Звон в костях

### **Акт I: Мир на кончике носа**

Земля под лапами гудела. Не так, как перед грозой, когда гул идёт с неба, а снизу, из самых глубин. Ровно, настойчиво, словно гигантский зверь сладко похрапывал во сне. Это работала паромагическая дробилка. Дружок, обходя её за версту, морщил мокрый нос. Скрипучей мельницы тут и близко не пахло. Воздух был пропитан резким озоном, как после удара молнии, и ещё чем-то сладковатым и горьким одновременно — пеплом сожжённых рунических камней. Воздух щекотал ноздри противным статическим электричеством, и Дружок торопился прочь.

Его путь лежал мимо мастерской Артефактора. Вот это место было куда приятнее. Дружок устроился на тёплых камнях у двери, поджав лапы. Изнутри доносились не привычные звонкие удары молота по наковальне, а глухие, «хлюпающие» взрывы. Оттуда тянуло густыми ароматами: раскалённый металл резал обоняние, но его смягчал горьковатый, пыльный запах полыни, которую Артефактор использовал для своих охлаждающих заклинаний. Дружок прикрыл глаза, вдыхая этот знакомый и успокаивающий хаос.

Дверь скрипнула. Артефактор, испачканный сажей и маслом, что-то бормотал себе под нос. **Заметив пса, он копнул ногой в куче сверкающего мусора и подбросил в его сторону** кусок дымящегося шлака. Тот светился изнутри переливающимися искорками. Дружок радостно подскочил, ткнул носом в диковинную игрушку. Шлак жужжал, как шмель, и приятно теплил лапы. Дружок принялся весело гонять его по пыльной дороге, пока тот не остыл и не потух.

Внезапно привычная симфония деревни смолкла. Гул дробилки затих, умолкли взрывы у Артефактора. На смену им пришёл новый, незнакомый звук. Нарастающее, хриплое урчание, перемежающееся громкими, шипящими выдохами. И запах! Едкий, удушливый, как от горящей нефти, но с примесью химической сладости.

Дружок насторожился, шерсть на загривке встала дыбом. **Из-за поворота выползло неведомое. Оно плюясь чёрным дымом, рычало, как голодный медведь.** Дружок, поджав хвост, отскочил под защиту крыльца трактира. Это было страшно.

Но потом он увидел, как из чрева чудища вылез человек. Не местный. В странных одеждах, в очках с синими стёклами. И этот человек улыбнулся, потрепал по голове ребятню, а чудовище затихло и стояло смирно, лишь подрагивая от остаточного урчания. Страх сменился настороженным любопытством. Это была не зверюга. Это была Штука. Дружок вышел из укрытия и принялся громко облаивать самоходную повозку, указывая всем вокруг на свою бдительность.

Инженер-Маг из столицы стал главным событием дня. Он расставил на площади диковинные приборы, но самое интересное досталось Старосте. Круглая, блестящая, как речная галька, Тарелка. Инженер что-то щёлкнул, и Тарелка ожила.

Из неё послышался голос. Но не живой, а скрипучий, искажённый, словно доносившийся со дна глубокого колодца. «…приём… связь… стабильна…» – трещала Тарелка.

Дружок замер. Уши навострились, хвост вопросительно завилял. Он обошёл Тарелку кругом. Там никого не было. Но голос-то был! Значит, кто-то там, внутри, застрял? Он жалобно взвизгнул и ткнулся носом в холодную поверхность. Голос в ответ захрипел и замолк. Дружок сел и принялся громко скулить, глядя преданными глазами на Старосту – мол, помоги, там кто-то есть!

Все смеялись. Инженер угостил пса кусочком вяленого мяса. Дружок с радостью принял угощение, забыв о пленнике в Тарелке на мгновение. Он ловил в воздухе объедки – крошки странного печенья, которое пахло не мукой, а химической ванилью, и ломтики какой-то солёной рыбы, которую привезли с собой столичные.

