ЗыБкА

Точка отсчета

Последние лучи уходящего дня прорывались через острые верхушки гор, окутывая мягким светом кромки деревьев. В воздухе пахло дождем. Первые капли уже срывались с мрачного неба, которое еще несколько минут назад озарял золотистый закат. А затем солнце скрылось за горизонтом, забирая с собой тепло и надежды.

Мирослава все ближе подбиралась к краю пропасти. Она знала, что так больше продолжаться не может.

– Вечность длится вечно, – пробормотала девушка, торопясь достигнуть цели.

Ее босые ступни касались острой, как лезвие, травы, раня нежную кожу, а камни впивались в плоть с такой силой, что, казалось, вот-вот иссякнут силы терпеть эту жгучую боль.

– Стой! – запыхавшись, крикнула Кира, с трудом догоняя подругу.

– С меня хватит, – резко обернулась Мира, убирая спутанные волосы с липкого от испарины лба, но ноябрьский ветер унес ее слова вдаль.

Дождь усиливался с каждой секундой. Где-то вдали раздались первые раскаты грома, и вот уже стихия переросла в настоящую грозу.

«Скоро все кончится», – подумала Мирослава, глядя в беспросветную пучину мрачного неба.

Шаг, еще шаг… До края оставалось каких-то несколько метров. Девушка знала, что легко сможет их преодолеть. Главное – не сдаваться.

– Не делай этого! – всхлипнула Кира, но подруга ее уже не слышала.

Мира только ускорилась, увеличивая расстояние между ними. Подбежав к обрыву, она зажмурилась и, не раздумывая, сделала последний шаг. Прыжок показался ей вечностью.

Спустя несколько секунд ее тело ударилось о поверхность ледяного озера. Казалось, холодная вода затекает под кожу, пробираясь в самые дальние уголки души, ломая кости и разрывая плоть.

– Нужно лишь досчитать до тринадцати, – промолвила девушка одними губами, сделала глубокий вдох и нырнула на дно.

Тьма накрыла ущелье своим тяжелым одеялом. Луна спряталась за тучи, и только тихий плеск воды нарушал зловещую тишину.

Часть первая

Двенадцать лет назад

Этот день мог стать самым счастливым для Мирославы. Она ждала его с нетерпением и тщательно готовилась: долго выбирала платье, подбирала к нему прическу и макияж. Все должно было быть идеально в день ее шестнадцатилетия.

До торжества оставалось всего полчаса. Мира стояла у зеркала и любовалась своим отражением: стройная фигура, бледная кожа, милые, еле заметные веснушки, аккуратный маленький нос с небольшой горбинкой, выразительные серые глаза, рыже-русые длинные волнистые волосы. Она казалась себе не слишком красивой, но и не считала свою внешность посредственной.

Девушка поправила подол нежно-персикового шелкового платья, в сотый раз покрутилась перед зеркалом и внесла последний штрих в свой образ, дополнив его серебряной цепочкой с кулоном в форме звезды – это был подарок мамы и папы, Маргариты Семеновны и Алексея Владимировича Третьяковых.

За окном уже начинало смеркаться. На смену душному летнему дню пришел освежающий вечер. Последние лучи медного заката озарили комнату, а легкий ветерок ворвался в помещение, принося долгожданную прохладу.

Мирослава еще раз осмотрела свою спальню, проверяя, ничего ли не забыла. В этой комнате ей нравилось буквально все. Белые стены украшали цветные постеры любимых артистов. На видном месте висели яркие картины, привезенные из-за границы. На комоде бережно теснились трогательные семейные фото. На полочках красовались кубки и медали. Пушистый бежевый ковер манил пройтись босиком. В углу стояла уютная деревянная кровать с резным изголовьем, укрытая пестрым мягким пледом с бахромой. Даже ажурные розовые шторы, которые не слишком вписывались в интерьер, казались здесь родными. Мира взглянула на настенные часы и, поняв, что опаздывает, поторопилась на первый этаж, где уже вовсю шумели гости.

Отмечать важную дату родители предложили девушке у них дома – в беседке. К тому времени во дворе уже был накрыт роскошный стол. Мама приготовила ее любимые пирожные «Анна Павлова», а папа принарядился в шикарный костюм, что делал крайне редко – только по важным случаям.

В тот день Мирославу приехали поздравить многие родственники и друзья. Она блистала в центре внимания и сияла от счастья при каждом комплименте, каждой похвале. Ей было чем гордиться: много лет упорных тренировок на льду не прошли даром – недавно Мира добилась первых серьезных успехов в фигурном катании. Близкие пророчили ей прекрасное будущее, а тренер возлагал большие надежды.

Когда все собрались за столом, отец поднялся, чтобы произнести тост:

– Дорогая доченька, сегодня важный день – твой шестнадцатый день рождения. Ты стала старше, мудрее, смелее. Мы с мамой тобой очень гордимся, – он взглянул на Мирославу с особой нежностью, видя в ней свое отражение, свою уже не маленькую, а взрослую копию, с теми же бездонными серыми глазами, густыми пепельными волосами и точеными чертами лица. – Мы хотим тебе пожелать… Но прежде чем пожелать, хотим сказать спасибо... Спасибо за ту упорную силу, что скрывается за твоей улыбкой. Мы видим не только медали, но и ранние подъемы, усталость после тренировок, ту решимость, с которой ты снова и снова выходила на лед, даже когда что-то не получается. – Алексей Владимирович перевел дух. – Мы желаем тебе, чтобы этот огонь внутри – огонь целеустремленности и любви к жизни – никогда не угасал…

– Кхм, – прокашлялась Маргарита Семеновна, присоединяясь к супругу и приобняв его за плечи. – Хочу тоже сказать пару слов, – она с любовью посмотрела на дочку небесно-голубыми глазами, заправила за ухо выбившуюся прядь светлых волос и послала ей воздушный поцелуй. – Милая, пусть рядом всегда будут те, кто искренне болеет за тебя. А мы будем твоей самой надежной опорой, твоим тылом и самым теплым домом, в который ты всегда можешь вернуться. Поднимем же бокалы за нашу девочку! За ее упорство, за ее большое и яркое будущее! За то, чтобы ее путь был счастливым!

