Звон над Мерзлотой

В этом году зима пришла не как гостья, а как хозяйка, решившая выморозить из мира саму память о тепле.

Мороз за стенами кузницы стоял такой, что воздух, казалось, звенел натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Птицы падали на лету, превращаясь в ледяные камни, прежде чем коснуться наста. Старые лиственницы в тайге стонали и стреляли, разрываемые изнутри замерзшим соком, и эти звуки — сухие, хлесткие, похожие на удары бича — были единственной музыкой Великой Стужи.

Но внутри, в чреве низкой бревенчатой постройки, вкопанной в землю по самые окна, царил иной закон.

Донн.

Тяжелый молот-ручник опустился на наковальню. Звук вышел глухим, плотным, словно удар сердца огромного зверя.

Тимир выдохнул, и воздух не помутнел. В кузнице было жарко, как в преисподней. Камелек — сложенный из дикого камня очаг в углу — гудел ровно и сыто, пожирая древесный уголь. Его зев светился нестерпимо ярким, почти белым светом, отбрасывая на закопченные стены пляшущие тени.

Тимир перехватил клещи, поворачивая заготовку. Это был кусок капризного, ноздреватого «болотного» железа, которое он сам добыл прошлым летом из ржавой жижи на дальних болотах. Металл сопротивлялся. Он хотел крошиться, хотел остаться землей, но воля кузнеца вбивала в него новую суть.

Донн.

Искры брызнули веером — злые, оранжевые осы. Они оседали на кожаном, задубевшем от времени фартуке, путались в длинных черных волосах Тимира, падали на его голый торс. Любой другой человек закричал бы от боли, когда окалина жжет кожу, но Тимир лишь повел плечом.

Он любил этот жар. Он был частью его крови.

Тело кузнеца, сплошь покрытое шрамами от ожогов и порезов, блестело от… нет, не от пота. Влага испарялась с него мгновенно, окружая фигуру едва заметным дрожащим маревом. Тимир был отмечен печатью Кудай Бахсы — древнего покровителя кузнецов, живущего в Нижнем Мире. Дар это был или проклятие, Тимир перестал спрашивать себя еще десять зим назад. Он просто знал: холод его не берет, но и человеческое тепло ему чуждо. Его руки всегда были горячими, как печные камни. Прикоснуться к кому-то означало причинить боль.

— Выпрямляйся, — прорычал он заготовке, словно живому существу. — Хватит вилять.

Он ковал Анньыы (пешню) — тяжелый лом для прорубания льда. Инструмент простой, грубый, но необходимый. Без пешни в Аласе не выжить: лед на озере стал толщиной в рост человека, и чтобы добыть воду или поставить сеть на рыбу, нужно было долбить часами.

Тимир чувствовал металл клещами так же ясно, как своими пальцами. Он ощущал, где в структуре спрятался воздушный пузырек, где пошла микротрещина. Удар — и трещина исчезала, заваривалась, сплавлялась в единый монолит.

В углу кузницы, на грубом верстаке, в беспорядке валялись инструменты: зубила, пробойники, клещи с длинными ручками, похожие на клювы цапель. Все здесь было сделано его руками. Все здесь подчинялось только ему. Это был его мир, отгороженный от остального Аласа тяжелой дверью, обитой войлоком и шкурой старого медведя.

Снаружи завыл ветер. Он скребся в единственное маленькое оконце, затянутое бычьим пузырем, пытаясь найти щель, пытаясь просунуть ледяной язык внутрь и лизнуть огонь.

Тимир на мгновение замер, подняв молот. Ему показалось, или в вое ветра прозвучал чужой голос? Не звериный. Шепчущий.

«Отдай…»

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Зима сводила с ума многих. В такую стужу грань между мирами истончалась. Духи-иччи, хозяева леса и озер, жались к человеческому жилью, ища тепла, а тени умерших подходили к самым порогам.

— Не войдешь, — тихо сказал Тимир, сунув заготовку в ведро с маслом.

Жидкость взорвалась яростным шипением. Столб густого, едкого дыма ударил в низкий потолок, заволакивая кузницу. Запахло горелым жиром, перекаленной сталью и серой. Этот запах въелся в кожу Тимира, пропитал его волосы, стал его второй душой. Запах, от которого шарахались собаки в поселке. Запах, от которого морщили носы девушки на празднике Ысыах. Все, кроме одной.

Мысль о ней кольнула острее, чем искра. Сардаана.

