Звезды в пустоте не мерцают

По экранам на пульте медленно ползло полотно спектрограммы сигнала с внешних антенн, испещренное яркими точками всплесков. Как всегда — ничего, кроме равномерного на всех частотах белого шума. По сути, тишина в эфире на грани чувствительности приборов.

Собственно, и в рубке поста наблюдения станции «Эхо-1» тоже царила тишина — мозг давно научился подсознательно отбрасывать шум работы системы вентиляции, равномерное гудение питающих модулей, легкую вибрацию вращения «бублика» искусственной гравитации и едва различимый свист накачки конденсаторов усилителя.

Елена привычно откинулась в кресле, планшет наблюдателя на коленях, пальцы скользили по сенсорному экрану, перелистывая отчёты на мерцающем экране. За единственным иллюминатором висела непроглядная чернота, усеянная холодными точками звезд. Они медленно поворачивались, по мере вращения «бублика», но в целом казались мертвыми, как лист фотообоев за толстым бронированным стеклом, уже слегка затуманенным за четверть века взаимодействия с космической пылью.

Официально проект «Эхо» был закрыт пять лет назад, но вахта Елены продолжалась по инерции, заложенной в бюджет, или кто-то на Земле забыл отдать приказ об окончательном прекращении. Впрочем, на Землю и не тянуло. В отличие от прошлых, многочисленных, в десятки человек, экипажей станции «Эхо-1», Елена попала на вахту после тщательного отбора, который отсеивал всех, не способных к длительному одиночеству. Она оказалась самой подходящей на роль последнего одинокого наблюдателя в силу особенностей психики — высокофункциональной формы аутизма, очень заметного в детстве, но отступившего по мере взросления и благодаря маминым усилиям по социализации.

Эти перемены к лучшему, как говорила мама, были заметны окружающим, но не самой Елене. Внутри она не менялась, просто научилась мимикрировать в обществе, пусть и с трудом, не понимала, но запоминала эмоции других людей и находила в себе силы их имитировать. Труднее всего давалось поддержание зрительного контакта, но и с этим девочка научилась справляться ценой огромных эмоциональных усилий. Зато она легко и быстро сосредотачивалась на любой задаче, но с огромным трудом из нее выныривала, даже по завершении, и с внутренней болью переключалась с одной на другую. А уж незавершенные задачи в детстве доводили её до пугавших маму истерик, которые с не меньшей внутренней болью приходилось подавлять в подростковом возрасте, чтобы не шокировать окружающих.

Но главное — Елене с детства было очень трудно общаться и что-то менять. Ее лучшими друзьями были книги и единственная настольная игра «Цирк», где надо было кидать кубики и двигать фигурки клоунов и животных по клеточкам. Поле было рассчитано на несколько игроков, мол, кто быстрее доберется до финиша, преодолевая препятствия, отбрасывающие назад, но Елена никогда ни с сем в нее не играла, даже с мамой. Ей доставляло удовольствие погружаться в процесс, кидать кубики, и двигать вперед оранжевого верблюда из пластика, словно стирая вокруг себя внешний мир.

В детском саду Елена могла подолгу стоять у забора, глядя через прутья, как по дороге проезжают мобили, такси, роботы доставки, как спешат непонятно зачем и куда люди на движущихся тротуарах. Она могла на десять, а то и пятнадцать минут сосредоточиться на завязывании шнурков, пока не окрикнут, но потом придумала способ — завязывать шнурки не очень туго, чтобы можно было снимать и надевать обувь, не возясь с ними каждый раз. Мама несколько раз пыталась ей подсовывать обувь без шнурков, но это уже была слишком значимая, невыносимая для Елены перемена. Ей и со старой футболкой было расстаться трудно, намного труднее, чем с любым из людей, чего уж о форме обуви говорить.

Елена отложила планшет и сосредоточилась на испещренной звездами черноте за бортом станции. Это было в какой-то мере опасно, так можно было зависнуть на час или больше, пока о себе не напомнит голод или позыв в туалет. Но риск того стоил, это было чем-то похоже на игру в «Цирк», только не надо было кидать кубики и двигать фигурки — звезды исправно поворачивались сами, соблюдая четкие, физиологически приятные траектории, всегда одинаковые. Но внезапно, даже пугающе, одна звезда сверкнула, словно алмаз под лучом лазера. Елена несколько раз моргнула, она знала, что в вакууме свет не мерцает.

