса окситоцина и дофамина. Облегчение. Пульсация сонной артерии на открытой, уязвимой шее воина быстро замедлилась с девяноста до семидесяти пяти ударов в минуту. Мощные мышцы челюсти, до этого напряженно сжатые, слегка расслабились. Левая рука, инстинктивно покоившаяся на потертой рукояти тяжелого бластера на бедре, безвольно опустилась. Микроскопические, едва заметные подергивания уголков губ с головой выдавали сдерживаемую эмоциональную реакцию, которую местный строгий культурный код категорически запрещал выставлять напоказ.

Он любит этого ребенка. Он прочно привязан к нему своими примитивными, животными инстинктами размножения и защиты потомства. Это прекрасный, невероятно надежный рычаг давления.

— Пациент Тор пришел в сознание, Вэлор Ордо, — безжизненно, механически констатировал медицинский дроид. — Наблюдается сильная дезориентация и агрессивное отторжение медицинской помощи.

Вэлор сделал два тяжелых шага в комнату, небрежно бросив свой шлем на стол рядом с инструментами. Металл громко звякнул, заставив меня внутренне скривиться от отвращения.

— Тор, — голос мужчины был хриплым, низким, словно рокочущим из самой глубины широкой грудной клетки. Он говорил на мандо'а - грубом, лающем наречии, которое я теперь, благодаря памяти носителя, понимал так же безупречно, как свой родной язык Тлейлаксу. — Ты напугал весь клан, ad'ika. Лекари в один голос твердили, что твой череп треснул и ты долго не протянешь. Старейшины думали, ты навсегда останешься пускающим слюни овощем или к утру присоединишься к предкам.

Чужая память подсказывала, что это привычный образ общение Вэлора. Я точно знал, как именно нужно реагировать. Тарикат пришел в действие, гладко и безукоризненно.

Усилием воли я заставил свое сердце забиться чуть быстрее, создавая легкую аритмию и симулируя искреннее волнение. Ослабил жесткий контроль над капиллярами лица, позволяя крови отлить от щек, создавая идеальный эффект болезненной бледности и шока. Чуть согнул колени, мастерски имитируя мышечную слабость, и позволил своим плечам жалко поникнуть.

— Я... — голос восьмилетнего ребенка прозвучал жалко, тихо и надломленно, безупречно соответствуя разыгрываемой ситуации. Я чуть прищурился, словно защищаясь от слишком яркого света, и дрожащей рукой дотронулся до затылка, изображая внезапный приступ острой боли. — Я не помню... Моя голова. Там все словно горит.

Вэлор в один широкий рывок пересек разделявшее нас расстояние и тяжело опустился на одно колено прямо передо мной, оказавшись со мной на одном уровне. От него резко пахло застарелым потом, едким оружейным маслом и спекшейся чужой кровью. Я титаническим усилием подавил естественное желание брезгливо отшатнуться от этого концентрированного коктейля нечистот. Грубая, покрытая жесткими мозолями рука бывалого воина легла на мое хрупкое детское плечо.

— Ты упал, Тор, — гораздо мягче, чем я ожидал от этого дикаря, произнес Вэлор, внимательно заглядывая мне прямо в глаза. Я позволил своим зрачкам оставаться слегка расширенными, достоверно изображая посттравматическую дезориентацию. — В тренировочном круге. Девчонка Бо-Катан из клана Крайз подсекла тебя грязным приемом. Ты не успел сгруппироваться и наотмашь ударился затылком о край каменной платформы. В этом нет никакого позора, просто очень плохая удача. Удар был невероятно сильным.

Мой мозг, работающий с холодностью суперкомпьютера, мгновенно проанализировал полученную информацию. Сильный удар. Тяжелая травма мозга. Это же абсолютно идеальное, неопровержимое прикрытие для любых грядущих изменений в моем характере, моторных функциях, привычках или поведении. “Я ничего не помню из-за травмы” - универсальный, непробиваемый щит от любых неудобных вопросов старейшин. Полная амнезия и логичная перестройка нейронных связей после повреждения дадут мне абсолютную свободу действий.

— Память... я ничего не помню, — прошептал я, медленно поднимая на Вэлора глаза, полные искусственно сгенерированной, искренней растерянности и детского страха. — Я помню твое лицо. Помню свое имя. Но все остальное... все как в густом тумане. Как будто я теперь совершенно другой человек. И этот... этот дроид... — я вытянул дрожащий палец в сторону парящего 2-1B, вкладывая в этот жест абсолютно настоящую, не наигранную ненависть Тлейлаксу. — Убери его. Умоляю. От него пахнет мертвечиной. Я не хочу, чтобы эти холодные машины меня трогали.

Вэлор криво усмехнулся, и уродливый шрам на его лице причудливо изогнулся. В его темных глазах на мгновение мелькнуло явное, теплое одобрение. Мандалорцы, как я уже понял, глубоко уважали тех, кто не доверяет бездушным механизмам больше, чем своим собственным инстинктам и плоти.

— Хорошо сказано, ad'ika. Железка уже сделала свое дело. Грубо залатала твои раны, пока ты спал. Дальше мы справимся сами. Клан Ордо никогда не держится за дроидов, когда в жилах течет горячая кровь.

