Звон

Все знают: города не бывают тихими. Днем - шум моторов, крики торговцев, топот тысячи ног, музыка, кинотеатры, миллионы голосов. Они переплетались в один сплошной поток зауков. Но даже ночью, когда витрины гаснут и толпа расходится по домам, город не замолкает полностью. Он лишь меняет дыхание: шум стихает до бормотания, и к нему примешивается еще один звук. Металлический звон, будто ветер трогал тысячи невидимых колокольчиков.

Большинство людей не обращали на него внимания - слишком незначительный, слишком привычный, чтобы тревожить сон. Они засыпали под это едва уловимое позвякивание так же спокойно, как жужание электроприборов или далекий гул трамваев. Только иногда на пустых улицах, в глубокой ночи, звон проступал чуть явственнее. И тогда редкий прохожий вскидывал голову, прислушиваясь, но потом, покачав головой, продолжал движение.

Он много работал. Писал музыку, играл ее на концертах и в клубах. Его жизнь была наполнена миллионами разнообразных звуков. Но и он, иной раз, когда шел после работы в предрассветный час, вскидывал голову, услышав непонятный шум. Списывая на усталость, шел дальше. Он долго не придавал этому значения. В один момент усталость переполнила его. И тогда он взял отпуск и уехал к другу в деревню, чтобы наконец-то услышать тишину. Настоящую, прозрачную, звенящую. Где слышно, как падает яблоко в саду и как в траве шуршит мышь.

Стоял конец сентября. Деревья почти сбросили свои пышные кроны, большая часть урожая собрана. Свежий воздух бодрил, а теплые оттенки природы давали взору отдохнуть от пестроты города. Друг его встретил очень тепло, и даже посетовал, что не приезжал раньше. Он вдруг вспомнил, что и правда никогда не был у того в гостях. Все время встречались в городе, когда друг заезжал по своим делам туда. Он звал его каждый раз, но все время дела, работа, еще какая-то рутина.

И вот, наконец-то - самое тихое место. По началу, ему казалось идеальным решением, приехать сюда. Радушные хозяева, вкусный ужин, разговоры обо всем и ни о чем. Когда все уже ложились спать, он выразил желание прогуляться по ночной деревне. Друг с радостью выдал ему теплую куртку и показал направления для прогулки.

Он вышел за калитку и уверенно пошагал за деревню, лежащую в тишине. Не лаяли собаки, не скрипели калитки, даже ветер не трогал ветви. Ночной холодок ласково гладил щеки. Звездное небо было таким темным и глубоким, что казалось, если слишком долго смотреть в него, провалишься. Спящая деревня осталась позади. Тишина окутала музыканта своим мягким покрывалом.

Он с наслаждением вдохнул и... Остановился, как вкопанный. В эту гулкую прозрачную сентябрьскую ночь вплетался лишний звук. Металлический звон. Тот самый, что всегда сопровождал его в городе, под шелест шин и гул метро. Здесь, среди спящей деревни, он не мог спрятаться за шумом. И стал таким отчетливым, что холодок пробежал по спине музыканта.

Он остановился и прислушался. Звон тоже стих, будто затаился вместе с ним. Сердце застучало быстрее, но он сделал ещё несколько шагов, потом побежал. И тут звон разросся, как насмешка, будто тысячи невидимых колокольчиков сорвались с места и бежали за ним следом. Шаги превращались в россыпь железных ударов. Они громыхали в пустой ночи уже как огромный колокол.

Задыхаясь, он наконец остановился. Опустил голову и увидел их. В темноте еле светились цепи, тянущиеся от его ног в пустоту. Они уходили куда-то вдаль, в непроглядную тьму, как корни. Он осторожно тряхнул ногой. Цепь отозвалась металлическим звоном и тихонько шевельнулась. Тогда он резко дернулся, пытаясь стряхнуть сияние, будто паутину. Цепи звякнули, но не исчезли.

Музыкант снова побежал, уже в ту сторону, откуда, как ему показалось, тянулись цепи. Но все время они меняли направление так, что он бегал по кругу. Пробежав уже который круг, он остановился и в исступлении рванул их рукой. Холодный металл обжег ладонь. Он тянул, рвал, изо всех сил старался разорвать хоть одно звено, но оно лишь светилось ярче, впиваясь в кожу. Музыкант окончательно выбился из сил и поплелся в сторону деревни. Занимался рассвет. Призрачные цепи тихонько позвякивали в такт усталым шагам. Тихонько войдя в дом, он лег на кровать и натянул на себя одеяло. Но сон не пришел. В рассеянных лучах рассветного солнца, уже заглядывающего за занавески цепи поблескивали холодом.

