Звёзды, пламя и сталь. Книга 4

Я вышел из раздевалки и двинулся ко входу на арену. И, стоило мне только покинуть внутренние помещения, как в уши ворвался гул людских голосов, резкие гудки фанатских дудок и прочий шум, который стоит над большим стадионом во время важных матчей. Яркий свет Латоти ударил в глаза.

Я немного сбавил шаг, чтобы успеть рассмотреть трибуны и саму арену. Когда я окажусь на ней, то времени глазеть по сторонам, боюсь, уже не будет.

Ну, что сказать… Все было построено с умом. Весь комплекс представлял из себя крытый прозрачным пластиком колизей. То есть, места зрителей располагались рядами по стенам огромной воронки, которая, расширяясь, поднималась вверх, покуда не упиралась в перекрытия.

Ну а внизу была сама арена — то самое место для драки, засыпанное мелким белым песочком. Интересно, а насколько твердо это покрытие? Я, конечно, смогу на любом грунте нормально двигаться, но всё равно…

Хотя, что это я? Узнаю же не позже, чем через минуту.

Несколько мгновений у меня ушло на то, чтобы окинуть взглядом публику и оценить её. Большинство, следует отметить, были одеты очень богато. Женщины были сплошь красивы. Ну, при таких деньгах это было совсем не удивительно. А тут собрались люди, в большинстве своём вовсе не бедные…

Косметическая медицина в Содружестве неуклонно развивалась и деньги могли сейчас из любой дурнушки сделать королеву красоты — только плати…

Но сегодня все эти люди и прочие разумные собрались тут, чтобы увидеть кровавое, первобытное зрелище.

Они будут наблюдать, как два здоровых мужика будут стараться разбить друг другу головы тяжёлыми тупыми предметами.

Ну да, сражаемся-то мы утяжелёнными боевыми посохами. Тяжёлыми и тупыми, да… И в живых останется только один.

Этот павиан, Пхукунци, сегодня утром мне об этом сообщил, кривя свою харю в угрожающей гримасе.

Я, собственно, этого и ожидал, но не удержался от того, чтобы сказать ему — смерть его меня вовсе не опечалит, а напротив, сделает немного богаче.

Среброволосая красавица, что в этот момент стояла в паре метров от нас, громко фыркнула. Она этим, видимо, пыталась показать, что надеждам моим сбыться не суждено и кровь моя сегодня впитается в белый песок.

Я не удержался и подмигнул ей, мол, посмотрим, чья возьмёт и заработал ещё один взгляд. Взгляд, исполненный ненависти и жажды моей смерти — как можно более болезненной, я так думаю…

Но вот я сделал очередной шаг, и вместо шершавых плит, которыми был вымощен проход, ощутил под ногой песок. Ну, здравствуй, Арена.

Я, вроде как ступил в круг, но трибуны на мое появление никак не отреагировали. То есть шум, конечно, немного изменился, мне показалось, что он даже немного притих. Но ничего похожего на приветственные крики не было и в помине.

Ну да, меня тут не знают, и воспринимают, как не более, чем очередную жертву, чьи мозги скоро разлетятся во все стороны.

Я стоял, щурясь на солнце, которое заливало песок своим сиянием через прозрачный пластик перекрытий, и разглядывал трибуны.

И тут раздался оглушительный рёв. Многие повскакали с мест, приветствуя своего чемпиона, чёрного качка Пхукунци. Он молодцевато прыгнул на арену, потрясая над головой пудовыми кулаками и начал исполнять какой-то сложный танец — боевой, не иначе.

Пару минут он купался в волнах восторга своих болельщиков и скалился в людоедской улыбке.

Я смотрел на это вот всё и постепенно настраивал себя на то, чтобы отсечь все ненужные звуки и сосредоточиться на приближающейся схватке.

Ко мне откуда-то сзади подбежал мальчишка, одетый в униформу, и сунул в руки боевой укороченный посох — палку из крепкого дерева, около ста тридцати сантиметров длиной и сечением сантиметра три. Укороченный боевой посох.

Он был ещё и утяжелённым, то есть середина была высверлена и залита свинцом. Если таким получить по голове — то мало не покажется…

Но вот на середину арены вышел судья, и скомандовал подойти. И я и мой оппонент двинулись к нему с разных сторон и застыли метрах в пятнадцати друг от друга, на равном расстоянии от судьи.

Тот посмотрел сначала на меня, потом на Пхукунци.

После чего сделал пару шагов назад и широко махнул рукой сверху вниз. И крикнул одно короткое слово:

— Бой!