Вэлор небрежно махнул закованной в перчатку рукой, с силой нажимая сенсорную панель на стене. Медицинский дроид послушно, беззвучно уплыл в скрытую нишу, которая тут же с лязгом закрылась тяжелой бронированной створкой. Я почувствовал, как колоссальное напряжение, стальным обручем сковывавшее мой позвоночник, немного спало. Одной омерзительной проблемой стало меньше.

— Ты отлежишься в постели еще пару дней, — тоном, совершенно не терпящим никаких возражений, приказал Вэлор, кряхтя поднимаясь на ноги. Броня на нем привычно лязгнула. — Потеря памяти - это временно. Твой молодой мозг обязательно восстановится. Ты - истинный Ордо, а у нас самые крепкие черепа в секторе. Когда будешь полностью готов, мы вернемся в круг. Ты должен будешь доказать всем этим шакалам, что падение не сделало из тебя труса.

— Не сделало, — твердо и коротко ответил я. И в этот единственный раз я не лгал ни единым словом. В моем детском голосе прозвучала такая холодная, взрослая уверенность, заставившая Вэлора на секунду замереть и очень внимательно, с тенью недоумения посмотреть на меня. Он явно уловил пугающее несоответствие между моим хрупким, изломанным телом и стальным, безжалостным тоном, но, как и ожидалось, списал это на пробуждающийся после травмы истинный дух воина.

— Отдыхай, Тор. Я прямо сейчас сообщу матери, что ты наконец очнулся. Она молилась предкам не переставая два дня кряду.

Вэлор круто развернулся на каблуках, подхватил свой тяжелый шлем и размеренной, тяжелой поступью солдата вышел из отсека. Металлическая дверь зашипела, надежно отрезая комнату от внешнего коридора.

Оставшись в полном одиночестве, я мгновенно, как по щелчку тумблера, сбросил маску слабого, напуганного ребенка. Мое лицо полностью разгладилось, превратившись в бесстрастную, непроницаемую маску сосредоточенности. Я выпрямил ссутуленную спину и снова активировал жесткий контроль прана-бинду, дотошно проверяя ток крови и состояние внутренних органов. Затылок еще тупо пульсировал, но контролируемая регенерация клеток уже началась. Мне потребуются огромные объемы питательных веществ. Много качественных белков и редких аминокислот. Я должен буду в кратчайшие сроки найти способ изменить диету этого слабого тела, тайно вводя в нее мощнейшие катализаторы роста, которые мне придется синтезировать из местной, примитивной органики.

Я медленно подошел к грубому столу, на котором лежала броня. Холодный, тускло мерцающий в искусственном свете бескар. Я провел кончиками пальцев по глубоко поцарапанной поверхности тяжелого нагрудника. Металл предсказуемо не отвечал. В нем абсолютно не было жизни. Не было божественного потенциала к изменчивости, к адаптации, к бесконечной эволюции, к истинному совершенству. Он был мертв в момент своей ковки в горниле, и останется таким же мертвым до самого скончания времен.

“Вы трусливо прячете свою врожденную хрупкость под толстыми слоями железа, — холодно подумал я, и мои мысли текли плавно и смертоносно, как концентрированная кислота по стеклу. — Вы до одури боитесь боли. Вы боитесь радиации пустоты. Вы боитесь бластерного огня. И вы наивно надеетесь, что эта кустарно обработанная мертвая руда защитит вас от гнева вселенной. Какие же вы слепцы”.

Я брезгливо отдернул руку от брони, словно от прокаженной, гниющей плоти.

“Я никогда не стану заковывать себя в эту тяжелую мертвечину. Я сам выращу совершенную, непробиваемую броню прямо под своей кожей. Я сделаю свои кости в десятки раз прочнее вашего драгоценного бескара. Я создам такие нейротоксины, которые превратят ваши легкие в кровавый пепел гораздо быстрее, чем вы успеете хотя бы нажать на спусковой крючок ваших примитивных лазеров. Я — Мастер Тлейлаксу. Я — истинный архитектор самой жизни. И этот огромный, хаотичный мир... этот бесконечный галактический зверинец, до краев полный нераскрытых генетических тайн... станет моей величайшей, непревзойденной лабораторией”.

Мальчик по имени Тор Ордо подошел к небольшому зеркалу из гладко отполированного металла, грубо вмонтированному в стену. Оттуда на меня смотрело неестественно бледное, осунувшееся детское лицо с темными, пугающе проницательными глазами. Взгляд этих глаз был невероятно древним. В них больше не было ни капли детской невинности, ни слепой, праведной мандалорской ярости. В них отражалась бесконечная, холодная бездна научного фанатизма, готового ради достижения высшей цели вскрыть и препарировать саму эту галактику.

Я чуть заметно улыбнулся своему новому отражению, и эта улыбка больше походила на голодный оскал хищника, почуявшего кровь.

Игра только началась. И я собирался в ней победить, даже если для этого мне придется переписать само понятие жизни в этой вселенной. Клетка за клеткой.