В тот миг Мира была самой счастливой на свете, впитывая каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Улыбка не сходила с ее лица – ни на секунду. Она хотела, чтобы этот вечер не заканчивался, и старалась насладиться каждым моментом.

Когда последние гости скрылись за калиткой, девушка отправилась к себе в комнату. Внизу еще звучали голоса мамы и папы, такие уютные, такие родные. Она закрыла дверь спальни и почти сразу провалилась в сон – глубокий, безмятежный, утопая в мягкости одеяла и еще ощущая тепло родительских объятий. Ей казалось, что новый день принесет только радость. Но этого не случилось. Произошло непоправимое…

После полуночи Мирослава проснулась от пронзительного крика. Он разорвал тишину, заставляя сердце бешено заколотиться. Она резко открыла глаза, еще не понимая, что происходит, но чувствуя: что-то не так. В комнате было темно, а где-то за дверью мерцал багровый отсвет. В воздухе пахло дымом. Сначала едва уловимо, а в следующее мгновение – уже нечем было дышать.

– Мама! Папа! – крикнула девушка, выскакивая в коридор.

То, что она увидела, парализовало ее. Дверь в гостиную, откуда доносился треск и мерцание, была будто раскалена изнутри. А по полу, из-под нее, уже стелилась, переливаясь оранжевым и черным, тень от огня.

Вдруг из соседней спальни выскочил отец. Его лицо, искаженное ужасом, казалось мертвенно бледным.

– Мира! Назад! – закричал он хрипло, не своим голосом.

Алексей Владимирович бросился к двери в гостиную, схватился за ручку и тут же отдернул обожженную ладонь. Сквозь дребезжащее стекло на его лицо упал отсвет бушующего внутри пламени.

– Рита! – заорал он.

Из гостиной раздался кашель и слабый, прерывистый голос:

– Алеш… не могу… дверь заклинило…

Сердце Миры пропустило удар. Мама была там, в самом эпицентре этого ада. Отец метнулся к окну в коридоре, сорвал его с предохранительной щеколды и распахнул настежь, впуская внутрь воздух.

– Мира, в комнату! Сейчас же! – приказал он, а сам вернулся обратно к горящей двери. В его глазах пылала решимость.

– Папа, нет! – взвыла Мирослава, но было уже слишком поздно.

Он сжал руки в кулаки, пригнулся и со всего размаху навалился на дверь. Она подалась с душераздирающим скрипом, и в проем хлынула волна невыносимого дыма. Алексей Владимирович исчез из виду.

– Папа… Мама!!! – Мира стояла, прижавшись спиной к холодной стене, не в силах пошевелиться. Ее разум отказывался верить в происходящее.

Из распахнутой двери гостиной донесся приглушенный крик отца и слабый ответ матери. Потом – оглушительный, сухой треск и грохот падающей мебели. Багровое зарево в проеме вдруг погасло, сменившись сплошной, непроглядной тьмой, из которой повалила густая, едкая чернота.

Тишина, которая воцарилась вслед за этим, была страшнее любого звука. В ней не было ни криков, ни стонов. Только нарастающий, всепоглощающий рев огня.

Мира рванула в сторону гостиной, но у самого проема жар ударил в лицо с такой силой, что перехватило дыхание. Девушка вскрикнула и отпрянула, спотыкаясь и хватаясь за стены, медленно попятившись назад. В ушах стоял треск горящего дерева и собственный прерывистый шепот: «Назад, назад…» Она не помнила, как оказалась в своей спальне, распахнула трясущимися руками окно и вскарабкалась на подоконник. Свежий воздух ударил в лицо. Мирослава сделала глубокий вдох, крепко зажмурилась и шагнула в бездну ночи…

Резкий удар, шум в висках, а потом оглушающая тишина и боль во всем теле. Острая, жгучая – будто каждую кость пробили гвоздями.

Девушка лежала на спине, вся в крови, среди колючих кустов роз, и смотрела, как из окна ее комнаты выплескивается пламя. Яркое, беспощадное, оно освещало сад алым заревом. Огонь пожирал фасад и уже перекидывался на крышу. Где-то внутри дома с грохотом рушились перекрытия. Вдалеке завывали сирены, но казалось, помощь не придет никогда.

Мира не плакала. Глаза были сухими, как пепел. Она просто смотрела, как сгорает ее прошлое. Ее настоящее. Ее будущее.

***

В том ужасном пожаре Мирославе удалось выжить, но цена оказалась чудовищной. Ее душа несла шрамы куда более глубокие, чем тело. Там, внутри, зияла пустота, которую не могли заполнить ни лекарства, ни слова утешения.

Словно сама судьба, подарив ей один – единственный – идеально прекрасный день, потребовала за него непомерную плату, отобрав все остальное: семью, дом, будущее, саму веру в то, что жизнь может быть счастливой и долгой.

Девушка провела в больнице несколько месяцев. Бесконечных, серых, наполненных лишь капельницами, перевязками и тихим гулом аппаратов. Она балансировала на грани жизни и смерти, и эта грань с каждым днем становилась тоньше. День за днем Мира лежала и смотрела в потолок – белый, пустой, как и ее будущее.