Хмыкнув, она решила, что даже ее мозг может устать от одиночества и однообразия, хотя именно одиночество и однообразие она ценила больше всего. Но через минуту одолели сомнения. Правда ли это усталость мозга? Может ли, действительно, ее мозг устать от того, к чему она всегда стремилась.

Елена не удержалась, и решила провести эксперимент — снова сосредоточила взгляд на той же звезде, намеренно не моргая. Секунда, другая, и ей почудилось, или она действительно заметила единственный скачок яркости, будто звезда на мгновение прикрыла веко, затем снова взглянула на неё. Елена отшатнулась от иллюминатора, как от неожиданного прикосновения в толпе, по спине пробежали мурашки. Одиночество на станции было абсолютным, самым приятным фактором, но сейчас она впервые почувствовала, что за ней наблюдают.

Прошло секунд десять, и первый шок сменился азартом исследования. Елена прислушалась к свои ощущениям. В первый миг они показались неприятными, как от общения с человеком, как от чужого взгляда, но стоило успокоиться, все изменилось. Это не ощущалось, как человеческое вмешательство, это больше походило на взгляд птицы с дерева.

Елена тряхнула головой, снова глянула в иллюминатор, но ничего не произошло. Возникло странное ощущение, что набитая звездами тьма на уровне каких-то невероятных эмоций отпрянула, сообразила, что напугала Елену, но не хотела этого, поняла ошибку и снова замерла в привычной ей неподвижности. Неожиданно для себя, и, наверное, впервые в жизни, Елена испытала стыд за свое действие, за то, что отшатнулась в момент столкновения, может быть, с чудом. С людьми такого не было никогда, их эмоции с какого-то возраста стали понятны, но не вызывали никакого ответа, кроме заранее разученных шаблонов. Тут же мерцание звезды, как некое подобие эмоции, показалось Елене совершенно нечеловеческими, как если бы её любимый оранжевый верблюд из полупрозрачного полимера подмигнул ей, а она испугалась бы и уронила его на пол.

-- Прости, -- вслух произнесла Елена, мысленно подняв и поглаживая оброненного верблюда.

Она вернула игрушку в коралловую шкатулку своих детских воспоминаний и успокоилась. Надо было заняться рутиной. Пришло время очередного сеанса передачи. Елена загрузила стандартный пакет данных в буфер передающей системы — двоичный код, таблицы элементов, схему двойной спирали ДНК. Идеальное, стерильное послание от идеального, стерильного человечества. Для идеальных, наверное, существ.

Елена невольно улыбнулась, впервые за пять лет осознав, насколько ироничной была ее функция на станции. Ей, аутистке, испытывавшей трудности в коммуникации с людьми, поручили коммуникацию с внеземным разумом. Но тут же мысль об иронии сменилась более продуктивной. Возможно, это как раз не просчет, не ирония, а замысел руководителей проекта. Ведь трудности в коммуникации у Елены были именно с людьми, а вот с травой, птицей, облаками или оранжевым верблюдом она могла вести беседы часами.

С тихим щелчком падения нагрузки пакет данных ушёл в никуда. Елена уже собиралась отключить передатчик, как её взгляд упал на диагностический экран. Процентовка загрузки процессора, обычно стабильная зелёная линия, дёрнулась и на графике появился крошечный, но отчётливый всплеск. Артефакт. Сбой в старом оборудовании. Часть пакета ушла искажённой.

Елина не стала это исправлять. Какой смысл? Все равно четверть века данные уходили в пустоту и никогда ничего не возвращалось обратно. Вместо этого она честно зафиксировала в бортовом журнале: «14:32. В исходящий пакет B-74 внесён артефакт из-за сбоя в процессоре маршрутизации. Ошибка не исправлена». И в этот самый момент на мониторе входящего сигнала, в вечном белом шуме, родился и погас крошечный, упорядоченный всплеск. Он длился долю секунды, но Елена успела его разглядеть. Узор этого всплеска показался до боли знакомым.

Она замерла, осторожно вглядываясь в экран. Стыд за испуг перед возможным чудом еще не улегся, и она в первые секунды большую часть сил тратила на то, чтобы случайно не вздрогнуть, если заметит на спектрограмме что-то из ряда вон выходящее. Но белый шум оставался белым шумом. Ни намёка на структуру.