Тимир вытер руки промасленной ветошью, оставляя на ткани черные разводы сажи. На его правом предплечье, от локтя до запястья, тянулся уродливый белесый шрам — след, оставленный не огнем, а касанием тени, когда он был еще мальчишкой и по глупости забрел в Мертвый Лес. След напоминал ему, почему он живет здесь, на отшибе, а не в кругу юрт. Он был «порченым». Тем, кто говорит с железом, а не с людьми.

Стук в дверь раздался неожиданно. Не уверенный стук гостя, а робкий, царапающий звук. Словно кто-то боялся, что ему откроют.

Тимир нахмурился. Кому пришло в голову тащиться на край Аласа в такую погоду?

— Не заперто! — рявкнул он. Голос его прозвучал хрипло — он редко разговаривал в последние дни.

Дверь отворилась с протяжным, жалобным скрипом несмазанных петель. Вместе с открытым проемом в кузницу рухнул клуб морозного пара — плотного, белого, как молоко, тяжелого, как погребальный саван. Холод жадно бросился внутрь, пополз по земляному полу, хватая за ноги, пытаясь добраться до горна.

— Закрой! — Тимир швырнул клещи на верстак. — Выстудишь Духа Огня!

Человек в дверях засуетился, навалился плечом на тяжелую створку, с трудом вталкивая ее обратно в раму. Лязгнул железный засов. Пар начал медленно рассеиваться, таять в жарком воздухе, и из белесой мути проступила сгорбленная фигура.

Это был Боло. Старик, чьи олени паслись на дальних мхах, там, где редкий лес переходил в голую тундру. Он стоял у порога, не решаясь пройти дальше, комкая в руках обледенелую шапку из лисьей шкуры. С его усов и бороды свисали сосульки, лицо было красным, обветренным до черноты.

Глаза старика бегали, выхватывая то багровый отсвет углей, то блеск остро заточенного ножа на столе. Боло боялся. Он боялся кузницы больше, чем мороза. Для людей Аласа это место было «нечистым». Здесь железо спорило с природой. Здесь камень горел.

— Чего тебе, старик? — Тимир шагнул к нему, и Боло невольно вжался спиной в дверь.

Кузнец возвышался над гостем на голову. Огромный, с разворотом плеч, как у медведя, пышущий жаром, он казался ожившим идолом войны.

— Мир твоему дому, Тимир-уус, — пробормотал Боло, кланяясь и стараясь не дышать глубоко, чтобы не наглотаться серного духа. — Пусть огонь твой никогда не гаснет.

— Огонь сыт, — отрезал Тимир. — Говори дело.

Боло дрожащей рукой полез за пазуху своей шубы-дохи.

— Нож… — он вытащил сверток, развернул тряпицу. — Рукоять треснула, Тимир. Совсем плохая стала. А завтра… сам знаешь. Без ножа никак.

Тимир взял протянутый предмет. Это был старый охотничий нож. Клинок был неплох — еще дедовской ковки, с клеймом давно умершего мастера, — но рукоять из березового капа рассохлась и дала глубокую трещину вдоль хвостовика. Лезвие шаталось.

— Плохо следишь за оружием, — буркнул Тимир, вертя нож в пальцах. — Железо обиды не прощает. Бросишь его — оно бросит тебя, когда встретишь волка.

— Не волка, Тимир-уус… — голос старика дрогнул и упал до шепота. — Хуже.

Тимир замер. Он поднял взгляд на Боло. В глазах старика плескался тот самый липкий, животный страх, который Тимир чувствовал в вое ветра.

— О чем ты?

Боло переступил с ноги на ногу, сбивая снег с унтов.

— Харат… Шаман объявил Большое Камлание. Сегодня. Как только Луна взойдет.

Имя Шамана повисло в душном воздухе кузницы, тяжелое, как камень на шее утопленника. Угли в горне, казалось, притихли.

— Харат, — повторил Тимир, и в его голосе зазвенела сталь. — Что, мало ему крови оленей? Или он снова хочет запугать вас сказками про злых духов, чтобы вы несли ему последнее мясо?

— Тише! — Боло испуганно замахал руками, словно отгоняя невидимых мух. — Не говори так! Он слышит! Он все слышит через ветер! Ветер — его уши, снег — его глаза!

Старик приблизился на шаг, понизив голос до свистящего шепота:

— Дело плохо, кузнец. Бык Зимы взбесился. Ты же видишь… Солнце встает всего на палец над горизонтом и тут же падает. Тепла нет. Младенцы в юртах плачут, не переставая, а к утру замолкают навсегда. Старуха Нюрба вчера вышла за дровами и не вернулась. Нашли ее в двух шагах от крыльца — стояла, как соляной столб, глаза открыты, а души нет. Выпили душу.