Деревня потихоньку просыпалась и снова наполнялась звуками. Но теперь он слышал и множество посторонних звуков. Будто сам воздух наполнился металлом. Не в силах больше выносить этот звон, он вскочил с кровати и выбежал из дома.

Соседи занимались будничными утренними делами. Женщина шла открывать сельский магазин. Старичок - сосед уже сидел на лавочке с сигаретой. Все выглядело так же, как и вчера. И в то же время, иначе.

Теперь он видел то, что не замечал прежде. У каждого человека от ног тянулись такие же светящиеся цепи. Они звякали при каждом движении, но никто не оборачивался, не прислушивался. Люди разговаривали, улыбались, спорили, будто тяжёлый звон не существовал вовсе. Он стоял ошеломленный и понимал, что уже никогда не будет смотреть по-старому.

Он шагнул к женщине, что шла мимо его дома. - Вы слышите?! - взволнованно спросил он, указав на ее ноги. Та остановилась, нахмурилась. - Что слышу? - Звон! Цепи! У Вас... У всех нас они на ногах. Посмотрите! Женщина прищурилась, повела носом, будто пытаясь понять, пьян ли он. Покачала головой, фыркнула и пошла дальше.

Он не хотел так просто сдаваться. Шагнул к соседу, с любопытством наблюдавшим за сценой из-за забора. - Вы тоже этого не замечаете? Вас держат цепи! Они звенят! Старик затянулся, потушил окурок и усмехнулся: - Меньше пей музыкант. С таким воображением и до белочки недалеко. Затем он сплюнул сквозь зубы и пошел в дом.

Несколько людей обернулись, переглянулись, кто-то тихо хихикнул.

Ему стало холодно. Слова тонули в пустоте, а звон цепей издевательски заглушали даже его собственный голос. Из ближайшего дома вышел его друг, у которого он и гостил.

- Ты чего орёшь ни свет ни заря? - сонно спросил он, почесывая затылок. Музыкант метнулся к нему.

- Ты тоже в цепях! Смотри! Они у твоих ног! - и, не выдержав, протянул руку, чтобы схватить светящееся звено. Друг резко отшатнулся, ведро воды расплескалось по крыльцу.

- С ума сошел?! Наркоман что ли?! - в его голосе уже не было сонливости, только раздражение и тревога. - Совсем крыша съехала! Какие еще цепи?

- Но они же здесь, - почти взмолился он. - Я вижу их, слышу!

-Хватит! - отрезал друг.- Хватит пугать людей с утра. Иди протрезвей или что там у тебя. А будешь продолжать с ума сходить, домой катись, пока психушку не вызвал. Сказав так, друг хлопнул дверью.

Прохожие и соседи перешептывались группками. Кто-то с жалостью качал головой, кто-то еле сдерживал смех, кто-то смотрел с укоризной. До него донеслись обрывки фраз про алкоголь, музыку наркоманию, но он уже не слышал. Мир вокруг будто сдвинулся. То, что стало для него реальностью, для других было пустой выдумкой. Он хотел крикнуть еще, но горло сжало. Остался только звон цепей.

Зеваки разошлись. Он стоял один посреди улицы как одинокий столб. Слезы бессилия подступили к глазам. Мысли путались, ноги подкашивались. Музыкант опустился на лавку у дороги. Он чувствовал себя чужим. Впервые за долгое время ему захотелось исчезнуть. Если даже друг отвернулся, то кто ему поверит?

Может, и правда, он сошел с ума?

Он сидел на лавке, а мир вокруг размывался в серую ленту обыденности. Рабочий день шел своим чередом. А он все сидел и слушал звон цепей. Поневоле, музыкант начал наблюдать за собой и цепями. Тонкий слух наметил закономерности: чем сильнее в нем зрело отчаяние, тем плотнее отзывались цепи и громче гремели. Когда он просто испытывал тревогу, звенело чуть тише. Стоило дать волю панике - и звенья сжимались, будто стягиваясь колодкой. Шаги становились громче, металл - холоднее и туже.

Он дёрнул ногой - цепь перекосило. Попробовал дёрнуться сильнее и почувствовал, как сопротивление удвоилось. Чем яростней он сопротивлялся, тем прочнее становились оковы. Слезы текли беззвучно. С каждым всхлипом цепи казались все плотнее. Он со злостью схватил одно из звеньев обеими руками и потянул изо всех сил. Металл обжег ладони. Насмешливо раскатился звон.