В суматохе и веселье никто не заметил, как Дружок, привлечённый мягким голубым свечением, подобрал с земли маленький, похожий на льдинку, кристаллик. Он приятно холодил язык. **На мгновение что-то щёлкнуло в собачьем нутре – проглатывать блестящее нельзя. Но было уже поздно, холодок проскользнул вглубь.**

Наступила ночь. Гости разошлись, деревня заснула. А Дружок – нет. Его мучил странный дискомфорт в животе. Внутри было холодно и щекотно, будто он проглотил целый рой светлячков. В ушах стоял едва уловимый, высокий звон, словно комар пел свою песенку прямо в его мозгу. Он ворочался на своей подстилке у ног Хозяина, не в силах уснуть. Сквозь тонкую кожу на животе проступало тусклое, настойчивое сияние. Оно пульсировало в такт неведомому ритму, чуждому этому миру.

Где-то далеко, в кромешной тьме, на магическом эфире, вспыхнула новая, яркая точка. Сигнал был чистым, мощным и очень-очень ценным. Охотники уже вышли на след.

А Дружок всего лишь хотел, чтобы живот не болел, и чтобы этот противный звон в ушах прекратился, и чтобы его Человек был рядом. Он не знал, что его мир, пахнущий озоном, полынью и жареным мясом, только что перевернулся. И его простое собачье счастье стало самой разыскиваемой тайной королевства.

### **Глава: Ледяной рой под шкурой**

Подстилка из мешковины, всегда такая уютная и пропахшая Хозяином, сегодня вертелась под боком, колясь и кусаясь каждую соломинкой. Дружок ворочался, постанывая во сне короткими, хриплыми взвизгиваниями. Он тыкался мордой в старые, въевшиеся потом башмаки Хозяина, стоявшие рядом — искал спасения в самом густом, самом родном запахе. Но даже он, всегда такой надёжный, сегодня казался тонким и плоским, будто нарисованным, забитый чем-то острым и ледяным, что пульсировало глубоко внутри, под рёбрами.

Его мутило. Но не так, как от падали или неслыханных ягод. Тело пыталось отвергнуть то, что было не пищей, а вторжением. Внутри было не больно, а невыносимо *чуждо*. Казалось, он проглотил сосульку, и теперь она не таяла, а врастала в него тысячами ледяных игл, выпуская в кровь колющий осколкообразный холод. Он проникал в кости, в зубы, и там, в самой глубине черепа, отзывался тонким, неумолимым гудением. Не комаром — скошь, словно кто-то вбил ему в мозг одну-единственную, идеально ровную камертонную струну, и она вибрировала, вибрировала, вибрировала без остановки.

Дружок тяжело поднялся, и в сером свете зари, пробивавшемся в щель под дверью, он увидел: сквозь редкую шерсть на собственном брюхе мерцало синеватое пятно. Оно не светилось — *просвечивало*, как гнилушка в лесу, пульсируя в такт этому назойливому гуду. Испуганно ткнувшись носом в кожу, он почувствовал не тепло, а странное, живое онемение, будто лизнул спящую молнию.

Он рухнул обратно на подстилку, свернувшись тугим клубком, стараясь придавить лапами этот холодный огонь. **«Усни. Усни, и оно рассосётся»**, — твердил древний инстинкт, но сон бежал от него, испуганный звоном.

Утро наступило влажное и шумное. Деревня просыпалась, но для Дружка мир сдвинулся с оси. Тот самый гуд в костях теперь фильтровал всё вокруг. Мощный гул дробилки дробился сам в себе, рассыпаясь на тысячи дребезжащих осколков, которые царапали слух изнутри. Взрывы у Артефактора отдавались в зубах мелкой дробной дрожью.

Но главное предательство совершилось с нюхом. Запахи, всегда бывшие его главным языком, его картиной мира, обернулись против него. Они врезались в ноздри не просто сильными, а *разобранными на части*. Он чувствовал не «запах мыши» — он отдельно ощущал страх зверька, сладковатый душок её испражнений, пыль с её шерсти и крахмальный аромат уворованного зернышка. Запах хлеба из пекарни был таким густым, что его хотелось жевать, а дым из трубы колол глаза, как едкий дымок от палёной роговой рукояти. Мир, всегда цельный и понятный, рассыпался на миллион острых, несовместимых осколков.

Хозяин, выходя из дома, остановился как вкопанный. Он пристально, не отрываясь, посмотрел на Дружка. Не просто взглянул — *вгляделся*.

— Друг... что с тобой? — его голос, обычно такой уверенный, дрогнул.