-- Показалось, — прошептала Елена. — Ничего же не фиксировалось двадцать пять лет.

Она поняла, что шепчет сама себе в пустоте наблюдательного пункта и сомкнула губы.

Даже по логике, исходя из физики, ничего увидеть она не могла. Даже если там, за безднами вакуума межзвездных пространств кто-то есть, даже если этот кто-то разумен, радиосигналу потребуются десятилетия, чтобы добраться до адресата и вернуться.

Но её пальцы уже летали по клавиатуре, любопытство требовало пересмотреть запись последних секунд, хотя разум понимал — пустое. Запись пошла, и снова возникло ощущение некой упорядоченности. Хотя какая упорядоченность может быть в спектрограмме белого шума, представлявшей собой лишь искорки случайных всплесков на голубом фоне предела чувствительности?

Резко нахлынуло воспоминание. Десять лет, первая поездка с мамой на море. Яркое щекучущее удивление от масштабов открывшихся водных просторов. И голос. Море шептало, шелестело, поигрывая песком и галькой. Тот же белый шум, только не в эфире, а в акустическом спектре — случайные всплески звука на общем фоне предела чувствительности слуха. Елена тогда погрузилась в попытку разобрать этот шепот настолько, что обеспокоила маму, сидела на берегу, отказалась обедать, и впервые за несколько лет впала в истерику, когда спасатели по просьбе мамы пытались увести девочку в тень.

«Вот я дура! -- подумала Елена, вспомнив тот случай. --Ну, какой тут может быть упорядоченный всплеск? Пора бы уже понять, что это свойство моего больного мозга. Я всегда пытаюсь найти или выдумать порядок, даже если его нет и близко».

Но мозг Елены уже воспринял поиск признаков упорядоченного сигнала в хаосе, как задачу, и начал стремительно в неё погружаться. Елена забыла о времени, о том, где находится, и не было рядом ни мамы, ни мускулистых загорелых спасателей, чтобы увести её с палящего солнца в тень.

Она прокручивала запись снова и снова, играла с контрастностью и цветами отображения, пока не додумалась просмотреть спектрограмму в замедленном режиме, растянув во времени то, что показалось аномалией.

Глянув на экран, Елена собрала в кулак всю волю, чтобы не отшатнуться, как от иллюминатора. Небольшая аномалия в хаосе все же была. Настолько незначительная, что нейротипичный человек её бы попросту не заметил. Но Елена была другой. Сильно. Она увеличила масштаб, применяя фильтры, которые годами не использовались. И тогда на экране, из искорок якобы случайных шумовых всплесков, прорисовался узор, напоминающий созвездие. Точь-в-точь то самое, на которое она смотрела в иллюминатор, когда ей подмигнула звезда.

По телу пробежал холодок, на смену которому пришла теплота уверенности и спокойствия. Это не была галлюцинация. Станция «Эхо-1» десятилетия кричала в пустоту идеальными, выверенными сигналами. И пустота молчала. А один-единственный сбой, одна крошечная ошибка, одно свидетельство несовершенства системы — и Вселенная ответила. Шёпотом. Эхом её состояния.

Нет, это не могли быть никакие братья по разуму. Электромагнитные волны неспособны распространяться в пространстве мгновенно. Нет, это была флюктуация самой среды передачи, самой пустоты, самого пространственно-временного континуума. Точнее не флюктуация вовсе, а нечто совершенно необъяснимое.

Елена откинулась в кресле, сердце постепенно возвращалось к привычному ритму. Рабочий протокол однозначно предписывал повторить стандартный пакет, добиться чистоты сигнала. Но её честность, её врождённое отвращение к фальши, восстало против этого. Протокол был ложью. Искренним был только сбой.

«Хватит того, что я большую часть жизни притворялась нормальной, корежа себя изнутри», -- подумала она.

Елена отключила от передающего контура стандартные последовательности. Её пальцы на секунду замерли над клавиатурой, затем она открыла архив с земными записями. Нашла короткий фрагмент — интервью с пожилым скрипачом. В самом конце он оговорился, смущённо рассмеялся и поправился. Этот живой, человеческий, неидеальный смех смущения она и отправила в эфир вместо бездушного кода.