Тимир сжал кулак. Костяшки пальцев побелели.

— Кто выпил?

— Тени, — выдохнул Боло. — Абаасы прорвали границу миров. Харат говорит, они требуют плату. Большую плату. Иначе они заберут весь Алас. Всех нас превратят в ледышки.

Тимир фыркнул, возвращаясь к верстаку. Он бросил сломанный нож на столешницу.

— Твой Харат торгуется с демонами, вместо того чтобы гнать их прочь. Железа они боятся, старик. Каленой стали, а не плясок с бубном.

— Железо ломается на таком морозе! — воскликнул Боло с неожиданной силой. — Вчера у соседа топор разлетелся на куски, когда он ударил по полену. Как стекло брызнул! Только Слово Шамана держит мир.

— Мое железо не ломается, — тихо сказал Тимир.

Он взял с полки кусок мамонтовой кости — желтой, плотной, пролежавшей в мерзлоте тысячи лет.

— Я починю твой нож. Сделаю рукоять из кости зверя, который был сильнее холода. К вечеру заберешь.

— Я… я заплачу, — Боло заторопился, чувствуя, что разговор окончен, и желая поскорее убраться из этого страшного места. — Я мяса принес. Олений бок. Жирный.

Он положил сверток с мясом на лавку у входа. Кровь проступила сквозь ткань темным пятном.

— Иди, — Тимир уже зажал клинок в тиски, готовясь сбить старую рукоять. — И скажи своему Шаману… скажи, чтобы его вороны перестали гадить на мою крышу. Я видел их. Они следят. Пусть передаст своим хозяевам: здесь железо горячее. Обожгутся.

Боло попятился к двери, бормоча под нос охранные заговоры, прижимая руку к груди, где под рубахой наверняка висел амулет-оберег из медвежьего когтя.

— Береги себя, Тимир-уус. Ночь будет страшной. Бубен… он заберет то, что ему причитается.

Старик выскользнул наружу. Снова клуб пара, снова стон петель. И тишина.

Тимир остался один.

Он стоял, опираясь руками о верстак, и смотрел на угли. «Бубен заберет то, что причитается». Сердце кольнуло тревожное предчувствие. Сардаана. Она жила в балагане, который стоял ближе всего к большой юрте Шамана.

Тимир резко развернулся, схватил зубило и с силой ударил по старой рукояти ножа Боло. Дерево раскололось с сухим треском.

Работа. Ему нужна была работа. Чтобы не думать. Чтобы заглушить нарастающий гул в ушах, который был пока тише писка комара, но Тимир знал: скоро он превратится в грохот.

Он снова раздул меха. Огонь взревел, поднимаясь выше. Тимир подставил лицо жару, закрыл глаза и позволил пламени выжечь страх.

Но страх не уходил. Он затаился в углах, там, где тени от инструментов складывались в силуэт одноглазого чудовища.

Время в кузнице текло иначе, чем в мире людей. Оно измерялось не оборотом солнца, которое давно покинуло небо, и не тиканьем ходиков, а сменой цвета металла: от вишневого к оранжевому, от белого к синему.

Нож Боло был готов. Тимир сбил старую рукоять и насадил хвостовик на новый брусок — кусок желтоватой, плотной кости мамонта. Этот материал он нашел в осыпи берега прошлым летом. Кость древнего зверя была теплой на ощупь, словно хранила память о временах, когда земля еще не промерзла до самого ядра. Тимир отполировал рукоять песком и суконкой до матового блеска. Теперь нож сидел в руке как влитой, хищный и надежный.

Второй гость пришел без стука.

На этот раз тяжелая дверь отворилась тихо, почти ласково. Холод не ворвался внутрь агрессивным зверем, как с Боло, а скользнул по полу гибкой, бесшумной змеей, лизнув унты кузнеца.

— Ты не заперто держишь, — голос прозвучал тихо, с легкой хрипотцой, от которой у Тимира внутри что-то болезненно сжалось и тут же разжалось, пуская по жилам горячую волну.

Он замер над верстаком, не выпуская из рук напильник. Привычное напряжение, сковывавшее его плечи каменным панцирем, дало трещину.

— Кому тут грабить, Сардаана? — буркнул он, не оборачиваясь, хотя все его существо тянулось назад, к ней. — У меня только уголь, железо да пепел. Кому нужен прах?

— Мне нужен.

Шорох шагов. Стук стряхиваемого снега. Сардаана прошла к очагу, в самое сердце жара. Она была единственной во всем племени, кто не боялся переступать этот порог. Единственной, кто не морщился от запаха серы и каленого металла, который пропитал здесь каждую щепку.

