Звездный маг

Снег скрипел под валенками так громко, что Андрей невольно оглядывался - не крадётся ли кто следом. Глупость, конечно. Кто станет ходить за четырнадцатилетним пацаном по лесу в такой мороз? Но лес был особенный. Шиченгский лес умел молчать так, что в этом молчании слышалось всё: скрип смолы в стволах, шорох снега, срывающегося с лап елей, далёкий стук дятла. И собственное дыхание, превращающееся в белые клубы пара.

Андрей шёл напрямую, срезая угол между школой и домом. Тропа была натоптанная, зимняя, надёжная. Он прошёл бы ею с закрытыми глазами - сто раз ходил, тысячу. Портфель оттягивал плечо: учебники по алгебре и физике, тетрадки, измятый «Техника - молодёжи» с роботами на обложке. Мать велела идти по дороге, но дорога петляла три километра, а через лес - всего полтора. К тому же, Серёга Кудрин с дружками могли караулить у клуба. После того как Андрей обозвал его балбесом на географии, Серёга пообещал «поговорить». А говорить Серёга умел кулаками - здоровый был, как лось.

Небо над головой уже темнело, хотя было только четыре часа. Декабрьский день на Севере - что птичий вздох: вспорхнул и исчез. Но сегодня что-то было не так. Обычно к этому времени небо наливалось густой чернотой, и звёзды проступали одна за другой, как дырки в прожжённой ткани. А сегодня...

Сегодня небо горело.

Андрей остановился на опушке, запрокинул голову. Северное сияние он видел не раз - здесь, на шестьдесят второй параллели, оно было обычным делом. Зеленоватые занавеси, колышущиеся призраки, бледные фосфорические волны. Красиво, но как-то холодно, отстранённо. А это...

Это было как костёр. Как пожар. Как будто кто-то разлил по небу расплавленное золото и поджёг.

Багровые и малиновые всполохи метались над лесом, переплетаясь в невероятные узоры. Изумрудные змеи сплетались в косы, раскручивались, взмывали к зениту. А там, в самой вышине, полыхало что-то фиолетовое, почти чёрное - такой фиолетовый бывает только в глубоких синяках. И всё это двигалось, дышало, пульсировало. Казалось, небо стало живым.

- Батюшки... - выдохнул Андрей.

В школе на уроке физики Павел Иванович объяснял: северное сияние - это заряженные частицы от Солнца, которые сталкиваются с атмосферой. Магнитное поле Земли направляет их к полюсам. Ионизация. Свечение. Всё просто, всё понятно. Физика, а не волшебство.

Но то, что творилось сейчас над головой, никак не хотело укладываться в скучные формулы. Это было слишком ярко. Слишком быстро. Слишком... злобно?

Андрей мотнул головой, прогоняя дурацкую мысль. Какое, к чёрту, «злобно». Северное сияние не может быть злобным. Оно просто есть. Физика.

Он пошёл дальше. Лес поглотил его, и краски неба померкли - прорывались только красноватые блики между ветвей. Стало темнее. Тропа петляла между деревьями, обходя заснеженные кусты и валежник. Вот и ручей. Зимой он промерзал насквозь, и Андрей не раз ходил здесь, даже летом перепрыгивал - ручей был узкий, не шире метра.

Сейчас он лежал под толстым слоем снега, и только небольшая ложбинка выдавала его присутствие. Тропа шла прямо по нему - снег утоптан, надёжно. Андрей сделал шаг. Ещё один.

И тут небо полыхнуло так, что стало светло, как в полдень.

Андрей дёрнулся, вскинул голову - и одновременно перенёс вес на правую ногу. Хруст был тихим, почти вежливым. Словно кто-то надломил сухую ветку. А потом мир провалился.

Нога ушла вниз, за ней - вторая. Портфель больно врезался в спину. Андрей успел только вскрикнуть - и ледяная вода обожгла его так, что на мгновение показалось: он упал в кипяток.

Воздух выбило из лёгких. Инстинкт заставил вдохнуть - и в рот хлынула вода. Солёная от крови, которую прикусил язык. Ледяная. Живая.

Утону. Я утону здесь, в дурацком ручье, в полутора километрах от дома, под северным сиянием.

Мысль была на удивление спокойной. Почти отстранённой. Руки скребли лёд, ноги дёргались, портфель тянул вниз. Вода была всего по грудь - ручей-то мелкий, - но он не мог нащупать дно. Валенки увязли в иле, ноги не слушались.

Мама найдёт меня завтра утром. Или Серёга Кудрин найдёт и обрадуется, что не придётся бить.

Паника пришла позже. Сначала был холод - такой, что перехватило дыхание. Потом судороги. А потом - страх. Не просто страх смерти. Страх унизительной, глупой смерти в ручье, о которой напишут в районной газете двумя строчками: «При невыясненных обстоятельствах утонул школьник Андрей Розанов. Родителям выражаем соболезнование».