На этот раз ответ пришёл так же, почти мгновенно. Белый шум на экране спектрографа заструился, сложившись в подобие звуковой волны. Волна повторила ритм того самого смеха. Пустота училась говорить, отражая искренность в выражении состояний.

Елена сглотнула. Но загнала едва зародившийся испуг как можно дальше в глубины своего восприятия.

***

Дни слились в череду экспериментов. Елена превратила «Эхо-1» в радиостанцию безумного диджея -- транслировала шум дождя, плач младенца, скрип старого рассохшегося паркета, фальшивые ноты начинающих старательных музыкантов. И каждый раз пустота отвечала ей, подражая ритму, пытаясь повторить оттенки. Но это было лишь копирование. Эхо, лишённое собственного голоса. Елена чувствовала, что скользит по поверхности.

У нормального человека не было бы никаких оснований думать, что бездушная среда передачи способна на нечто большее, чем простое отражение сигнала в каких-то уникальных условиях. Но для Елены то, с чем она столкнулась, не казалось бездушным ответом среды. У нее было одно, но очень значимое, доказательство обратного. Подмигнувшая звезда. Это не походило на банальное отражение состояния, это было переосмыслением, актом собственной воли, тем голосом, которого не хватало эху. Более того, перед этим никаких сигналов не уходило в эфир, так что первое мерцание точно не было ответом, оно было приглашением.

Но к чему? К диалогу? Нет. Не смотря на все старания, диалогом происходящее в последние дни было трудно назвать.

Чего-то не хватало, чего-то предельно важного. Елена верила, что явление, с которым она установила контакт, это не кто-то в пустоте, а сама пустота, как таковая. Сама ткань Мироздания, существовавшая задолго до первого человека, и которая будет существовать десятки миллиардов лет после него.

«Что если она вообще впервые заметила нас? -- думала Елена, не зная, что бы еще предпринять. -- Что если миллиарды лет эволюции жизни были для нее чем-то вроде атомарного шума, как для меня пустые спектрограммы на экране? Что если она не нас заметила, а меня одну? Некую аномалию».

Мысли текли ровным потоком, эволюционируя в голове, подчиняясь принципу естественного отбора — выживали только самые логичные, только подтвержденные чем-то.

И тут Елену осенило.

«Страх», -- подумала она с удивительной ясностью.

Она, словно перемотала пленку собственных состояний до первого удивления, и осознала, что перед взглядом в иллюминатор ощутила легкое, ненавязчивое, эфемерное дыхание страха. Это был очень детский страх, очень глубокий — зависнуть в состоянии, как у моря, после чего прибегут спасатели и потащат прочь от набегающих волн, голос которых уже почти понятен, осталось чуть-чуть.

Это был аномальный страх, совсем не тот страх потери целостности тела, которым была пронизана биосфера Земли. Не страх травмы или гибели. Смерти Елена не боялась вовсе, да и травмы не очень. Тело представлялось интерфейсом между личностью и средой, прокладкой между состояниями и…

-- Между состояниями и эмоциями, -- вслух произнесла Елена.

Она давно понимала, что это совсем не одно и то же, хотя нейротипичному человеку не так просто объяснить разницу. Эмоции, это инструмент сделать состояние наблюдаемым для других с какой-то целью. Показать, что тебе больно, чтобы пожалели. Или показать, что одиноко, чтобы кто-то вошел в твою жизнь. Елене было крайне сложно читать чужие эмоции и имитировать собственные, но при этом она была полна состояний. Просто они не превращались у неё в эмоции. Ей незачем было их выражать, у нее не было потребности в жалости, или потребности в других людях.

Формулировка, новая, емкая, родилась у Елены внезапно.

«Эмоция, это инструмент манипуляции другими, кроме одного случая — если человек кричит от невыносимой боли и не может сдержаться».

Елена еще чуть подумала и смягчила формулировку, произнеся ее вслух:

-- Эмоция, это способ показать другим, что у тебя внутри, чтобы побудить их к каким-то действиям.

