Звонок. Как всегда, с незнакомого.

Звонок. Как всегда, с незнакомого. Беру чудом, только потому, что должны позвонить с работы.

«Надо встретиться».

Без предисловий, без пояснений. Не просьба - почти приказ. И ответа не ждёт - бросает сразу.

Знает, что я пойду.

Голос усталый, но весёлый, как всегда лёгкий, словно пух одуванчиков. Лёгкий и такой же сезонный - она вся такая, словно август. На заднем плане шум, значит, где-то среди людей - скорее всего, попросила телефон у какой-то прохожей мамы.

Собираюсь. Куртка, кроссовки, штаны - на улице ноябрь, холодно и сыро. В сумку - зонтик, салфетки, кошелёк и телефон с повербанком. С полки над дверью достаю маленькую банку конфет, кладу туда же.

В подъезде пахнет мелом и сыростью. Брякают ключи, запирая дверь, кидаю их в сумку и сбегаю по лестнице.

В дверях подъезда разминаюсь с бабушкой-соседкой. Та смотрит странно, молчит в ответ на приветствие, поднимается наверх, а я сбегаю по ступенькам высокого крыльца.

Автобус. Пешком два квартала. Улицы сменяют друг друга, небо затянуто тучами, сквозь них пробиваются золотые лучи солнца, особенно яркие на фоне чернильной мрачности туч.

Ветер гонит засохшие листья по мокрым тротуарам, воздух холодный и сырой, свежий.

Она ждёт во дворе, у клумбы. Кольца из бетонных панелей, с потёртым мультяшным цветком на потрескавшемся боку, заполненного землёй.

Она сидит на поребрике, как последний кусочек лета.

Нескладная, крепкая, в рваных джинсах и ярких кроссовках. Колени и локти разбиты, на руках ссадины, на щеке царапина. Джинсовку надела небрежно, сбросила с плеч, отчего рукава скрывают ладони.

Белая майка на тонких бретельках очерчивает стан, сквозь неё просвечивает яркий бюстгальтер.

- Ну наконец-то!

Вскакивает с поребрика.

- Я уже заждалась!

Вынимаю конфеты из сумки, протягиваю ей. Улыбается.

- Мои любимые... Спасибо!

Суёт одну в рот, перекатывает языком от одной щеки к другой, стуча об зубы.

- Вкусно. Пойдём?

И идёт, на дожидаясь меня.

Прыгает впереди, танцует по поребрикам, кружится и пугает голубей. Я иду медленнее, следом.

Её рыжие, пушистые, короткие волнистые волосы подпрыгивают вместе с ней, и светлые, почти белые тонкие пряди в них кажутся сединой в сером свете ноября.

Я иду за ней. Размеренно и чётко.

Её нога соскальзывает с мокрого поребрика на газон, и она падает на бок, шипя и ойкая. Яркие кроссовки проезжаются по грязи, она отнимает мокрые ладони от асфальта и матерится сквозь зубы.

- Всё так ни к чёрту!

Подхожу, помогаю сесть. Вынимаю салфетки.

- Давай помогу.

- А давай!

Улыбается хитро, кокетливо. Протираю её ладони, ощущая холод её рук, осторожно стираю грязь с кроссовок, помогаю встать.

- Такой дерьмовый этот ноябрь выдался...

Вздыхает.

- Ненавижу это всё. Поехали на трамвае.

Идём до остановки. Она больше не прыгает и не танцует, идёт рядом спокойно и ровно.

- Опять с чужого?

Спрашиваю ровно, чтобы не молчать.

- Телефон дома забыла.

Отмахивается.

- Всё равно там контроль этот, мне пять минут оставалось.

- Хочешь, куплю тебе другой? Хоть кнопочный, они не так много стоят.

- Ой, не дури!

Смотрит возмущённо.

- Я нищая по-твоему? Надо будет - сама себе куплю!

"Ты не нищая. Ты несчастная".

- Как скажешь.

Остановка смотрит подозрительно, сверху вниз. Машины плывут по лужам, голые деревья устало дышат, покачивая ветками, она плюхается на скамейку и поджимает ноги.

- Устала. Я так ужасно устала. А впереди зима, тьма, мрак и холода... Я хочу снова лето, слышишь? Или хотя бы весну. Почему лето не может длиться круглый год?

- Потому что тогда оно не будет летом.

Отвечаю спокойно.

- Вечно эта твоя философия...

Кривится. Пусть кривится.

Подходит трамвай. Она подпрыгивает и бредёт через дорогу к дверям, я спешу за ней. Поднимаемся по ступенькам, вынимаю из кошелька деньги.

- За двоих.

Отрывисто говорю водителю. Тот косится странно, но принимает.