Однажды ее сердце остановилось. На долгих три минуты, которые растянулись в вечность. Аппарат издал протяжный, леденящий душу звук, а монитор показал ровную линию вместо привычных всплесков. Медсестра сорвалась с места, кто-то крикнул: «Адреналин!» Врачи боролись за жизнь девушки, не желая отпускать ее в другой, такой холодный и беззвучный мир.

В это время Мирослава словно парила где-то под потолком. Вся боль отступила. Ожоги перестали гореть, сломанные кости – ныть, разорванная плоть – напоминать о себе. Осталась только легкость, пустота и странное, нечеловеческое спокойствие. Она видела себя со стороны – бледную, неподвижную, опутанную проводами, и чувствовала, как что-то тянет ее дальше, вверх, туда, где нет ни боли, ни страха, ни памяти.

И вдруг пришло понимание: дальше нет ничего. Ни этого белого света. Ни встречи с умершими родными. Просто – тишина. Пустота. Небытие. Ни страха, ни памяти, ни ее самой – Мирославы Третьяковой, которая когда-то мечтала о большом спорте, первой любви и счастливой жизни…

Но что-то пошло не так. Спокойствие не было долгим. Тьма, уже почти поглотившая ее, вдруг дрогнула. Откуда-то издалека, из глубины этой пустоты, донесся звук – сначала едва различимый, похожий на шепот, а затем все более настойчивый, громкий, требующий. Это был голос. Чей-то чужой, но знакомый. Он звал ее по имени. Снова и снова. Не давая уйти.

Мира дернулась, словно ее схватили за руку и резко потянули назад. В ту же секунду аппарат взвизгнул, а монитор застучал снова – редкими, неуверенными, но такими живыми ударами сердца. Врачи выдохнули. Кто-то даже перекрестился. Они вытащили ее с другого света.

Когда Мирослава впервые пришла в сознание после клинической смерти по-настоящему, то почувствовала лишь одно: всепоглощающую, безжалостную боль. Она была везде – под повязками, в каждом суставе, в каждой клеточке тела. Даже воздух, казалось, обжигал легкие изнутри. Девушка металась, срывала капельницы, царапала ногтями больничную простыню, и только сильные седативные лекарства, вводимые через раз, вновь погружали ее в спасительное, беспамятное небытие.

Иногда сквозь туман она слышала голоса: врачей, медсестер, каких-то людей, которые называли себя ее друзьями. Но все они были откуда-то издалека, словно говорили по радио, которое кто-то забыл выключить в соседней комнате.

В редкие минуты ясности Мира медленно проводила кончиками пальцев по шероховатой, бугристой, уродливой коже. Она не узнавала свое тело. Оно было не ее. Чужим, враждебным, предавшим ее. А потом горько плакала. Слезы текли по щекам, смешиваясь с отчаянием и страхом. Страхом жить дальше…

Ожогами были покрыты тридцать процентов ее тела: шея, грудь, живот, спина и правая рука – от плеча до середины кисти. Каждое утро, когда медсестры меняли повязки, Мирослава зажмуривалась и кусала губу до крови. Боль была невыносимой – такой, от которой темнеет в глазах и хочется выть, но она молчала. Научилась молчать.

– Тебе очень повезло, ты могла умереть, – говорила ей медсестра.

Но девушка лишь закрывала уши ладонями и мотала головой, как сумасшедшая.

– Можешь бесконечно делать вид, что не слышишь меня, но ты должна понять одну вещь, – продолжила женщина, взяв ее за левую, здоровую руку.

Мира замерла.

– Тебе придется долго бороться, пройти через мучительную реабилитацию, адаптироваться к новой реальности и принять себя в новом теле. Хочешь ты этого или нет! – медсестра повысила голос и заглянула прямо в глаза пациентке. – Пойми, многие люди учатся мириться с ограничениями, и многие находят в себе силы, чтобы вернуться к активной жизни.

– Только не я, – процедила сквозь зубы Мира и демонстративно отвернулась к стене.

Ей не хотелось жить. Совсем. С каждым днем она все глубже погружалась в депрессию, как в болото – медленно, неумолимо, теряя последние силы. Она не желала общаться ни с врачами, которые пытались подбодрить ее дежурными фразами, ни с друзьями, которые заходили в палату с цветами, ни с родными, которые теряли дар речи при виде ее ужасных ожогов. Мирослава просто существовала, мечтая, чтобы боль наконец-то закончилась, а сердце остановилось, и на этот раз насовсем.

***

По версии следствия, причиной возгорания дома были проблемы с электрикой. Полицейские даже не стали разбираться, искать виновных – это казалось Мирославе несправедливым. Она была уверена: за случившимся стояли недоброжелатели отца. Алексей Владимирович разработал уникальное мобильное приложение, и его бизнес-конкуренты неоднократно угрожали ему. Сама девушка накануне трагедии слышала в телефонной трубке сдавленные, полные ненависти голоса: «Третьяков, ты за это поплатишься». Теперь эти слова звучали в ее голове зловещим пророчеством.

Мира злилась на себя и корила за то, что не уберегла своих близких, за то, что пропустила их похороны, за то, что не успела с ними попрощаться по-человечески. Некогда жизнерадостная девушка превратилась в бледную тень себя прежней. Она выстроила вокруг себя невидимую стену, стараясь не подпускать к себе никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Однако за ее холодной неприступностью скрывалась только боль и пустота.