Он не просто потрепал пса по загривку. Он присел на корточки, положил ему на голову широкую, шершавую ладонь, провёл ею по шее, почувствовал, как напряжены мышцы, как учащённо бьётся сердце под тонкой кожей. Его рука скользнула вниз, по груди, к животу. Дружок замер, затаив дыхание, ожидая, что вот-вот пальцы наткнутся на ледяную тайну под шкурой. Но сквозь густую шерсть на ощупь ничего не чувствовалось, только горячая, натянутая, как барабан, кожа. В его глазах была не бытовая досада, а тихая, немеющая тревога.

Дружок жалобно вильнул кончиком хвоста и ткнулся мокрым носом в его жилистую шею. **«Внутри. Плохо внутри. Помоги»**, — молил его взгляд, широко распахнутый и полный страдания.

— Объелся, что ли, глупыш? — произнёс Хозяин, и это прозвучало как молитва, как попытка заклинания. Он плеснул в миску похлёбки. Дружок ринулся к еде, подчиняясь слепому, животному порыву. Но первый же кусок хлеба, размокший в бульоне, стал пыткой. Каждая крупинка, каждая былинка лука на языке кричала своим отдельным, оглушительным вкусом, разрывая нёбо сенсорной бомбёжкой. Он застыл с полным ртом, челюсти свело судорогой, а горло сжалось, отказываясь глотать эту взрывоопасную смесь. Слюна обильно потекла, смывая невыносимый вкус, и он отпрянул от миски, давясь и кашляя, побеждённый.

Он поплёлся за Хозяином на поле, но не бежал впереди, а шёл сзади, прижавшись к его сапогам, как к единственной твёрдой земле в рушащемся мире. Он искал не тишины — *притупления*. И нашёл его у старого колодца. Прижавшись боком к сырым, немым камням, которые пахли только временем и глухой землёй, он на мгновение почувствовал, как ледяной рой под шкурой затихает, усмиряемый их древним безмолвием. Он зажмурился, желая лишь одного: чтобы мир снова стал цельным, а не режущим, тёплым, а не колющим, простым, а не разобранным на миллион болезненных частей.

Он не знал, что в этот миг далёкий, идеальный звон в его костях уже поймали. И теперь он вёл к нему охотников — ровный, неумолимый, вытравливающий путь через поля и леса, через стены и закрытые двери, прямиком к его подстилке у старых башмаков.

Глава 2: Ледяной рой под шкурой

Ночь стала бесконечной пыткой. Подстилка из мешковины, всегда такая уютная и пропахшая Хозяином, сегодня вертелась под боком, колясь и кусаясь каждой соломинкой. Дружок ворочался, постанывая во сне короткими, хриплыми взвизгиваниями. Он тыкался мордой в старые, въевшиеся потом башмаки Хозяина, стоявшие рядом — искал спасения в самом густом, самом родном запахе. Но даже он, всегда такой надёжный, сегодня казался тонким и плоским, будто нарисованным, забитый чем-то острым и ледяным, что пульсировало глубоко внутри, под рёбрами.

Его мутило. Но не так, как от падали или неслыханных ягод. Тело пыталось отвергнуть то, что было не пищей, а вторжением. Внутри было не больно, а невыносимо чуждо. Казалось, он проглотил сосульку, и теперь она не таяла, а врастала в него тысячами ледяных игл, выпуская в кровь колющий осколкообразный холод.

С первыми лучами солнца, пробивавшимися в щель под дверью, Дружок тяжело поднялся. И в сером свете зари он увидел: сквозь редкую шерсть на собственном брюхе мерцало синеватое пятно. Оно не светилось — просвечивало, как гнилушка в лесу, пульсируя в такт тому назойливому гуду, что теперь жил у него в костях. Испуганно ткнувшись носом в кожу, он почувствовал не тепло, а странное, живое онемение, будто лизнул спящую молнию.

Утро наступило влажное и шумное. Деревня просыпалась, но для Дружка мир сдвинулся с оси. Тот самый гуд в костях теперь фильтровал всё вокруг. Мощный гул дробилки дробился сам в себе, рассыпаясь на тысячи дребезжащих осколков, которые царапали слух изнутри. Взрывы у Артефактора отдавались в зубах мелкой дробной дрожью.