Никакой другой функции у эмоции Елена не нашла. Её внутренние состояния не требовали обязательного выражения в виде наблюдаемых другими эмоций. Ну, а у других? Человеку может быть грустно, но он это никому не покажет, если ему ничего от других не нужно. Человек испытает страх, но не продемонстрирует, чтобы не подзадорить потенциального агрессора. И наоборот, человек может продемонстрировать клокочущую внутри него свирепость, чтобы обратить слабого духом противника в бегство. Или имитировать свирепость, если у самой на неё не хватает духу.

Елена осознала, что несколько дней занималась совсем не тем, чем следовало. Она передавала в эфир не состояния людей, а лишь бледное отражение их состояний в виде проявления эмоций, смеха, крика, плача. Да, пустота реагировала, но лишь как зеркало.

А в самый первый раз, когда дуновение страха потерять свою личность в бездне созерцания овеяло Елену, она никак это не показала снаружи. Вообще никак. Для нее это было проще простого. Ей обратному пришлось долго учиться.

Но как модулировать радиоволну чистым состоянием, без передачи эмоций?

Способ пришел моментально, стоило о нем задуматься. Елена немедля сорвалась с места и помчалась, грохоча ботинками по металлической палубе, в медицинский отсек.

Там царило запустение. За несколько лет Елене ни разу не пришлось обратиться к врачебному оборудованию за помощью. Она была настолько на своем месте, настолько вне раздражающих факторов, что даже живот ни разу не заурчал. Но сейчас ей нужна была помощь совершенно иного рода.

Елена рванула рубильник, и свет зажегся резко, с щелчком, выхватив щупальца хирургического робота над операционным столом, аппарат для анестезии и искусственной вентиляции легких, кардиограф, энцефалограф, томограф, питающийся забортным холодом вместо жидкого гелия, анализаторы выдыхаемой смеси, физиологических жидкостей и еще десятки других приборов.

И все это было ни что иное, как приборы для измерения состояний. Даже когда человек без сознания, на грани жизни и смерти, даже когда он никаким образом не может выразить состояния в виде эмоций, эти приборы были призваны извлечь информацию о текущем и меняющемся состоянии тела.

Это было именно то, что нужно, и Елена бросилась включать их один за другим.

Она устала, чуть выдохлась от бега и активных движений, села отдохнуть, но тут же вскочила снова.

-- Не время сидеть! -- произнесла она вслух. -- Я же именно сейчас переполнена яркими состояниями!

Она шагнула к основному управляющему серверу и перевела его в режим внешней трансляции. Режим существовал лишь затем, чтобы капитан станции, когда еще имелась такая должность, мог не выходя из рубки справляться о состоянии пациентов. Но теперь можно было использовать его для куда более значимой цели.

Елена пробежалась по подключенным каналам и выбрала запись на твердый носитель. Потом достаточно его будет вставить в передатчик, и всё, что Елена переживает, унесется в пространство.

Не мешкая, пока не остыла, Елена сбросила с себя всю одежду и начала цеплять датчики на обнаженное тело. Некоторые были холодными, неприятными, и вдруг Елена поняла, что запись можно было не делать. Самих сигналов, бегущих от датчиков по проводам, волноводам, оптическому волокну оказалось достаточно для взаимодействия с пустотой. Она тут же отреагировала. И не банальным повторением, нет! Просто датчики, холодившие кожу, вдруг стали теплыми. Такими нежно-ласковыми, что аж до слез.

Ощутив это, Елена сделала пару чуть более глубоких вдохов, чтобы хоть немного пережечь бурлящий в крови адреналин. И вдруг зазвучала музыка. Не из каких-то динамиков, нет. Пели сами стены станции. Сначала они загудели мощной, кристально чистой нотой «фа», затем в нее начали вкрадываться аберрации, дополнительные тона.

Елена ощутила себя, как на первом в ее жизни органном концерте, когда органистка нечаянно нажала на клавишу, перелистывая перед собой ноты перед началом выступления. Тогда тоже раздался мощный басовитый гул, от которого органы внутри тела пришли в движение.

Захотелось расширить звук, и он тут же расширился, словно Елена общалась не с пустотой, а с собственным двойником в состоянии квантовой спутанности. Звук превратился сначала в аккорд, затем невидимый музыкант попытался построить гармонию, и у него получилось, затем в равномерный звук начал закрадываться ритм.