Тимир медленно повернулся, откладывая инструмент.

В багровом полумраке кузницы она казалась видением из другого мира — мира, где есть солнце и трава. На ней была тяжелая доха из оленьего меха, расшитая бисером, и шапка с оторочкой из меха. Мороз нарумянил ее щеки, но губы были бледными.

Сардаана стянула варежки и протянула маленькие, покрасневшие руки к открытому зеву горна.

— Ты замерзла, — констатировал Тимир. Это не было вопросом. Он видел, как мелко подрагивают ее плечи, как побелели кончики пальцев.

— Холодно сегодня, Тимир. Страшно холодно, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от углей. — Пока я шла через лес, видела кедровку. Она сидела на ветке, как живая. Я подошла, хотела спугнуть…, а она упала. Камень. Замерзла насмерть, даже не успев закрыть глаза.

— Смерть близко ходит.

— Ближе, чем ты думаешь.

Она повернулась к нему. В ее темных, миндалевидных глазах, обычно смешливых и теплых, сейчас плескалась тревога — густая, темная, как вода в проруби.

Сардаана расстегнула ворот дохи и достала из-за пазухи, от самого сердца, маленький берестяной туесок.

— Я принесла тебе лепешки. На оленьем молоке, с голубикой. Мать пекла утром. Ты ведь опять забыл поесть. Жуешь свой дым и думаешь, что сыт.

Она поставила туесок на край наковальни — единственное чистое место в этом царстве сажи и пыли. Тимир смотрел на ее руки. Тонкие запястья, нежная кожа. Ему безумно, до головокружения хотелось накрыть ее ладонь своей. Согреть. Почувствовать пульс живой крови, а не ритм молота.

Он сделал полшага вперед и тут же остановился, спрятав руки за спину.

Его пальцы были черными от въевшейся окалины. Но страшнее было другое. Даже сейчас, в покое, его кожа излучала жар. Дар Кудай Бахсы превратил его тело в печь. Для него прикосновение к человеку было подобно прикосновению раскаленного утюга. Он мог согреть железо до мягкости воска, но мог оставить ожог на щеке любимой.

— Спасибо, — голос его прозвучал глухо, словно из-под земли.

Сардаана заметила его движение. Она знала. Она всегда знала, почему он держится на расстоянии, почему никогда не приглашает ее сесть, почему живет здесь, среди волков и духов, а не в теплом срубе.

— Ешь, — мягко сказала она. — Пока теплое.

Тимир взял лепешку. Вкус был пресным, простым, но для него это была самая сладкая еда на свете. Она пахла домом. Тем домом, которого у него никогда не будет.

— Харат приходил к отцу вчера, — произнесла Сардаана, и в кузнице сразу стало темнее.

Тимир перестал жевать.

— Зачем?

— Он смотрел на меня, Тимир. Долго. Не как на дочь старейшины. Не как на человека. — Она обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от воспоминания. — Он смотрел так, как охотник смотрит на важенку, которую собирается забить. Оценивал. Сколько в ней жира, сколько крови…

Тимир почувствовал, как внутри, где-то в животе, просыпается ярость — горячая, белая, слепая. Огонь в горне отозвался на его эмоцию, выбросив сноп искр.

— Пусть только попробует, — прорычал он. — Я выкую ему ошейник из раскаленного железа. Я забью его глотку углями, если он хоть пальцем…

— Тимир! — она шагнула к нему, забыв о страхе, забыв о его жаре. — Не говори так! У него сила. За ним стоят предки. За ним тени. А у тебя что? Только молот? Железо ломается от холода, Тимир. А Слово Шамана — нет.

— Мое железо не ломается, — упрямо повторил он, глядя ей в глаза. — Я выковал новые остроги. Если Абаасы придут, мы встретим их сталью, а не молитвами.

— Ты не понимаешь… — Сардаана опустила голову, и ее голос упал до шепота. — Мне сон приснился. Будто я стою посреди Аласа, на снегу, босиком. А снег… красный. И небо черное, низкое, давит на плечи. И вдруг в этом небе открывается глаз. Один. Огромный, мутный, как бельмо. И он смотрит только на меня.

Тимир сжал кулаки так, что кожаная рукавица, лежавшая на столе, заскрипела. Одноглазый. Верный знак обитателей Нижнего Мира. Знак беды, от которой не спрячешься за стенами.

— Сны лгут, — сказал он, пытаясь убедить самого себя. — Это просто страх. Зима долгая, ночи темные.