Но главное предательство совершилось с нюхом. Запахи, всегда бывшие его главным языком, его картиной мира, обернулись против него. Он чувствовал не «запах мыши» — он отдельно ощущал страх зверька, сладковатый душок её испражнений, пыль с её шерсти и крахмальный аромат уворованного зернышка. Мир, всегда цельный и понятный, рассыпался на миллион острых, несовместимых осколков.

Хозяин, выходя из дома, остановился как вкопанный. Он пристально, не отрываясь, посмотрел на Дружка. Не просто взглянул — вгляделся. Мужчина присел на корточки, положил ему на голову широкую, шершавую ладонь. Он провел рукой по шее, почувствовал, как напряжены мышцы, как учащённо бьётся сердце под тонкой кожей. Его пальцы, привыкшие к грубой работе, осторожно, почти нежно, скользнули вниз, по груди, к животу.

Дружок замер, затаив дыхание, ожидая, что вот-вот пальцы наткнутся на ледяную тайну под шкурой. Но сквозь густую шерсть на ощупь ничего не чувствовалось, только горячая, натянутая, как барабан, кожа. В глазах Хозяина была не бытовая досада, а тихая, немеющая тревога.

Дружок жалобно вильнул кончиком хвоста и ткнулся мокрым носом в его жилистую шею. «Внутри. Плохо внутри. Помоги», — молил его взгляд, широко распахнутый и полный страдания.

— Что ж это в тебя, друже, такое недоброе въелось? — прошептал Хозяин, и в его голосе звучала не укоризна, а безмолвная догадка, что беда пришла не из миски, а откуда-то извне. Он плеснул в миску похлёбки, больше по привычке, чем надеясь на результат.

Дружок ринулся к еде, подчиняясь слепому, животному порыву. Но первый же кусок хлеба, размокший в бульоне, стал пыткой. Вкус взорвался во рту тысячей отдельных, оглушительных нот, разрывая нёбо. Он застыл с полным ртом, челюсти свело судорогой, а горло сжалось, отказываясь глотать. Слюна обильно потекла, и он отпрянул от миски, давясь и кашляя, побеждённый.

Он поплёлся за Хозяином на поле, но не бежал впереди, а шёл сзади, прижавшись к его сапогам, как к единственной твёрдой земле в рушащемся мире. Он искал не тишины — притупления. И нашёл его у старого колодца. Прижавшись боком к сырым, немым камням, которые пахли только временем и глухой землёй, он на мгновение почувствовал, как ледяной рой под шкурой затихает, усмиряемый их древним безмолвием. Он зажмурился, желая лишь одного: чтобы мир снова стал цельным.

Он не знал, что в этот миг далёкий, идеальный звон в его костях уже поймали. И теперь он вёл к нему охотников — ровный, неумолимый, вытравливающий путь через поля и леса, прямиком к его подстилке у старых башмаков.

### **Глава: Цена Безмолвия**

**Эпоха Расщелин, 1523 года до Восхода Ясеня**

Воздух над долиной Ксанадар не дрожал – он *визжал*. Не звуком, а самой своей сутью. Магия, вырвавшаяся на свободу, рвала ткань реальности в клочья. Небо было не чёрным и не алым – оно было цветом гниющей раны, сквозь которую проглядывали осколки чужих, непостижимых созвездий. Там, где ещё утром шумели ручьи и цвели серебряные лютики, теперь зияла пустота. Королевство Эльдор пало не за день. Оно пало за один вздох.

На склоне Чёрного Хребта, над бездной, поглотившей столицу, стояли последние трое. Магоги-затворники, жившие в пещерах и предупреждавшие короля о его честолюбивых опытах с «эфирными зеркалами». Их предупреждения сочли бреднями сумасшедших отшельников. Теперь они были единственными свидетелями конца.

Алрик, самый старший, опирался на посох из сгоревшего дуба. Его длинные седые волосы и борода слиплись от крови, сочившейся из ушей и носа – телесная плата за попытку удержать хоть часть реальности на месте. Его ученики, юные и яростные братья Каэлан и Морвен, стояли поодаль, с трудом сохраняя сознание. Перед ними, в эпицентре катастрофы, парило *Оно*.