После выписки Миру забрали к себе дедушка с бабушкой. Федор Михайлович и Ольга Павловна Третьяковы пытались помочь единственной внучке справиться с горем, но та каждый раз молча уходила в свою комнату, зашторивала окна и часами лежала в темноте, вслушиваясь в монотонный стук стрелок старых настенных часов.

Для нее все стало бессмысленным, пустым, черно-белым. А заботливые прикосновения родных причиняли невыносимую боль – не физическую, а ту, что грызла изнутри, напоминая обо всем, что она потеряла.

Со школой и спортом пришлось покончить. Девушка по собственному желанию перешла на домашнее обучение, лишь изредка покидая дом, чтобы наведаться в клинику.

Прошлое, полное планов, надежд и радости казалось теперь чужой мечтой, жестокой сказкой. Будущее же не существовало и вовсе – только бесконечное, липкое настоящее, где главными событиями были физиотерапия и реабилитация.

Мирослава ненавидела сочувствующие взгляды, ненавидела свое бессилие, ненавидела свое отражение в зеркале. На смену туфелькам, платьям и юбкам пришли кеды, джинсы, безразмерные мешковатые рубашки и свитера. Эта новая одежда стала для нее одновременно и щитом от чужих взглядов, и саваном, наглухо укрывавшим изуродованные участки тела.

– Мирочка, съешь что-нибудь, – умоляла ее ласково бабушка. – Ты так похудела, на тебя больно смотреть!

– Не хочу, не буду. Отстань! Кусок в горло не лезет, – грубо отрезала она, даже не пытаясь быть снисходительной.

Девушка намеренно морила себя голодом. Это было наказание – за то, что в том ужасном пожаре выжила именно она.

Так шли дни, складываясь в недели и месяцы. За бесконечной хандрой Мирослава даже не заметила, как пролетели целых два года.

Как только девушке исполнилось восемнадцать, она сразу же решила, что пора что-то менять. Без особых усилий поступила в университет на факультет психологии, собрала два чемодана, в которые уместилась вся ее жизнь, и переехала в Санкт-Петербург.

Мира стремилась к самостоятельности и хотела оборвать все связи с прошлым. В новом городе она арендовала небольшую квартирку и быстро нашла себе подработку. Днем ходила на «пары», а по ночам – писала за небольшую плату курсовые по разным предметам.

В институте девушка никогда ни с кем не знакомилась, тихо сидела на лекциях, а после занятий торопилась обратно домой. Из ее жизни исчезли задорный звонкий смех, кокетство и беспечность. Не осталось и следа от той девушки, что когда-то легко общалась со сверстниками. Доброжелательный взгляд стал угрюмым, искорки в глазах полностью погасли, а улыбка безвозвратно пропала, словно ее никогда и не было на лице.

Со временем Мира стала замечать странности, которые невозможно было объяснить обычной интуицией. Это походило на те экстрасенсорные способности, о которых она когда-то читала в старых пыльных книгах, принимая за вымысел. Девушка могла безошибочно предсказать погоду, угадать, какую оценку ей поставит строгий профессор, и даже одним спокойным взглядом усмирить самого агрессивного дворового пса, который, рыча, бросался на прохожих.

А однажды случилось нечто, что уже невозможно было списать на совпадение…

Обычным осенним вечером, когда Мира возвращалась из университета домой, ее без видимой причины резко бросило в ледяной пот, а ноги стали ватными. Остановившись у подъезда старого дома, она ощутила внезапный ужас – не свой, чужой, пришедший откуда-то из темноты подворотни. В воздухе повис призрачный, липкий запах гнили, смешанный с чем-то сладковатым и тошнотворным. Это было не предчувствие. Это было знание, упавшее в сознание тяжелым камнем: здесь только что умер человек. Девушка не знала, кто это, но чувствовала – точно. На следующее утро местные бабки у подъезда перешептывались, крестились и сплетничали о том, что в соседнем доме обнаружили тело пожилого мужчины. Сердце ушло в пятки. Она угадала.

С этого дня способность Мирославы вышла из-под контроля. Она стала чувствовать беду, как приближение грозы. В переполненном автобусе – чью-то будущую паническую атаку. От старой книги в библиотеке – запах грядущего пожара. Ее сознание превратилось в приемник, ловящий повсюду скрытые от посторонних глаз сигналы бедствий.

И тогда девушка приняла решение. Если уж этот дар нельзя отключить, его нужно использовать. Тихо. Незаметно. С умом.

Начала она с малого: анонимным звонком предупредила соседку об утечке газа. Нацарапала на клочке бумаги записку незнакомцу с предостережением не лететь рейсом, который через день чуть не разбился. Ей никто не верил. Но Мира знала – она права.

Она стала тенью, которая отводит беду, не требуя благодарности. Ее собственное горе и вина никуда не исчезли – они жили в ней. Но теперь в черно-белом мире появилась новая краска – тлеющий уголек надежды. Мирослава не могла спасти своих родителей. Но каждый раз, когда ей удавалось уберечь кого-то другого, она чувствовала: возможно, это судьба, возможно, ее жизнь после пожара не была ошибкой. И смысл, потерянный в тот страшный день, начал потихоньку возвращаться – крошечными шагами, почти неслышно.

***

Пять лет назад

Пять лет в университете пролетели для Мирославы словно в тумане – будни и лекции сливались в один бесконечный поток, в котором не было места праздникам и веселью. Она старательно училась, впитывая знания с той же жадностью, с какой когда-то ловила ледяной ветер на тренировках. Вечеринки, шумные компании, клубы и танцы до утра – все это было не для нее. Пока другие студенты прожигали молодость, Мира проводила ночи за учебниками, писала курсовые, искала себя в выбранной профессии. И ни разу не усомнилась: психология – это ее путь.