Мелькнула мысль о Скрябине, о его величественных космических произведениях, и тут же ритм стал менее робким, завладел мелодией и понес ее в невообразимые дали, а Елена уцепилась за рождающуюся ритмику, как за нить, связывающую сотни воздушных шариков, и полетела с ними в небесные сферы.

Ей некого было стесняться, и уж тем более она никогда не стеснялась сама себя. Чтобы поддержать нарастающую мощь состояний, Елена скользнула рукой между бедер, отыскала нужную точку и вызвала настолько мощный взрыв в своем теле, что его можно было сравнить с рождением новой звезды.

Елена никогда и ни с кем не занималась сексом, ей не хватало коммуникативных способностей на то, чтобы, как говорили другие студентки, «затащить парня в постель». Она не знала, как выражать состояния, рожденные чувственной стимуляцией, ведь ей некому было их показывать, некого ими было соблазнять. Она просто находила все новые и новые ритмы, движения, и пустота помогала ей звуком и ритмом, уже своим, вовлекая все глубже в эту игру.

Елена словно лежала на безлюдном песчаном пляже, на подстилке, края которой хлопали от набегающего с моря вера, и этот ветер пронизывал ее наслаждением, заплетая его, свивая вместе с нервами и мышцами тела. Она представила, что уровень ее наслаждение связан с высотой волн, и они начали подниматься, закручивать на макушках белые буруны пены. А стены станции пели и пели, вибрировали, передавали дрожь в пол, в кушетку, в тело, и казалось, что все пять стихий встретились в медицинском отсеке на заказанном в их честь концерте.

Две ипостаси, возбуждение, как состояние, и наслаждение, как переживание этого состояния, рождались простым, примитивным, животным действием, и создавали накрепко связанную триединую сущность, которая росла, раскалялась, и в конце концов взорвалась с мощью трех столкнувшийся нейтронных звезд, раскидав по пространству гравитационные волны.

Елена издала ровный, стройный голосовой выдох, а стены станции подхватили его, размножили, и создали невообразимой красоты космическую рапсодию, плодя вариации на эту простую и понятную Мирозданию тему освобождения, перехода из максимального напряжения в максимальное расслабление.

Голос станции медленно стих. Елена лежала на кушетке, расслабленная, наполненная светом первых мгновений рождения мира. Глаза открывать не хотелось. Создавалась отчетливая иллюзия, будто можно видеть с опущенными веками. Но и она постепенно сходила на нет. Тело остывало, вздымающиеся волны оседали, создавая игривую водную гладь, сверкающую на солнце, подобно рыбьей чешуе.

Некоторые датчики оторвались, Елена не помнила как. Другие пришлось отцеплять самой. И вдруг она уловила едва заметный, издалека долетающий аромат кофе. Не веря в происходящее, не надевая одежды, Елена направилась на камбуз и обомлела, увидев, как вся машинерия кухни сама по себе, без ее участия, пришла в движение. Кофе был уже готов, из теста свернулись любимые в детстве венские булочки, запахло корицей. Елена не выдержала, расплакалась и уселась за ближайший столик. Это бала ее первая настоящая эмоция, не имитация, как обычно. И она знала, кто стал ее первым наблюдателем.

***

Первое, что захотелось сделать после сна — записать произошедшее. Но Елена не собиралась доверять это планшету, не хотела преобразовывать состояния многократно, чтобы записать на кристалл памяти. Она вспомнила, что первые экипажи в начале проекта «Эхо» вели бумажный бортовой журнал. Открыла сейф, и её взгляд упал на толстый фолиант в картонном переплёте, лежащий на нижней полке. Бортовой журнал «Эхо-1» На обложке одна надпись "Flight log". Его давно заменили электронными аналогами, но выбросить, пусть и устаревший, журнал не позволял устав.

Елена достала тяжёлый том. Страницы исписаны ровным почерком до середины, а дальше — пустота. Последняя запись датирована десять лет назад: «…протокол ведения журнала переведён на цифровые носители».

Взяв ручку, ощутив непривычный вес, Елена начала писать. Давалось это не без труда, пальцы привыкли к клавиатуре, и с трудом вспоминали привитые в школе навыки письма. Конечно, под пером рождался не отчёт для начальства, не сухие данные. Елена писала для себя. Для Вселенной. Она описывала всё: первый сбой, подмигивающую звезду, узор из искр, космическую симфонию.