- НЕТ!

Крик вырвался сам, с последним воздухом в лёгких. Андрей выбросил руки вперёд, пытаясь схватиться за край льда.

И тогда это случилось.

Из ладоней ударило что-то. Не свет - не было вспышки. Не звук - не было хлопка. Просто... волна. Волна чего-то горячего, плотного, реального. Как будто из груди вырвалось что-то, пронеслось по рукам и выплеснулось в воду.

Лёд вокруг него треснул. Не просто треснул - взорвался. Осколки полетели в стороны. Вода закипела - в прямом смысле слова закипела. Пошли пузыри, появился пар. Полынья расширилась до двух метров в диаметре.

Андрей не понял, что произошло. Да ему было некогда понимать. Инстинкт кричал: выбирайся, пока тепло не ушло. Он выкинул руки на край льда - теперь он не крошился под пальцами, - подтянулся, извернулся, вывалился на снег. Портфель оторвался, ушёл под воду. Наплевать. Он пополз, дрожа всем телом, оставляя за собой мокрый след. Пять метров. Десять. Добрался до ствола старой сосны, прижался к ней спиной.

Дрожь была такая, что зубы стучали, как трещотка. Штаны и куртка покрывались ледяной коркой на глазах. Руки не чувствовали пальцев. Но он был жив. Жив!

Андрей посмотрел на полынью. Над водой стоял густой пар, подсвеченный багровым сиянием. Вокруг полыньи - следы взрыва льда, острые осколки торчали, как зубы. А из воды всё ещё поднимались пузырьки, хотя температура-то градусов пять, не больше. Откуда кипяток?

Он поднял руки перед лицом. Обычные руки. Мокрые, красные от холода, трясущиеся. Никаких ожогов. Никаких следов... чего? Того, что он выпустил?

Я ничего не выпускал. Это лёд был гнилой. Провалился, забился в панике, осколки разлетелись. Всё.

Но объяснение не клеилось. Гнилой лёд в декабре? При минус двадцати? Да здесь льду месяц, как стоять до апреля. И откуда пар? И почему вода была горячей - он чувствовал это в последние секунды, когда вылезал. Горячей!

Я сошёл с ума. Или умер, и это такая странная смерть.

Но холод был слишком реальным для смерти. И небо над головой - всё ещё полыхающее, безумное, чужое - было слишком реальным.

Надо было идти. Срочно. Иначе замёрзнет здесь, под этой сосной, и всё равно умрёт.

Андрей заставил себя встать. Ноги подогнулись, пришлось опереться о ствол. Голова кружилась. Небо плясало над головой, и на мгновение ему показалось, что там, в вышине, в этих фиолетовых завихрениях, что-то смотрит на него. Что-то огромное и безразличное. Что-то, что заметило его - маленькую точку внизу - и удивилось.

Бред. Сотрясение мозга. Двигай, Розанов.

Он пошёл. Сначала медленно, потом быстрее. Дорогу знал наизусть. Тело работало на автопилоте - налево у большого камня, направо у трёх берёз, прямо вдоль просеки. Мороз сковывал одежду, превращая её в панцирь. Но он шёл. Шёл, потому что останавливаться было нельзя.

Огни посёлка появились минут через двадцать. Окна домов светились жёлтым и оранжевым - тёплым, живым, человеческим. Андрей едва не заплакал от облегчения.

Дом был рядом. Одноэтажный, деревянный, с резными наличниками. Калитка. Крыльцо. Дверь.

Он влетел внутрь, и тепло накрыло его, как одеяло.

- Андрюш! - мать вскочила из-за стола, уронив вязание. - Господи, что с тобой?!

Она бросилась к нему, начала стаскивать обледеневшую куртку. Андрей хотел сказать, что всё в порядке, что просто оступился, что ничего страшного. Но язык не слушался. Он только смотрел на свои руки.

Обычные руки. Синие от холода. Трясущиеся. Без следов ожогов.

Что я такое сделал?

Мария Петровна стащила с него мокрые валенки, завернула в одеяло, усадила у печки. Суетилась, причитала, грозилась больше не пускать одного через лес. Растирала руки и ноги спиртом. Заварила липовый чай с мёдом. Обычная мать. Обычный вечер.

А за окном полыхало небо.

И в груди у Андрея, под рёбрами, билось что-то новое. Что-то, чего вчера ещё не было. Тёплое и пугающее одновременно.

Он сидел у печки, пил обжигающий чай и смотрел на свои ладони.

И не понимал, кем он стал в этот день.

Наверное, никто из них - ни мать, ни он сам - не знали тогда, что через сорок лет эти руки будут сдерживать флот инопланетных захватчиков где-то у орбиты Марса.

А пока был только декабрь 1985-го, полынья в ручье, которая к утру покроется льдом, и северное сияние, полыхающее над тайгой.

Как предупреждение.

Как обещание.

Как начало.