В тот день, на выпускном, когда декан факультета раздал дипломы, произнес вдохновляющую речь и вся молодежь с радостными криками разбрелась по дискотекам, Мирослава осталась одна. Ей не хотелось быть частью чужого веселья, не хотелось делать вид, что она такая же, как все. Чужие голоса, чужая радость – все это казалось ей теперь невыносимым. Она выскользнула из шумного коридора туда, где в этот час точно никого не было, – в зимний сад. Это было ее самое любимое место во всем институте.

Здесь, среди крупных глянцевых листьев и мягкого света, можно было насладиться спокойствием и уютом. Вдоль стен тянулись плети плюща, цепляясь за старую кирпичную кладку, а в тенистых уголках цвели белые гортензии, напоминая о летнем саде в родном доме, которого больше нет. Сквозь стеклянную крышу лился мягкий вечерний свет, окрашивая все вокруг в золотисто-зеленые оттенки. Из старого фонтанчика с потемневшей от времени фигуркой амура журчала вода, и этот монотонный, убаюкивающий звук сливался с тишиной, создавая ощущение полной отрешенности от мира.

Мирослава сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела сквозь стекло на темнеющее небо. В ладони она зажала старенький плеер. В наушниках играла песня Земфиры «Бесконечность» – грустная, тягучая, такая знакомая. Девушка тихо подпевала любимой исполнительнице, едва шевеля губами, и барабанила пальцами по кромке деревянной рамы в такт мелодии. Она даже не подозревала, что за ней уже несколько минут пристально наблюдают.

В противоположном конце коридора, в темном углу, притаилась Кира Стеклова. Ей тоже было не до веселья. Большинство однокурсников казались ей чужими – слишком шумными, слишком поверхностными, слишком... нормальными. Но сегодня она чувствовала себя особенно одинокой. И вдруг, случайно бросив взгляд в сторону зимнего сада, она увидела ее. Ту самую девушку, о которой ходили странные слухи. Ту, которая никогда ни с кем не общалась, которая сидела на лекциях тише воды ниже травы, а после пар исчезала быстрее, чем кто-либо успевал сказать ей «привет».

Кира долго стояла в тени, не решаясь подойти, боясь спугнуть эту хрупкую фигуру на подоконнике. Но что-то тянуло ее вперед – какое-то странное, почти мистическое чувство, будто они были знакомы целую вечность. Наконец, набравшись смелости, она почти неслышно подкралась к Мирославе. Замерла на мгновение, чувствуя, как ладони становятся влажными от волнения. А потом легонько дотронулась до ее плеча. Мира вздрогнула. Наушники выпали из ушей, а сердце на секунду остановилось. Она резко обернулась, готовая к обороне, но вместо угрозы увидела перед собой девушку – взволнованную, но смотрящую на нее не с жалостью, не с любопытством, а с уважением и пониманием.

– Прости, я не хотела тебя напугать, – смущенно проговорила Кира, пряча руки за спину и чувствуя, как щеки начинают гореть. Она и сама не знала, зачем подошла – просто что-то тянуло, не давая уйти.

– Я совсем не испугалась, – медленно произнесла Мира, внимательно оглядывая незнакомку. В ее взгляде смешались любопытство и настороженность. – Что ты здесь делаешь? Я думала, все уже давно разошлись.

Кира широко улыбнулась, и на ее щеках проступил пунцовый румянец. Она нервно теребила край юбки, перебирая в голове сотню правдивых причин, но ни одна не казалась достаточно веской.

– Настроения нет, – выпалила она наконец, решив, что это прозвучит достаточно убедительно. – А ты почему здесь одна? Разве тебя не позвали?

Мирослава покачала головой и вздохнула, отводя взгляд.

– Звали, конечно, – солгала она, чувствуя, как внутри что-то сжимается от этой маленькой и такой уже привычной лжи. – Но тут внезапно появились дела… сама понимаешь…

Она не умела врать. Кира это сразу почувствовала – по тому, как Мира отвела глаза, как пальцы сильнее сжали край подоконника. Но не стала настаивать.

– Ясно, – звонко рассмеялась Стеклова, откидывая назад вьющуюся прядь светлых волос. – Можешь не объяснять. Ты такой же интроверт, как и я!

Мирослава выдохнула с облегчением, обрадовавшись, что ей не придется оправдываться, придумывать нелепые отговорки.

– Кстати, меня Кира зовут. Кира Стеклова, – представилась девушка, протягивая руку вперед.

Мирослава интуитивно спрятала правую кисть, быстро натянув на нее длинный манжет рубашки. Она нервно заерзала на подоконнике, чувствуя, как внутри все сжимается, предвидя расспросы.

Но Кира не стала ничего спрашивать. Она резко побледнела, поняв свою оплошность.

– Ой, прости, – произнесла девушка тихо. – Боже, какая же я дура… Прости, пожалуйста…

– Ничего, – мягко сказала Мира, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает. – Это ты меня извини. Просто… привычка. – Она помахала левой, здоровой рукой и улыбнулась. – А я Мира. Мира Третьякова. Будем знакомы.

На самом деле Кира отлично знала и имя, и фамилию девушки. Они учились в одном университете уже много лет – хоть и на разных курсах, но слухи разлетались быстро. Более того, два раза в неделю они пересекались на дополнительных занятиях по английскому: Кира сидела в третьем ряду у окна, Мирослава – ближе к выходу, на самом краю, словно всегда готовая сорваться с места и исчезнуть. За пять лет они не обменялись и десятком слов. Кире казалось, что Мира даже не замечает ее присутствия.