Песок на арене был сахарно белым, мелким, без камней и посторонних включений. Словно его сквозь сито просеивали.

Целый день он впитывал тепло красного карлика Латоти, и теперь щедро отдавал его обратно волнами дрожащего марева, в котором плавились очертания трибун Колизея Меан-Ка.

Воздух гудел. Он гудел от криков, гудков и визга, стрекота трещёток и от выплёскиваемых толпой эмоций — эти изнеженные аристократы, генетические денди, нувориши и миллионеры с лихорадочным блеском пресыщения в глазах жаждали увидеть, как горячая кровь бойцов прольётся на арену и сделает песок из белого розовым.

Они жаждали зрелища. Яростного, громкого зрелища. Они хотели захлёбываться адреналином и ощутить, как растворится в пространстве душа проигравшего после его смерти.

И их любимец — Бонгади Пхукунци был идеальным убийцей. Мощным, безжалостным, неудержимым.

Они знали это и были уверены, что он не обманет их ожиданий и на этот раз.

Пхукунци стоял шагах в пятнадцати от меня, и даже на таком расстоянии он казался порождением иной, чудовищной физики.

Его мускулатура была не просто развита; она выглядела как насильно внедренная в человеческую форму броня из полированного черного обсидиана. Каждый мускул, каждая связка были вылеплены в гипертрофированном, почти карикатурном совершенстве.

Генмод «Титан». Дорогой биомод для гладиаторов. Бонгади дышал своей необъятной грудью, походившей на кузнечные мехи ровно и размерено. Он был совершенно спокоен, а короткий боевой посох смотрелся в его руках как зубочистка.

Мой собственный посох, заботливо отшлифованный до бархатной гладкости, был чуть тяжелее, чуть длиннее, чем это было необходимо. Я сам попросил устроителей об этом, указав нужные мне размеры. На силу удара это никак не влияло. Просто оружие, которое использовали Джоре, и навыки работы с которым я изучил, немного отличалось от традиционного посоха. Но судьи сочли, что эти отступления от стандарта вполне допустимы.

Глаза Пхукунци были лишены всякой мысли. В них плескалось лишь холодное презрение и уверенность хищника, видящего перед собой дичь. Он был уверен, что без труда сломает меня и тонким слоем размажет по арене. Трибуны были на его стороне. Имя «Бонгади!» катилось по чаше колизея, ударяясь о купол-экраны, где его лицо — идеальная маска ярости — повторялось в десятках ракурсов. На тотализаторах за него давали 1 к 1,25. За меня — 1 к 3. Темная лошадка. Не пойми кто.

Для тех, кто бесновался на трибунах, это лишь добавляло перчинки. Они ждали, что моя кровь скоро с шипением прольётся на горячий песок…

Не успел ещё судья покинуть арену, как раздался голос Пхукунци:

— Смерть! — проорал он и крик этот разнёсся окрест, заставив публику на мгновение умолкнуть. Его голос был рокочущим, низким. И этот его крик прозвучал, как эхо камнепада в тесном ущелье.

Он считал, что вынес мне приговор. Но у меня было своё мнение на этот счёт.

Бонгади не стал тратить время на то, чтобы понять мой уровень. Он не принял боевую стойку. Он просто двинулся на меня. Не бегом, а мощной, неспешной поступью, заставляющей песок хрустеть и подаваться под его тяжелыми ступнями. Он не собирался финтить. Он шел давить. Сокрушать. Ломать.

Он шёл убивать.

Я не стал спешить, и принял нейтральную стойку. Держал оружие перед собой, конец посоха направлен на противника, вес равномерно распределен на обе ноги. Мой разум не был пуст. Он был подобен поверхности озера, отражающей всё, но равнодушной к отражениям. Я видел каждую песчинку на его одежде, видел, как под кожей играют мускулы. И фиксировал взглядом микроскопическую задержку в движениях. На его правом бедре был старый, залеченный, но не забытый мышечный надрыв. Тот самый нюанс, о котором говорил Бо́бер. И я сегодня собирался это тоже использовать, если подвернётся случай. Мне нужно было добыть победу. Ну, и выжить, само собой.

Он атаковал. Атаковал молниеносно, со скоростью броска боевой змеи-телепата, что разводят аграфы в своих серпентариях.

Его посох свистнул, описывая короткую дугу. Целью этого коварного удара была моя голень. Он бил, одновременно доворачивая бёдра, делая свой, и без того сильный удар ещё более сокрушительным. Таким ударом он, наверное, мог бы сломать хребет носорогу.