И по мере того, как синяя паста ложилась на пожелтевшую бумагу, станция снова начинала петь. Не так интенсивно, как вчера, а тихо, словно убаюкивая или рассказывая сказку на неведомом языке.

Затем замерла и издала звук, похожий на всхлипывание, словно просила о чем-то.

-- Я не хочу так часто, -- вслух пробурчала Елена.

Стены станции завибрировали подобием смеха. И снова пара тактов из детской колыбельной.

Елена хмыкнула и закрыла глаза. Тут же колыбельная зазвучала стройнее, убаюкивая, успокаивая. Звук стал похожим на чистый, прозрачный ветер, дующий изнутри. Он пронизывал каждую клетку, смывая многолетние наслоения усталости и рутины. Елена зажмурилась, но не от страха, а от от переполнившего ощущения освобождения.

И тогда ветер добрался до памяти.

Пыльная завеса, скрывавшая детство, будто сорвалась одним махом. Елена не просто вспомнила, она ощутила шершавую кору старой яблони во дворе бабушкиного дома. Запах борща, лай собаки по кличке Букет, и вылезшие из земли корни сосны в лесопарке, через которые с трудом можно было проехать на велике. Ярко, словно вчера, вспомнился скрип качелей, и то удивительное, щекочущее в животе чувство, когда они поднимались выше кустов жимолости. Запах старого пруда, заросшего со всех сторон тростником, из стеблей которого можно было сделать дудочку, крики лягушек, когда солнце подпаливало алым светом стволы берез.

Поток ветра шёл через тело Елены, очищая в закоулках сознания давно стёртые, но самые яркие моменты. Первый запах моря, от которого закружилась голова. Восторг от найденной на чердаке старой книги с пожелтевшими страницами. Всё это было живым, острым, незамутнённым. Пустота приняв её самое честное физическое состояние, возвращала потертую временем память.

Елена сидела, дрожа, в кресле, а станция вокруг неё тихо пела колыбельную мамы.

Но внезапно состояние нарушил резкий зуммер сигнала связи. На главном экране замигал значок срочного сообщения с Земли. Елена с неохотой вынырнула и коснулась иконки.

Сообщение было кратким и жёстким. «Станция «Эхо-1». Зафиксированы несанкционированные энергетические выбросы и отклонения от протокола. Ваши действия классифицированы как угроза безопасности. Вся деятельность по установлению контакта должна быть прекращена немедленно. К вам направлена инспекционная группа для оценки ситуации и принятия мер».

Елена вздохнула и прошептала:

-- А вот и спасатели. Снова утащат меня от шелеста волн. Но на этот раз опоздали.

И правда. Диалог уже состоялся.

Тишина на станции стала густой, насыщенной ожиданием. Елена действовала медленно и осознанно. Она не стала прятать бумажный журнал, наоборот положила на центральную консоль, рядом с креслом оператора. Рядом оставила ручку.

Затем она села в кресло. Не для того, чтобы работать. Она откинула голову и сосредоточилась на единственном состоянии полного и безоговорочного доверия. Доверия к той силе, что вернула ей память о детстве. Доверия к пустоте, которая оказалась чем-то намного большим. Но не было ни малейшего желания узнать, чем именно. То ли первородным пространством, то ли более широким спектром её личности, когда материальное тело, лишь малая часть куда большего массива данных.

Через несколько часов на мониторе камер внешнего обзора Елена увидела, как в зону видимости вошел затмевающий звезды угловатый силуэт военного корабля. Елена не шелохнулась. Это было не смирение обреченного животного. Это был сознательный, окончательный выбор. Диалог, который начался с подмигивания звезды, достиг своей кульминации. Елена поняла: чтобы говорить со Вселенной на ее языке, нужно перестать быть отдельной от нее. Слова, сигналы, даже датчики — всё это костыли. Истинный контакт лишь в растворении границ, в отождествлении микрокосма и макрокосма.

Она вспомнила всех тех людей, что шептали в ночь: «Вселенная, я хочу...». Они кричали свои желания в ураган, надеясь, что ветер донесет их до небесной канцелярии. Они не понимали, что ураган и есть Вселенная, и чтобы быть услышанным, нужно не кричать, а стать частицей этого ветра, маленьким робким вихриком в едином потоке, позволить ему унести себя, довериться его пути.