— Шаманы говорят: сон — это тень будущего.

— Я кузнец. Я не верю в тени. Я верю в то, что можно потрогать. — Он наконец решился. Медленно, осторожно он поднял руку и коснулся кончиками пальцев меха на ее плече. Жар прошел сквозь толстую шкуру, но не обжег. — Никто тебя не тронет, Сардаана. Пока я дышу. Пока мой горн горит. Никто в этом проклятом Аласе не посмеет забрать тебя.

Она подняла на него глаза. В них стояли слезы, блестящие в отсвете углей, как капли расплавленного серебра.

— Я боюсь, Тимир. Не за себя. За тебя боюсь. Харат ненавидит тебя. Он говорит, что ты — ошибка. Что в тебе огонь Нижнего Мира, и он сожжет нас всех.

— Пусть говорит. Собака лает — ветер носит.

В этот момент мир изменился.

Сначала исчез звук ветра. Стих скрип деревьев. На мгновение наступила абсолютная, звенящая тишина — такая плотная, что заложило уши. Словно кто-то огромный накрыл Алас ладонью, перекрывая ток воздуха.

А потом пришел Звук.

Бум.

Это было похоже на удар сердца умирающего великана. Звук пришел не снаружи. Он родился прямо в земле, под ногами. Пол кузницы дрогнул. Мелкая угольная пыль на верстаке подпрыгнула и легла новым узором.

Сардаана вскрикнула и схватилась за грудь, будто невидимая рука сжала ее сердце. Лицо ее мгновенно посерело, потеряло все краски жизни.

Бум.

Огонь в горне метнулся в сторону, прижался к задней стенке, сжался в тугой комок, словно испуганный зверек, прячущийся в норе. Тени в углах кузницы дернулись, вытянулись, превращаясь в уродливые когтистые лапы, тянущиеся к свету.

Бум. Бум.

— Началось… — одними губами прошептала Сардаана.

Это бил бубен. Великий Бубен Харата.

Звук этот нельзя было спутать ни с чем. Он был низким, утробным, он вибрировал в костях, в зубах, в самой крови. Он звал. Он приказывал. Он подавлял волю, превращая людей в послушное стадо.

Железо, развешанное по стенам — подковы, клещи, цепи — отозвалось тонким, едва слышным, но противным звоном. Металл чувствовал враждебную магию. Металл выл от боли.

Тимир схватился за наковальню, чтобы устоять на ногах. Голова закружилась.

— Иди домой, — хрипло сказал он. Его голос звучал чужим.

— Тимир… — она потянулась к нему, но он отшатнулся.

— Иди! Сейчас же! — рявкнул он, и в этом крике было больше страха, чем гнева. — Запрись! Задвинь засов! Завесь окна шкурами! Пой песни, громко пой, чтобы не слышать этот зов!

— А ты? Что ты будешь делать?

— А я пойду посмотрю в глаза этому Одноглазому, — Тимир схватил ее за плечи, развернул к двери и почти грубо вытолкал наружу. Жар его рук прошел сквозь ее одежду, но сейчас было не до осторожности. — Беги, Сардаана! Беги, как от волка!

Она бросила на него последний взгляд — полный ужаса и мольбы — и исчезла в белой мгле.

Тимир с грохотом захлопнул дверь и привалился к ней спиной, тяжело дыша.

Бубен бил все громче. Казалось, сама крыша кузницы вибрирует в такт. Ритм ускорялся, становясь невыносимым. Дон-дон-дон.

Тимир подошел к верстаку. Его руки не дрожали, но в венах кипела лава. Он взял нож, который починил для Боло. Дрянная сталь, но остро заточенная. Потом он взял свой тяжелый молот-ручник. Тот самый, которым он ковал три года подряд, вкладывая в каждый удар свою ярость и одиночество.

Он накинул на плечи волчью шкуру. Задул масляную лампу, погружая кузницу во мрак, освещаемый лишь багровым оком умирающего горна.

— Не спи, дедушка, — шепнул он огню. — Жди меня. Я скоро вернусь. Если вернусь.

Тимир толкнул дверь плечом и шагнул в ночь.

Улица встретила его не просто холодом. Она встретила его взглядом. Тысячи невидимых глаз смотрели из леса. А над центром поселения, там, где высилась ритуальная юрта, в черное, беззвездное небо поднимался зеленый столб призрачного света. Северное сияние спустилось на землю. И оно было цвета гнилого мяса.

Кузнец поудобнее перехватил молот и зашагал прочь от своего убежища, оставляя за спиной единственное теплое место в этом проклятом мире.