Окружающие и дальше шли по своим делам, глухо звеня: их жизнь питала оковы, а оковы - их привычную слепоту. Он опустил руки и понял что-то простое, и оттого жуткое. Ломать цепи кулаками - это кормить их гневом. Если он хочет свободы, придется искать другой путь. Стемнело.

Наутро он собрал свои вещи. Друг встречал его хмурым взглядом, не желая даже заговорить. Музыкант подошел к нему, опустил голову. - Прости за вчерашнее. Сам не знаю, что нашло на меня вчера. Не хотел доставлять тебе неприятностей. Заезжай как-нибудь в гости... Друг пробурчал что-то в ответ, но руку пожал. Напряжение спало.

Герой вышел на дорогу, ведущую на автобусную остановку. Он понял: чтобы цепи ослабли, нужно точно не крики и не истерики. Что-то противоположное? Пока он не знал. Оставалось лишь теперь возвращаться туда, откуда он бежал, и начинать путь заново.

Город встретил его привычным ворчанием. Только теперь в этом ворчании не терялся звон. Он стал наблюдать, и со временем заметил: цепи у всех разные. Выходя на улицу он видел не просто толпу, но узор из цепей. Каждый носил свой.

У женщины в дорогом платье звенья сияли золотом, переливались на солнце так, что походили на украшение. Она шагала гордо, звонко звеня своими кандалами, даже не подозревая, что гордость эта держит ее крепче любых замков. У старика сторожа цепи были тонкими, почти прозрачными, но уходили так глубоко в землю, что при каждом шаге он будто волочил за собой целую скалу мертвого камня. У соседского мальчишки вообще были какие-то тонкие сладкие зефирки вместо металла. Легкие, липкие, тянущиеся, как детские привычки, от которых трудно оторваться.

Музыкальный слух начал улавливать разные тональности оков. Как и внешний вид, звук цепей был очень разный. Одни будто ходили в железных башмаках. Звон тяжелый, грузный. У других, напротив, каждый шаг сопровождался мелодичным перезвоном. Словно кто-то привязал к обуви колокольчики. Но все эти звуки сливались в одно бесконечное гудение, и город жил в нем, как в собственной колыбельной.

Не укрылась от него и одна важная деталь. Цепи реагировали на эмоции и поступки. Парочка, поссорившаяся у подъезда, расходилась громко звеня потяжелевшими оковами. У бабушки, приютившей бездомную кошку, цепи потускнели, будто растворяясь.

Поневоле он и за собой стал следить. Сначала просто сдерживал раздражение, когда кто-то пытался с ним поругаться. Потом начали находиться силы улыбнуться там, где он прежде лишь буркнул бы и отвернулся. С каждым днем это давалось легче, будто он заново учился ходить, но уже без лишнего груза.

Друзья и соседи вскоре заметили перемены. Он стал спокойнее, приветливее. Его слова звучали мягче, а глаза наполнялись светом. Люди начали тянуться к нему: кто за советом, кто за добрым словом, кто просто, чтобы побыть рядом.

И тогда он почувствовал. Звон цепей, раньше оглушающий, стал тише. Металл, холодящий кожу, стал мягче и теплее, будто растворяясь в воздухе. И что удивительно и радостно - вместе с ним менялись и его близкие. Те, кто разделял с ним этот новый лад, постепенно сами светлели. И с другом из деревни ему удалось помириться. Теперь они частенько ездили друг к другу в гости.

Город по-прежнему гудел, и тысячи невидимых звеньев переплетались в его дыхании. Но он заметил, что рядом с ним звон стал другим. Легче, тише, будто в этой какофонии появились просветы.

Однажды, выйдя на прогулку, он увидел, что у соседа, с которым они еще полгода назад ругались как кошка с собакой, звенья цепей стали совсем тусклыми. Они дрожали, будто теряли силу. Сосед поднял на него глаза и они поздоровавшись, улыбнулись друг другу. Теперь это было в порядке вещей в их доме.

В свете фонарей он увидел женщину. Она привлекла его внимание своей легкой походкой, пройдя мимо. Он прищурился, вглядываясь в сумерках, и увидел, что на ее ногах не было цепей. Ни золотых, ни металлических, ни воздушных. Никаких. Она оглянулась, встретилась с ним взглядом, улыбнулась и пошла дальше.

Он задержался лишь на мгновение, а потом сделал шаг за ней.