Она доходит до конца вагона, плюхается на сидение и горбится, подпирает голову кулаком. Вздыхает.

Сажусь рядом.

Она смотрит мимолётно, и вновь отворачивается к окну. Глаза у неё яркие, зелёные, с кольцом золота вокруг зрачка - за такие, должно быть, раньше клеймили ведьмами.

- Знаешь, а я так от этого всего устала.

Говорит вдруг.

- От нашей убитой квартирки, от раздолбаной школы с партами, на которых ещё Ленин восседал, от всей этой серости, сырости и холода... Я хочу на море. К солнцу, к солёному ветру, хочу в лето! Почему кому-то везёт родиться в Сочи, Анапе, Краснодаре, а я должна прозябать в этом сером Петербурге? Культурная столица… Тьфу! Осенью мрак и сырость, зимой мрак и слякоть, весной сырость, слякоть и мрак! Боже, ну почему я не родилась уточкой, улетала бы на зиму на юг, и жила бы в своё удовольствие...

Я не отвечаю. Мне нечего сказать.

Трамвай останавливается на какой-то остановке, и внутрь заходит мужчина. Идёт к нам, явно примериваясь сесть рядом.

Обнимаю её за плечи. Мужчина приостанавливается, смотрит неодобрительно и мрачно, садится подальше от нас и утыкается в телефон. Замечаю, как на нас пялятся пассажиры.

Пускай.

Трамвай, дребезжа и позвякивая, подъезжает к остановке. Мы выходим, и она тянет меня вперёд, через парк, к гранитному парапету Невы.

Нева неспокойна. Её свинцовые воды ходят волнами, накатывают и разбиваются о гранитный берег, а ветер рябит в них, ещё сильнее будоража.

Она опирается на парапет и смотрит на воду.

- Тебе не кажется, что вся наша жизнь - как дырявая лодка?

Говорит задумчиво.

- Я видела взрослых. Мечутся туда-сюда, постоянно решают проблемы, им вечно не хватает денег, пытаются заткнуть одну дыру - как появляется ещё пяток... Работай, работай, работай, как вечная гонка с жизнью - ты пытаешься заработать денег, чтобы решить все проблемы.

Пару секунд молчит. Начинается дождь, и я вынимаю зонтик, раскрываю его над нами. Она, похоже, даже не замечает.

- Вот закончу я школу, и что дальше? Я понятия не имею, чего хочу. Куда мне идти? Учиться лишь бы учиться, там, где мне не интересно? А дальше что, всю жизнь работать на ненавистной специальности? А цена жизни? Ты вообще видел, сколько сейчас квартиры стоят? Всё дорожает, и с каждым годом всё больше! Мне же на это всё в жизни не заработать. И что тогда? Скитаться по съёмным квартирам, терпеть психов-арендодателей? Всю жизнь пахать на трёх работах, лишь бы на хлеб хватало?

Она бьёт руками в гранит.

- Я не хочу!

- А чего ты хочешь?

Вырывается само.

- Не знаю.

Она сникает. Кладёт голову на руки, вздыхает тяжело.

- Я ничего не хочу. Хотя нет, хочу лето. Чтобы было тепло, сухо, и не нужно ничего решать. Чтобы ещё три месяца до этой серой безысходности. Чтобы жизнь впереди, а не попытки выжить.

Молчу. Не знаю, что ей ответить. Да она и не ждёт.

- Что хорошего во взрослой жизни? Одни рамки, ограничения, оковы, кредиты, работа, постоянная работа и постоянное расставание с деньгами, это же замкнутый круг! А время идёт... У меня уже спина болеть начинает, ты представляешь, что со мной в старости будет?

Тишина. Лишь плещет Нева.

Мне думается, что она говорит, скорее, с Невой, чем со мной - потому молчу.

- Ничего хорошего во взрослой жизни нет.

Уверенно завершает она.

- Я бы хотела остаться в вечном лете, вечно молодой и счастливой. Но это невозможно. И я не знаю, что мне делать дальше. Это ведь последний год! Потом экзамены, и всё... Куда мне? На завод, как мать? Или в университет?

- Почему бы и не в университет?

Смотрит возмущённо.

- Да я понятия не имею, в какой! Я даже не могу выбрать, что мне на завтрак съесть, яичницу или шоколад, а вы все хотите, чтоб я образование выбирала? К тому же знаешь, сколько образование стоит? Нужно брать кредит, это получается, ты только вышел в жизнь, а уже обязан выплачивать огромные деньги! Сперва ты отдаёшь три лимона за один кредит, потом берёшь второй, чтоб отдать первый, потом у тебя забирают квартиру, и ты берёшь ипотеку, чтобы хоть где-то жить... А сам пашешь за копейки, пытаясь отдавать ипотеку, платить за коммуналку и на что-то ещё есть. Я жить хочу, а не выживать! А жить в наших реалиях невозможно, потому что всё только дорожает, а зарплаты не растут!