Но Стеклова замечала. Она не могла не замечать – слишком привыкла наблюдать, слишком давно присматривалась к этой хрупкой, всегда настороженной девушке. Она видела, как Третьякова каждый раз натягивала длинные рукава, как поправляла воротник, как нервно одергивала манжеты, будто боялась, что кто-то увидит то, что скрыто под тканью. Кира знала эти жесты наизусть – они повторялись, как заученный ритуал. Но никогда искренне не понимала, почему девушка так старательно прячет ожоги. Шрамы, конечно, были заметны, но они не казались ей уродством – скорее, свидетельством того, что человек прошел через огонь и не сломался. В них была какая-то странная, молчаливая сила, которая завораживала Стеклову больше, чем любая идеальная внешность. Вот и в этот раз, глядя на Мирославу, она вдруг разглядела в ней нечто особенное.

– У меня есть идея, – неожиданно выпалила Кира, чувствуя, как сердце забилось быстрее. – Как насчет того, чтобы отсюда сбежать?

Мира лишь пожала плечами, словно ей было все равно, убрала плеер в карман и спрыгнула с подоконника. Она приземлилась легко, бесшумно, как кошка, и на секунду Стекловой даже показалось, что сейчас она просто развернется и уйдет, не сказав ни слова. Но Третьякова осталась.

– Слушай, мы с тобой нигде раньше не виделись? – ее вдруг осенило, и в голосе проскользнуло что-то похожее на искреннее любопытство. – У тебя такое знакомое лицо.

Голубоглазая блондинка вздернула свой курносый нос и сделала вид, что обижена, хотя на самом деле внутри все трепетало от волнения.

– Было бы странно, если бы мы раньше нигде не встречались, – хихикнула она, но в этом смехе не было насмешки. – Так-то мы целых пять лет проучились в одном «универе», а еще ходили вместе на «допы» к Марье Алексеевне!

Мира удивленно захлопала ресницами и на секунду замерла, переваривая эту новость. Ее лицо стало растерянным, почти детским – таким Кира еще никогда ее не видела.

– Точно, «допы» по английскому, – протянула Мирослава, стукнув себя по лбу. – Верно! – воскликнула она, а потом, спохватившись, добавила уже тише: – У меня просто плохая память на лица, – соврала девушка, переминаясь с ноги на ногу. На самом деле память у нее была отличная. Просто все последние годы она старалась ни на кого не смотреть, боясь встретить в чужих глазах жалость или отвращение.

Стоя впервые так близко к Кире, Мира заметила, что та, даже на каблуках, ниже ее на полголовы. Это неожиданно пробудило в ней что-то теплое, почти сестринское.

– А куда мы сбежим? – спросила она, немного ссутулившись от неуверенности.

– Предлагаю прогуляться по набережной. Там сейчас, наверное, почти никого нет.

Мирослава на секунду замялась, словно взвешивая все «за» и «против», и только потом согласилась:

– Хорошо, но должна предупредить… Я такой себе собеседник.

Кира лишь подмигнула и уверенно двинулась к выходу. Мира, все еще не до конца понимая, что делает, как по указке последовала за ней.

Девушки прошли через несколько тихих, мощеных булыжником проулков с низкими арками и запертыми на ночь воротами и вышли на набережную Невы. В любом другом городе в этот час уже давно спустились бы сумерки, но только не в Северной столице. В разгаре были белые ночи – то самое время, когда Петербург, сбросив дневную музейную строгость, растворялся в призрачном, сиренево-жемчужном сиянии.

Воздух над водой был неподвижен и прозрачен, как тончайшее стекло. Где-то вдалеке бесшумно скользил по реке катер, оставляя за собой ленивый, тающий след. Широкие плавные дуги мостов, подсвеченные снизу, словно парили над темной, тяжелой гладью реки, в которой купались отражения фонарей и освещенных окон. Даже в этот поздний час по гранитным парапетам неспешно бродили редкие пары и одиночки, завороженные тишиной и красотой этого почти нереального пейзажа.

Кира впитывала эту красоту каждой клеточкой тела. Она шла легко, звонко цокая каблучками по камню, высоко держа голову. Мирослава же шла следом, на полшага отставая, по привычке пряча руки в карманы. Прохладный ветер, тихий всплеск воды – все это было таким же настоящим, как и шрамы под ее одеждой, и таким же далеким. Город в ту ночь казался декорацией из прекрасного сна, в который она случайно забрела. Ей вдруг стало стыдно за свою замкнутость, за свою ложь перед этой открытой, улыбчивой девушкой, которая шла рядом и, кажется, ничего от нее не ждала.

– Красиво, правда? – тихо, не оборачиваясь, сказала Кира, будто прочитав ее мысли.

Мира не нашлась, что ответить. Она впервые за долгое время выпрямила плечи и сделала глубокий вдох, чувствуя, как прохладный невский воздух наполняет легкие.

– Кстати, ты уже решила, что будешь делать после «универа»? – поинтересовалась Стеклова, рассматривая еле заметные бледные звезды на небе.

– Я отучилась на психолога, – ответила Мира, помедлив. – Хотя мне и самой он бы не помешал, – добавила она с иронией, и впервые в ее голосе промелькнуло что-то похожее на самоиронию, а не на привычную горечь.

– Здоровая самокритика и чувство юмора – отличные качества! – уверенно сообщила Кира, поворачиваясь к ней и улыбаясь так широко, что Мира невольно почувствовала, как уголки ее собственных губ непроизвольно приподнимаются.

– Значит, не все потеряно, – задумчиво произнесла Мирослава. – А ты… Ты уже решила, где будешь работать?