И Елена сделала это. Она не послала последний сигнал. Она сама стала им. Она отпустила последнее, что отделяло ее «Я» от безбрежного «ОНО», то самое ощущение собственных границ, которые общество считает такими важными. Не было больше Елены и Пустоты. Было единое, пульсирующее состояние бытия, где атомарная структура крови венах девушки была тождественна атомарной пыли в сердце далеких туманностей. Ведь протоны и нейтроны ее тела ничем, ровным счетом, не отличались от протонов и нейтронов любого огненного гиганта. Так где проходит граница, кроме нашего осознания себя собой?

Угрюмый серый корабль занял позицию. Ни запросов, ни предупреждений. Только внезапная, безмолвная вспышка плазмы на рельсотроне. Снаряд, несущий чистую кинетическую энергию, прошил корпус «Эхо-1» ниже командного отсека.

Станция содрогнулась. Резкий, оглушительный хлопок разорвавшегося гермокожуха. Затем еще снаряд и еще. Один пробил командный пункт рядом с иллюминатором. В уши ударил оглушительный рёв — это воздух устремился в бездну, срывая со стен всё, что плохо держалось. Обломки, инструменты понеслось к чёрным провалам пробоин.

Елену рвануло с кресла, но привязные ремни впились в плечи. Давление падало с чудовищной скоростью, грозя закипанием крови, но вдруг воздух вернулся, и превратился в ровный, насыщенный запахом моря бриз. Сквозь веки ударил слепящий солнечный свет.

Захотелось открыть глаза. Елена сидела в том же кресле, что и за пультом, но теперь оно стояло посреди степи, заросшей ковылем и полынью. Шагах в пятидесяти степь обрывалась в бирюзовые воды океана, простиравшегося до горизонта. Воздух был кристально чист и прозрачен.

Елена медленно поднялась, ноги подкосились, и она упала на колени. Это была не иллюзия. Это была реальность. Грубая, осязаемая, живая. Сухая земля, теплая живая трава. Елена провела рукой по стеблям, и горьковатый пьянящий аромат заполнил воздух.

Она встала, подошла к краю невысокого обрыва, между ней и водой теперь пролегало с десяток шагов чистого желтоватого песка. Внизу, в прозрачной воде, мелькали серебристые стайки рыб. Никаких следов цивилизации. Ни огней на горизонте, ни следов на песке. Только первозданная, дикая гармония.

Елена обернулась и заметила в траве позади кресла белое пятно. Она вернулась, осторожно ступая, и подняла с земли бортовой журнал. Его страницами бережно играл ветер.

***

Штурмовой корабль с глухим стуком состыковался с аварийным портом «Эхо-1». Четверо бойцов в громоздких скафандрах, вооруженные до зубов, в полной тишине проплыли от шлюза над палубой. "Бублик" уже не вращался, внутри царила невесомость, тьма и абсолютный вакуум. Фонари выхватывали из мрака танец теней — плавающие в невесомости обломки, клубы застывших кристаллов вытекшего хладагента, скрученные ленты разорванной обшивки.

-- Отсек чист. Разгерметизация полная, — доложил командир.

Бойцы двинулись дальше, к посту наблюдения, отталкиваясь от стен, как призраки в металлическом склепе. Их задача была проста: найти и изъять тело оператора и все носители информации.

Дверь в командный центр была вырвана с корнем и висела под потолком. Внутри царил хаос. Вырванные блоки управления, оплавленные мониторы, свисающие гирлянды оборванных кабелей. И ни намёка на жизнь.

Командир скользнул лучом фонаря по полу, стенам, потолку. На месте кресла оператора зияла дыра, откуда торчали оборванные провода.

-- Тела нет, и кресла тоже нет, — голос командира дрогнул. -- Снаряд повредил главный серверный блок. Данные уничтожены.

Луч фонаря высветил оплавленные края пробоины от снаряда. На мгновение командиру показалось, что в абсолютной черноте вакуума за бортом появилась и несколько раз мигнула крошечная новая звездочка. Он помотал головой под шлемом, и звездочка исчезла. «Показалось, — отмахнулся он про себя. — Отражение от обломка».

Он понятия не имел, что в этот миг создал новую вселенную, где звезды в пустоте не мерцают.