Я и не пытался блокировать. Это значило бы принять на себя всю его силу, а сила его была поистине чудовищна. В этом отношении, похоже, я здорово его недооценил. Ни на одной из тех записей, что я успел посмотреть, он не демонстрировал ни такой скорости, ни такой мощи. Надо быть осторожнее…

Сдвинувшись чуть-чуть назад, я позволив кончику его посоха пройти в сантиметре от цели. Поверхностью кожи я ощутил хлопок воздуха, разорванного движением его посоха…

И тут же моя опорная нога предательски подломилась из-за коварного пси-удара, и я потерял контроль над своим телом. Значит Доминатор перехватил управление и как раз сейчас нейтрализует последствия постороннего воздействия, выводя меня из-под удара. Ну да, моё тело элегантно совершило кувырок назад.

Таким образом, я разорвал дистанцию вместо того, чтобы брякнуться на задницу, подставляясь под смертельный удар.

В глазах оппонента мелькнуло удивление, впрочем, мгновенно сменившееся яростью. Он не привык, чтобы от его атак так играючи уходили. Тем более, что он, судя по всему, готовился именно к этому моменту — когда его союзницы обеспечат ему наилучшие условия для победного удара. Но я таки ушёл.

Пхукунци сделал широкий шаг вперёд, его посох сменил траекторию, и теперь это был уже восходящий удар, нацеленный мне в подбородок.

Я снова отступил, легко скользя по песку, словно тень.

Мощь моего оппонента была ослепительна, но предсказуема. Каждый удар — это демонстрация превосходства, проявление грубой силы. В этом не было изящества, в этом не было тактических изысков — только стремление сломать, подавить и уничтожить.

Еще несколько раз чёрные женщины, скрывавшиеся среди публики, пытались подставить меня. Но Доминатор свёл на нет все их старания.

Вообще-то, пси атаки продолжались почти до самого конца, но постепенно слабели — то ли от усталости, то ли от безнадеги. И Доминатор наловчился нейтрализовывать это воздействие даже не прибегая к акробатическим трюкам.

А Пхукунци продолжал наседать. Посох в его руках свистел, рисуя смертельные узоры.

Арварец пытался бить меня по голове, по ребрам, по рукам. Пробовал выбить оружие из моих рук.

Я ускользал, парировал легкими, отводящими касаниями, используя его же импульс против него самого. Мой посох был не дубиной, а продолжением руки, живым, гибким существом. «Посох — это не палка, — говорилось в наставлениях мастеров расы Джоре. — Это река. Она обтекает препятствие, но точит камень».

А публике, что заполняла трибуны, хотелось крови, сломанных костей и криков боли. Им не нужен был этот балет. Им нужна была бойня. И они начали скандировать: «Бон-га! Ди! Бон-га! Ди!». Призывая своего любимца проявить свои лучшие качества и растоптать этого труса.

Ну, разумеется, если я очертя голову не бросаюсь под удары этой гориллы, то кто я в их глазах, как не распоследний трус?

И он услышал их. Его атаки стали еще яростнее и ещё грубее. Теперь он, нанося удары, одновременно издавал резкие крики, пытаясь не столько достать меня посохом, сколько сокрушить мою психику.

А я продолжал уходить, читая его как открытую книгу. Атака справа, два быстрых тычка, удар снизу…

Он был силен, быстр, но… Но его ритм был однообразен и предсказуем, как щелчки метронома.

Наверное, пришло время его немного одёрнуть. А то он прёт на меня, как шагающий танк… Совсем страх потерял, хочу сказать.

Пхукунци занес посох для мощного вертикального удара. Прямо-таки по классике.

Вся его масса, вся ярость была вложена в это движение. Идеальный момент.

И поэтому, вместо того чтобы отступить, я совершил резкий выпад вперед. Сделав подшаг, нанёс тычковый удар концом посоха ему в грудину.

Этот удар не был смертельным, к сожалению. Было бы здорово, конечно, разделаться с этим бугаём одним ударом. Но он здоровый бычара, и этого явно недостаточно. Но это был очень чувствительный, точечный выброс силы — и эффект был налицо.

Пхукунци захрипел, глаза его вылезли из орбит от боли и неожиданности. Он отшатнулся, впервые за весь бой нарушив размеренность своей тяжкой поступи и непроизвольно схватился за грудь.

На трибунах на секунду воцарилась ошеломленная тишина, а затем колизей взорвался возмущенным гулом. Фаворит был ранен. Кем-то неизвестным. Кем-то, кто даже не вспотел.