Она машет руками и жестикулирует. Я слушаю молча, не знаю, что ей сказать.

- Я помню, как в моём детстве жили. Мы постоянно путешествовали, ездили в разные крутые места, устраивали праздники, а родители дарили мне огромные наборы Лего... Ты знаешь, сколько Лего сейчас стоит? Да почку продать мало будет! А сладости, нутелла та же? Знаешь, сколько нутелла сейчас стоит? Ужасно дорого! Потому что цены растут, а зарплата - нет.

Утихает. Вновь смотрит на волны и продолжает устало.

- Мир такой... Серый. Бесцветный. И взрослые все серые. Знаешь, мне начинает казаться, что жизни после детства нет.

Хочу поспорить с ней, переубедить - но слов не нахожу. Они рассыпаются сквозь пальцы, так и не сложившись ни во что внятное.

Ветер гудит в берегах Невы, гонит её воды вдаль, разбивая об опоры мостов, плещет волнами у спускающихся к воде ступеням. Ветер рвёт её рыжие волосы, пытается вырвать зонтик, но я направляю его против ветра, продолжаю укрывать её. Дождь колотит по зонту, её штанины промокают, и я трогаю её за плечо - но она лишь кутается в свою джинсовку.

- У тебя телефон с собой? Давай посмотрим что-нибудь, отвлечёмся?

Пытается звучать бодро, но не выходит, и голос дрожит, выдавая подступающие слёзы.

Я достаю телефон и включаю первый попавшийся ролик из сохранённых. Она приклеивается к маленькому экрану, наклоняется к нему, ловит каждое слово из динамиков, стараясь расслышать их сквозь шум волн, ветра и города.

Она смеётся тихо, слушая ведущего, бормочет комментарии - кажется, это какой-то обзор игры - потом выпрямляется.

- Вот бы поиграть в неё вдвоём! Жаль, что у меня ноутбук сломался...

- Жаль.

Отзываюсь.

- У тебя зарядка кончилась, три процента.

Чуть разочарованно выдыхает она. Без слов подключаю повербанк. Она улыбается и смотрит дальше. Кажется, забывается, расслабляется и успокаивается.

Когда ролик заканчивается, она резко отстраняется и выскакивает из-под зонта.

- Идём! Дождь кончился!

Я складываю его и спешу за ней. Она снова бежит, смеясь и разворачиваясь изредка, проверяет, бегу ли за ней.

Бегу.

Мы пересекаем мост, пробегаем несколько дворов, мимо новенькой, год назад отремонтированной школы, знакомой до последней ступеньки, до последнего коридора, из которой как раз выходят дети - она не смотрит в ту сторону, огибает эту территорию, делая крюк. Я бегу следом, не обращая внимания на странные взгляды прохожих.

Мы бежим по улицам, прямо по лужам, она перескакивает поребрики, смеётся, перебегает пешеходные переходы, прыгая с полосы на полосу и стараясь не наступать на голый асфальт, а я просто стараюсь не отставать от неё, не потерять рыжую макушку среди других людей.

С оживлённых улиц она сворачивает во дворы, оборачивается в арке, складывает руки рупором.

- Догони меня!

И я устремляюсь за ней.

Она со смехом петляет по лабиринту дворов, перескакивает ограждения детских площадок, скачет по бетонным кочкам, легко взбегает на одну из горок и спрыгивает с другой стороны - ей весело, она не боится попасться.

Будто знает, что я позволю ей выиграть каждый раз, пока она этого хочет.

Нырнув в очередной двор она вдруг резко останавливается, оборачивается, и падает на поребрик, стараясь отдышаться, смеётся, задыхаясь.

Я останавливаюсь рядом, жду, пока она успокоится.

Двор небольшой, самый обычный. Лавочки, клумбы, детская площадка, расписанная тегами, старые качели и ржавая горка. Песочница давно развалилась, а машинка на пружине печально клонилась влево.

Там, на машинке - я знаю - до сих пор сохранилась выцарапанная школьным канцелярским ножом надпись.

«Всегда вместе А и М».

Она смотрит снизу вверх, улыбается и кивает на подъезд рядом.

- Мой. Зайдёшь?

- Зайду.

Мы входим. Внутри пахнет старостью и пылью.

Шаги по ступенькам отзываются эхом. Это старый фонд, здесь широкие лестницы, высокие потолки, мелкие ступеньки и узорчатые перила, здесь по три двери на каждой площадке, и никогда не бывает лифтов.

Мы поднимаемся на пятый, последний этаж. Она плюхается на ступеньки и смотрит чуть печально.