**Слеза Иного.** Так они назвали это позже. Тогда же это был просто ужас. Кристалл величиной с кулак ребенка, но словно выточенный из самой тьмы. Он не поглощал свет – он пожирал его, оставляя после себя лишь ощущение слепоты. Вокруг него пространство плакало и струилось, как расплавленный воск, и из этой раны в мироздание сочились тени, которые отбрасывало нечто, не имевшее формы.

— Он не открывает дверь, — прохрипел Алрик, и каждый звук давался ему болью. — Он стирает стену. И скоро стирать будет нечего.

— Мы не можем! — крикнул Каэлан, отшатываясь от исходящего от кристалла леденящего душу гула. — Сила слишком велика! Он нас сожрёт!

— Он уже съел всё, — голос Алрика внезапно стал твёрдым и ясным, каким бывал в дни преподавания младшим ученикам. — Он съел Эльдор. Он съел короля Лиодрана и его гордыню. Он съел садовников, пекарей, детей, смеющихся на площадях. Он оставил лишь тишину. Наша очередь – лишь формальность.

Он повернулся к ним. Его глаза, обычно потухшие от долгого чтения пыльных фолиантов, теперь горели странным, отражённым светом грядущего небытия.

— Но мы можем сделать так, чтобы он не съел ничего больше. Мы можем зашить эту рану. Нашей жизнью. Нашей волей.

Морвен, молчавший до этого, сжал кулаки. Его лицо было бледным как мел.

— Как? Силы всего мира не хватит, чтобы заткнуть эту… дыру!

— Силы мира – нет, — согласился Алрик. — Но силы *отказа* – хватит. Мы не будем атаковать его. Мы не будем пытаться его уничтожить. Мы просто… *перестанем*. Здесь. Сейчас. Мы станем ядром абсолютного отрицания. Пустоты, равной его пустоте. Мы заморозим его в акте пожирания.

Идея была проста и чудовищна. Они должны были добровольно изгладить свои души, обратить свою магию внутрь себя, создав точку абсолютного нуля, абсолютного безмолвия, которая послужит пробкой для этого фонтана небытия.

Они не молились. Не произносили героических речей. Они встали в треугольник, взялись за руки – ледяные, дрожащие – и начали.

Это не было заклинание. Это было самоубийство, растянутое на несколько мгновений.

Алрик руководил процессом, его разум, как опытный капитан, вёл корабль прямо в айсберг. Он чувствовал, как угасает Каэлан, его яркий, пылкий дух гас, как свеча на ветру. Он чувствовал, как Морвен, всегда такой сдержанный, цепляется за последние обрывки воспоминаний – о матери, о запахе хлеба из пекарни у подножия их горы.

И он чувствовал, как гаснет他自己.

Зрение пропало первым. Затем слух. Осязание. Осталось лишь чистое, холодное сознание, плывущее в абсолютной тишине. И он увидел – не глазами, а чем-то иным – как яростная чернота Слезы Иного встречается с искусственной, созданной ими чернотой. И они замирали. Балансировали. Как два одинаковых по силе магнита, обращённых друг к другу одноимёнными полюсами.

Каэлан и Морвен были уже мёртвы. Их тела стояли, окаменевшие, как статуи из пепла.

Силы Алрика тоже были на исходе. Его последняя мысль была не о королевстве, не о спасённом мире. Она была о будущем.

И в тот миг, когда его индивидуальность должна была раствориться в небытии, он изрёк это. Не голосом – у него не было уже гортани. Не словами – у него не было языка. Он изрёк это самой сутью своего угасающего духа, вплел это пророчество в самую ткань запечатываемой им реальности, чтобы оно эхом отзывалось в веках, находя тех, кто поймёт:

*«Внемлите, грядущие стражи… Не оком, но ухом станет оно… Не в портале, но в эфире пробудится… Не королевство, но душу мира сожрёт… И придёт час, когда тихий звон в костях твари малой возвестит о конце всех песен… И лишь те, кто помнит хрустальную боль… услышат его зов… и встанут на пути… к Безмолвию…»*

И тогда всё смолкло.

Ветер снова зашумел на склоне Хребта. В небе, чистым и тёмно-синим, замигали привычные звёзды. На месте дыры в мире зияла лишь оплавленная, гладкая как стекло воронка, уходящая на неизвестную глубину. А на её краю стояли три окаменевшие фигуры, держащиеся за руки. И в центре их треугольника, на камне, лежал потухший, почерневший, безобидный на вид кристалл.