Я видел, как изменился его взгляд. Презрение сменилось животной, слепой яростью. И… страх. Тоненькая заноза страха вонзилась в его сознание. Он наконец понял, что перед ним не дичь, а охотник.

Я улыбнулся ему, глядя сквозь него. Словно бы его уже и нет. И он понял, что это значит.

С этого момента бой изменился. Пхукунци перестал играть на публику. Он забыл о зрелищности, перестал становиться в красивые позы. Теперь он хотел только одного — моей смерти любой ценой.

Его атаки стали не столько мощнее, сколько опаснее. Он начал использовать финты, пытаясь обмануть, заставить меня ошибиться. Он бил по ногам, пытаясь подсечь, лишить подвижности. Он пытался захватить мой посох, полагаясь на свою чудовищную силу захвата.

Но гнев — плохой советчик. Он затуманивает разум, делает движения резкими и предсказуемыми.

А я продолжал свой танец. Уход, парирование, контратака. Я бил его по рукам, по запястьям, по ключицам. Мои удары были быстрыми, точными, как укусы змеи. Они не ломали кости, но причиняли боль.

И количество этих мелких травм постепенно переходило в качество. Несмотря даже на то, что регенерация у него работала на полную.

Но, как оказалось, именно регенерация у него была очень так себе. Он явно отдавал предпочтение силе и скорости. А каждый мой удар — это капля, точащая камень его уверенности.

Я ранил его еще раз — он пропустил резкий прямой удар по рёбрам в области сердца. Бонгани крякнул, и воздух с натужным свистом вышел из его лёгких. Он отступил на два шага, и в его глазах я впервые увидел не ярость, а расчет. Первую, робкую попытку мыслить. Но с этим он явно опоздал.

Пхукунци изменил тактику. Он перестал атаковать в лоб. Он начал кружить, пытаясь зайти сбоку, а то и сзади. Он использовал свою массу, чтобы теснить меня, пытаясь прижать к краю арены. Прижать к энергетическому барьеру, соприкоснувшись с которым можно было заработать серьёзную травму. Песок летел из-под его ног, а дыхание стало тяжелым и хриплым.

Я же пока дышал ровно. И это от него тоже не ускользнуло.

Трибуны же, почуяв настоящую борьбу, затихли. Теперь это было не развлечение. Это было противостояние. Силы против техники. Грубой мощи против отточенного искусства. Ставки на тотализаторе поползли. Коэффициент на меня упал до 1 к 5. Значит, продолжается приток ставок на Пхукунци, а на меня ставить может уже и вовсе перестали.

Похоже, публика решила, что мне конец.

Ну, а я, в свою очередь, пожалел, что не догадался оставить хоть небольшую сумму, чтобы ещё нарастить ставки.

Мой оппонент сделал выпад, имитируя удар в голову, но в последний момент опустился на одно колено и провел сметающий удар мне по ногам. Я успел подпрыгнуть буквально в последний момент — кончик его посоха чиркнул по подошве моей обуви. Приземляясь, я едва увернулся от следующей атаки — горизонтального удара, который был нацелен в висок. Воздух засвистел у моего уха.

Он поднялся, и мы замерли на мгновение, сверля друг друга взглядами. Пот стекал по его лицу ручьями, смешиваясь с кровью из царапины на скуле, которую он, видимо, получил от рикошета своего же посоха.

Я тоже начал чувствовать усталость. Каждое парирование, каждый уход отнимали колоссальную энергию. Всего один пропущенный удар мог оказаться для меня последним.

Пхукунци понял, что сила не работает. Что ярость не работает. И в его глазах зажегся новый огонь — холодный, методичный. Он вспомнил, что он чемпион. Что он не просто бык на арене. Он — мастер.

Но так ведь и я не пальцем деланный…

Противник снова попёр на меня, но теперь его движения были экономны и выверены. Теперь он старался не растрачивать силы зря. Бил коротко, резко, точно.

Судя по тому, что он начал целиться в мой посох, он таки решил обезоружить меня. Крепкое дерево трещало под его ударами. Бонгани использовал свою массу, наступая и заставляя меня тратить силы на защиту.

Он поймал мой посох в блок и с совершенно нечеловеческой силой начал его выкручивать. Древесина застонала. Я почувствовал, как мои запястья немеют от напряжения. Я не мог с ним тягаться, пусть даже мой показатель силы уже перевалил за пятьсот пунктов. У этого павиана силы всё равно было больше…

Мне ничего не оставалось, как поддаться его движению. Я сделал шаг вперед и в сторону. Он, не ожидая такого, чуть не потерял равновесие и вынужден был отпустить захват. Я резко дернул посох на себя, и мы снова разошлись.