- Всё?

- Получается, всё.

- Ты домой?

- Да.

Она словно угасает. Кажется, даже становится тусклее, будто солнце закатилось за тучу.

- Ну давай тогда.

Колеблюсь. Знаю, что нельзя.

И всё равно не сдерживаюсь.

- Хочешь, посижу с тобой ещё немного?

Она качает головой.

- Давай.

Сажусь рядом.

Мы сидим на холодных ступенях. Долго, очень долго. Молчим, не смотрим друг на друга.

Тишина обволакивает, будто одеялом. Присутствие её рядом словно наполняет всё смыслом - и пустой, серый подъезд, в который пробивается сквозь старые стёкла лишь слабый свет, и тишину, и запах пыли, и холод.

Она чуть подвигается, кладёт голову мне на предплечье, едва выше локтя, тяжело вздыхает.

- Я бы хотела улететь.

Произносит в пустоту.

- Иногда мне кажется, что я готова. Вот-то руки обратятся крыльями, и я улечу на юг, к морю... И в те моменты это кажется таким реальным.

Смотрит на свои руки.

- Знаешь, это как... Дереализация. Когда ты смотришь на оконный проём и отчётливо понимаешь - ты можешь летать. И если сейчас попробуешь - полетишь. Почти телом ощущаешь реальность этого.

Я молчу. Не знаю, что сказать, но в груди начинает тянуть тяжело, а во рту появляется привкус горечи.

- Опять ты молчишь!

Возмущается она, с силой толкает в плечо.

- Прости.

Голос слегка дрожит.

- Я просто... Боюсь, что ты улетишь, и оставишь меня.

- Пф. Будто тебе будет дело.

Улыбается, мечтательно прикрывает глаза.

- Я бы улетела. Прямо сегодня.

- Если ты улетишь, я... Что я буду делать? Ты моя единственная подруга. А твои родители? Они ведь тебя любят на самом деле.

- Не повезло вам.

Отзывается легко. А я не знаю, что ей на это ответить.

Тишина вновь окутывает пыльным облаком. Молчу, лишь слушаю её дыхание, вглядываюсь в черты, стараюсь запомнить каждую в мельчайших деталях.

Молчание вдруг разрывает скрежет ключа в замке. Не успеваю ничего сделать, одна из дверей распахивается, и я встречаюсь глазами с обрюзгшим, опухшим, алкогольным лицом.

- Опять ты...

Хрипит он, и в этих словах столько боли и горечи, что становится совсем не по себе.

- Я уже ухожу.

Поднимаюсь, и спешу вниз по ступеням. В спину слышу старческий, скрипучий голосок из-за глубины квартиры.

- Кто там пришёл? Внученька моя пришла? Девочка моя?

Молчу. Не знаю, что ответить.

Не знаю, как и тогда, много лет назад.

Дверь подъезда выпускает меня на улицу с трудом. Я вдыхаю ноябрьский воздух, пока мир в глазах расплывается.

Тогда, почти семь лет назад, у меня тоже не вышло найти слов. Ни для неё, ни для её отца, открывшего мне дверь, ни для её бабушки, что из-за деменции всё ждёт и ждёт свою внученьку.

Я вдыхаю ноябрьский воздух.

Знаю, что если сейчас обойду дом, найду её на потрескавшемся асфальте двора.

Знаю, что сегодня нельзя смотреть новости - будут показывать сюжет о ней.

И я иду домой, пешком, медленно и тяжело.

* * *

Звонок. Как всегда, с незнакомого. Беру чудом, только потому, что жду результатов анализов.

«Надо встретиться».

Без предисловий, без пояснений. Не просьба - почти приказ. И ответа не ждёт - бросает сразу.

Знает, что я пойду.

Голос усталый, но весёлый, как всегда лёгкий, словно пух одуванчиков. Лёгкий и такой же сезонный - она вся такая, словно август. На заднем плане еле слышный разговор - скорее всего, попросила телефон у кого-то из прохожих.

Собираюсь. Куртка, кроссовки, штаны - на улице ноябрь, холодно и сыро. В сумку - зонтик, салфетки, кошелёк и телефон с повербанком. С полки над дверью достаю маленькую банку конфет, кладу туда же.

В подъезде пахнет мелом и сыростью. Брякают ключи, запирая дверь, кидаю их в сумку и сбегаю по лестнице.

Мимоходом ловлю разговор бабушек на лавке.

- ...чой-то бежит?

- ...пускай бежит.

Они ставят мне безумие. Пусть ставят.

Сколько бы они ни клеймили мой разум больным, сколько бы таблеток ни выписывали, сколько бы ни убеждали в нереальности происходящего.

Мой лучик лета всё равно приходит в ноябре.