– Я культуролог-историк, – с легкой гордостью заявила Стеклова, вскинув подбородок. – Моя профессия не самая распространенная, поэтому, думаю, проблем с этим не будет. Есть парочка вариантов… – она загадочно замолчала.

В тот вечер Мира узнала о Кире много разного: о красном дипломе, который та получила, не прогуляв ни одной лекции; о редакторстве в студенческой газете, где ее боялись и обожали за острый язык; об увлечении древними мифами и славянским фольклором, который Стеклова знала так же хорошо, как свои пять пальцев.

Слушая ее, Мирослава ловила себя на мысли, что эта бесконечная, живая болтовня действует на нее успокаивающе – почти как сеанс психотерапии, только без надоевших вопросов и сочувствующих взглядов. Кира говорила увлеченно, с горящими глазами, жестикулировала, иногда смеялась собственной шутке, и в ее словах не было ни капли притворства. Она не пыталась казаться умнее или интереснее, чем была, – она просто была собой. И эта простота, такая редкая и непривычная, завораживала девушку больше, чем самые красивые слова.

Мире рядом с Кирой было тепло и легко. Она казалась ей открытой, хоть и немного взбалмошной, но в этой искренности, в этой готовности говорить о чем угодно, не боясь показаться смешной или странной, было что-то удивительное и надежное. И вот тогда Мирослава вдруг поняла, что нашла человека, которому сможет наконец-то довериться.

***

Три года назад

Мира сидела в уютном углу кафе, подперев ладонью подбородок, и наблюдала за уличной суетой через стекло. Ее любимым занятием в такие минуты было придумывать людям разные роли. Вот по тротуару уверенно шагал мужчина в безупречно сидящем строгом костюме, с аккуратной проседью в бороде.

«Наверняка топ-менеджер или владелец холдинга, – подумала Мирослава. – Человек, который привык диктовать условия».

А следом, обогнав его, промчалась на велосипеде девушка в цветном сарафане. Она ловко управляла им одной рукой, а в другой держала мороженое.

«Скорее всего, спешит на свидание, – с улыбкой решила Мира. – Или на встречу с подругами, чтобы поделиться какой-нибудь чудесной новостью».

Ее воображение, разгораясь, тут же дорисовало яркие штрихи к этим портретам. Суровый бизнесмен в ее голове быстро превратился в закоренелого холостяка и скрягу, чья жизнь – это лишь цифры на счетах и холодные сделки. Мирослава представила, как он со временем станет ворчливым стариком, который будет в одиночестве летать на дорогие курорты, чтобы так же одиноко взирать на море со своего балкона. Совсем другой была судьба велосипедистки. В ней чувствовался неиссякаемый источник энергии и любви к жизни. Мира видела ее окруженной верными друзьями, вечно занятой увлекательными проектами, любимицей компаний – той, чей смех заразителен, а присутствие делает день ярче.

Это был ее тихий и прекрасный ритуал – вдыхать жизнь в незнакомцев, дарить им прошлое, настоящее и будущее. Мир за стеклом казался девушке бесконечной мастерской, где из случайных встреч рождались целые романы.

Мирослава так замечталась, что не заметила, как к столику приблизился знакомый силуэт.

– С праздником! – внезапно раздался над ухом звонкий голос Киры.

Мира вздрогнула от неожиданности, дернулась, и чашка с остывшим кофе опрокинулась прямо на блузку. Она недовольно поморщилась, оглядывая светлую шелковую ткань, на которой расплывалось уродливое коричневое пятно. Поняв, что любимой вещи пришел конец, девушка с укоризной перевела взгляд на подругу:

– И тебе привет, Стеклова, – фыркнула она. – Какой у нас сегодня праздник?

– Первое июня, Третьякова, – Духов день, или начало Русальной недели, – принялась объяснять Кира, присаживаясь напротив Миры и с угрызением совести разглядывая ее испорченную блузку. – Прости, я не хотела…

– Да кто ж знал, что ты так резко появишься, – проворчала Мирослава, но в ее тоне уже проскальзывала привычная теплота. – Так что ты там про русалок-то?

– Ах, да! – спохватилась Стеклова. – Корни этого древнего торжества уходят в обычай почитания предков, которых в эти дни приглашали в семейный круг, символически устилая углы дома свежими ветвями березы. Для женщин это было время сакральных таинств, ради которых они оставляли все домашние дела на мужчин. – Девушка демонстративно перевела дыхание и, с важным видом, продолжила: – Считалось, что в течение Русальной недели этих духов можно было встретить в самых разных местах: у реки, на цветущих лугах, в тенистых рощах, на перекрестках дорог и возле погостов. Легенда гласит, что в своих хороводах русалки совершали магические действа для охраны урожая. Они же строго наказывали тех, кто осмеливался трудиться в праздничные дни: могли наслать непогоду, засуху или неурожай…

– Все-все-все! Стоп, хватит, – взмолилась Мирослава, останавливая подругу взмахом руки. – Я поняла, тебя медом не корми – дай заболтать меня до смерти.

Кира прыснула от смеха, поправила ворот белоснежной рубашки и, уже успокоившись, лукаво добавила:

– Нехорошо перебивать. Знаешь ли, это не шутки… Встреча с русалочьим духом сулила человеку либо нежданное богатство, либо большую беду. Особенно уязвимыми считались дети и девушки… Духи могли заманить жертву в свой хоровод, защекотать или затанцевать до изнеможения. Поэтому на время праздников существовал строгий запрет ходить в поле и на луг. Если же с кем-то случалась беда, говорили, что его «забрали русалки», – Стеклова серьезно взглянула исподлобья на Миру и свела брови. – Для защиты от русалочьего влияния люди носили с собой сильно пахнущие травы: горькую полынь, чеснок или хрен, чей острый аромат, по поверьям, отпугивал духов.