Он был мёртв. Запечатан. Ценой трёх жизней и целого королевства.

Но пророчество было произнесено. Семя Ордена было посеяно. Оно будет ждать в тишине, пока спустя полторы тысячи лет простая собака по кличке Дружок не проглотит другой такой же кристалл, и тихий звон в её костях не возвестит о том, что охота начинается снова.

Глава: ...И тишина пришла в свой час

...Дружок лежал на теплых камнях у кузни, лениво наблюдая, как Хозяин чинит плуг. Живот больше не болел. Тот противный звон в ушах, что мучил его несколько дней, наконец-то смолк, сменившись привычной, уютной симфонией деревни: гулом дробилки где-то вдали, звоном молота и мирным урчанием собственных внутренностей.

Он потянулся, сладко зевнул и вдруг поймал себя на мысли, что мир снова пахнет правильно. Запах раскаленного металла был просто запахом металла, а не взрывом из тысячи колющих иголок. Аромат тушеной баранины из трактира был единым, соблазнительным целым, а не разобранным на химические компоненты кошмаром. Он снова был просто Дружком, а не набором разболтанных нервов.

И это возвращение к самому себе было связано с одним странным, но уже почти забытым событием.

Память всплыла обрывками, как всегда вспоминаются сны. Тот день был серым и дождливым. Он, все еще измученный внутренним холодом и звоном, рыл яму в огороде у забора. Рыл не для чего-то, а потому, что инстинкт гнал его к земле, к холодной, влажной глине, которая на время притупляла жужжание в костях.

И тогда из него вышло То Самое. Не так, как выходит обычная пища. Это было... иначе. На миг ему показалось, будто он изрыгнул кусок зимнего неба. Нечто твердое, холодное и больше не светящееся изнутри мертвым синим светом, а лишь тускло поблескивающее мокрой поверхностью. Оно с глухим стуком упало на дно свежей ямки.

Дружок на мгновение застыл, с любопытством обнюхивая странный предмет. От него больше не исходило ни звона, ни холода, ни того чувства чужеродной угрозы. Это был просто холодный, мутный камешек, пахнущий... им самим. И землей.

Разочарованный, он легонько ткнул его носом, закопал лапами и старательно утрамбовал землю, как делал это всегда со всем ненужным. Совершив этот простой ритуал, он почувствовал невероятное облегчение. Буквально на глазах мир начал возвращать свои краски и запахи. Напряжение ушло из мышц, а на смену ледяному рою под шкурой пришло приятное тепло от только что проделанной работы.

Он тогда вышел из-за забора, отряхнулся и подбежал к Хозяину, тычась мокрым носом в его ладонь в немом вопросе: «Где же моя похлебка?». А тот, увидев, что пес наконец-то с аппетитом виляет хвостом у своей миски, лишь облегченно вздохнул и потрепал его по загривку: «Пронесло, видно, друже. Слава Лесным Богам, пронесло».

И правда, пронесло. Словно и не было ни страшного урчания повозки, ни говорящей тарелки, ни блестящих льдинок, которые так опасно слизывать с земли.

Там, в глубине огорода, под слоем черной, жирной земли, лежал теперь никому не нужный осколок былого кошмара. Его идеальная структура была навсегда нарушена путешествием по темным, теплым, живым просторам собачьего естества. Он покрылся микротрещинами, в которые просочились соки земли и частички того самого мира, который когда-то должен был поглотить.

Он замолчал навсегда. Сигнал, манивший охотников через леса и поля, оборвался так же внезапно, как и начался. Где-то далеко люди в странных одеждах с яростными ругательствами тыкали пальцами в внезапно потухшие магические приборы, так и не сумев найти источник чистейшего сигнала, который оказался всего-навсего... временным недомоганием одной простой деревенской собаки.

А Дружок, проглотив последний кусок хлеба, громко чмокнул и улегся на своем месте, грея бока на солнце. Он не знал, что ценой небольшого неудобства и вовремя выкопанной ямы он совершил то, что не под силу было великим магам, — навсегда и безвозвратно уничтожил угрозу, даже не поняв этого.

Он просто был счастлив, что живот не болит.