Усталость давила. Мускулы горели огнем. Но я видел, что и противник устал. Его могучая грудь ходила ходуном, а удары потеряли былую резкость. Мы достигли точки, где уже решало даже не мастерство, а воля. Жажда жизни против жажды победы.

И тогда я подумал, что пора бы уже и заканчивать. Как говорилось в наставлениях Джоре: «Победа — это не убийство. Это реализация своей правды. Смерть врага — лишь сопутствующие обстоятельства, не более того».

Я изменил ритм боя. Теперь я не сколько отступал, сколько контратаковал. Мои атаки стали жестче, агрессивнее. Я бил, заставляя противника ставить блоки.

Я бил по его посоху, по его рукам, по плечам. «Тук-тук-тук». Как дятел. Каждый удар был точным, болезненным. Я выводил его из равновесия, не позволял собраться.

Ошеломленный этой переменой, Пхукунци начал сдавать. В его глазах читалось недоумение. Откуда у этого щуплого белого человека столько силы? Откуда столько решимости?

Я провел комбинацию. Сначала — сметающий удар по руке, потом тычок в корпус, и наконец просто толчок. Противник первые два удара отбил, хоть и с трудом. Но, когда я, войдя в клинч, просто толкнул его, он отшатнулся, потеряв на мгновение ориентацию.

Это было то, чего я и добивался. Его посох на мгновение опустился, открывая верхнюю линию защиты.

Мир замедлился. Гул трибун превратился в отдаленный шум прибоя. Я видел только цель. Горло. Основание черепа.

И вложил в удар всю свою силу, всю свою волю.

Каждая клетка моего тела передала частичку своей энергии, чтобы сделать этот выпад неотразимым. Вращательное движение бедрами, импульс, идущий от самой земли, от ступней, через расслабленное, но собранное тело, в кончик посоха.

В наставлениях этот приём носил пышное название — «Императорский Удар».

Мой посох просвистел, описывая короткую, невероятно быструю дугу. Пхукунци даже не успел среагировать. Дерево со страшной силой обрушилось на его горло. Раздался глухой, влажный хруст, который, наверное, было слышно даже на верхних ярусах колизея.

Глаза Пхукунци, еще секунду назад полные ярости и страха, остекленели. Руки разжались, и посох с глухим стуком упал на истоптанный песок.

Сам он постоял еще мгновение, огромный, могучий, страшный…, а затем медленно, как огромное дерево, поверженное упорным лесорубом, начал крениться.

Он рухнул на колени, а потом упал безвольно ничком.

Бонгани Пхукунци лежал у моих ног без движения, а из его широко открытого рта медленно вытекал тёмно-красный поток… И песок арены жадно впитывал его кровь. Кровь проигравшего.

Тишина.

Несколько мгновений абсолютной, оглушительной тишины.

А потом трибуны взорвались.

Это был не восторг. Это был шок. Ужас. Неверие. Их идол, их непобедимый чемпион, был мертв. Убит одним точным ударом. Убит темной лошадкой, чьего имени они даже не знали.

Я стоял над его телом, чувствуя дрожь в руках и леденящую пустоту внутри. Эйфории не было. Была лишь усталость и горький привкус исполненного долга. Я поднял голову и посмотрел на ослепшие экраны, где еще секунду назад бушевало лицо чемпиона. Теперь они были пусты.

Я даже не понял, когда это судья успел оказаться рядом со мной. Он поднял мою руку и по колизею разнёсся его многократно усиленный голос:

— Победитель Алекс Князев! — но его почти сразу заглушил рев толпы, который наконец обрел направление — теперь он был обращен ко мне. Это был рев отчаяния проигравших миллионы и рев восторга тех немногих, кто сорвал куш на тотализаторе. Я, кстати, тоже стал заметно богаче. Осознал этот отрадный факт именно тогда, когда трибуны среагировали на слова судьи…

Я оглядел посох врага, теперь лежащий у меня под ногами, словно простая палка. Он был цел, но покрыт зазубринами и следами от страшных ударов. Вытерев об одежду трупа, я воткнул его в песок рядом с телом. Это знак моей победы…

Тут у меня появилось странное чувство, словно вот-вот кто-то невидимый нанесёт удар. Медленно оглядев трибуны, я увидел источник этого чувства и улыбнулся черной женщине с серебряными волосами. Она не сдалась. И по-прежнему хотела увидеть мою смерть.

Затем я развернулся и пошел к выходу с арены, не оглядываясь на ревущую толпу. Бой и был окончен. Зрелище состоялось.

От автора