Мирослава вежливо дослушала Киру до конца, а затем выдавила натянутую улыбку и наигранно закатила глаза. Она не могла долго обижаться на лучшую подругу – слишком хорошо знала ее страсть к фольклору.

– И что ты мне предлагаешь? Носить с собой повсюду полынь, чеснок и ХРЕН? – Мира специально сделала акцент на последнем слове, надеясь, что подруга оценит шутку.

– Не смешно, – цокнула языком Стеклова, но в уголках ее губ уже дрожала предательская улыбка. – Вообще-то я тебя не для этого позвала. У меня есть хорошие новости. Точнее – две!

Мирослава уселась поудобнее и приблизилась к подруге, наклонившись через стол, умирая от любопытства. Она приготовилась внимательно слушать, но Кира, словно наслаждаясь моментом, неторопливо отпила кофе из чашки.

– Мой дядя, Александр Сергеевич, помнишь такого? – начала Стеклова издалека.

Мира кивнула и принялась быстро моргать, стараясь сконцентрироваться.

– Так вот, дорогуша, – протяжно отчеканила каждое слово подруга и подалась вперед. – Он предлагает мне работу в Москве.

Мирослава открыла рот и почесала затылок, словно никак не могла переварить новую информацию, а потом, заикаясь, невнятно спросила:

– Ты переезжаешь? Это точно хорошая новость?

– Да, милочка! И вот тебе сразу вторая… – Кира замолкла, выдерживая драматическую паузу. – Переезжаем мы обе! Я так и сказала дяде: без лучшей подруги я никуда. Вот он пригласил и тебя!

Мира нервно замотала головой, не в силах поверить в происходящее. Она, конечно, знала, что Стеклова юмористка, но сегодня было явно не первое апреля.

– Нет-нет-нет, я не могу. Как же я все брошу? – запротестовала девушка, беспокойно ерзая на стуле.

– Бросишь что, Третьякова? – прищурилась Кира. – Работу официантки в захудалом ресторане на окраине города? Прости, но ты уже два года обслуживаешь непонятно кого и непонятно где.

Это прозвучало жестоко, однако Мира спорить не стала. Горькая правда прошлась по ней, как нож по маслу, заставив сжаться внутренним комом, оставив после себя чувство пустоты и стыда.

– Хватит работать на дядю, пора начать думать о себе, – Кира с досадой хлопнула по столу, привлекая внимание других посетителей.

– Чтобы что? Начать работать на твоего дядю? – усмехнулась Мирослава и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

Ей нравился Петербург, и уезжать никуда не хотелось. Казалось, она сумела построить здесь свою, пусть и скромную, жизнь – и разрушать это равновесие не было никакого желания. Она не грезила, как Кира, о богатстве и славе, не рвалась в бой с судьбой и не пыталась строить воздушные замки.

– Понимаю, что тебе сложно выйти из зоны комфорта, – с легкой улыбкой стала поучать жизни подруга, используя против нее ее же профессиональные термины из психологии. – Но как иначе? В наше время выживает сильнейший.

Мира мысленно фыркнула. Стекловой легко было так рассуждать – у той за спиной всегда стояли родители, готовые поддержать любое начинание. Последние два года девушка работала в местном музее и уже воображала себя топовым специалистом в масштабах всей культурной столицы. Но довольствоваться этим она не собиралась – ей мерещились новые вершины, которые только и ждали, чтобы их покорили.

– Я, конечно, не эксперт в области нравоучений и не настаиваю на твоем переезде. Однако признай, что ты боишься браться за серьезную работу, общаться тесно с людьми, вправлять им мозги, как ты любишь говорить... Но, возможно, в Москве дело сдвинется с мертвой точки. Дядя предлагает нам реальную возможность проявить себя и бонусом – хорошо заработать. Одни плюсы, как видишь! – Кира развела руками, изображая полную беспристрастность.

– Еще раз напомни, чем занимается твой щедрый дальний родственник? – с наигранным сарказмом полюбопытствовала Мира, подперев подбородок рукой.

– Не такой уж он и дальний. Александр Сергеевич, хоть и не Пушкин, но человек очень влиятельный в определенных кругах. Его репутация говорит сама за себя. У него несколько собственных фирм, которые, помимо прочего, плотно работают со СМИ. Занимаются они маркетингом, медиа-аналитикой, расследованиями и…

– И еще Бог весть чем, – перебила Мира, поджав губы и недовольно нахмурившись. – Одним словом, сомнительное агентство… Ладно, я подумаю. Но ничего не обещаю.

Стеклова не стала комментировать нападки подруги и лишь невольно пожала плечами. Но ее многозначительное молчание в тот момент было красноречивее любых слов.

***

Всю следующую неделю Мирославу мучила бессонница. Она без конца прокручивала в уме разговор с Кирой и корила себя за излишнюю резкость. Чтобы заглушить внутренний голос, девушка ушла в работу с головой. Она убеждала себя, что быть официанткой – не приговор: брала двойные смены, выходила подменять коллег, носилась между столиками с раннего утра до поздней ночи. Физическое истощение стало ее броней. И она сработала: в субботу вечером, едва переступив порог дома, Мира рухнула на кровать в одежде и провалилась в тяжелый сон, забыв обо всем на свете.

Ей снился каток – резкий холод, обжигающий щеки, и ослепительный свет софитов, от которого слезились глаза. Во сне она снова была той Мирой – не официанткой, а фигуристкой, чье тело помнило каждый мускульный импульс, каждую запутанную связку движений.

Она мчалась по зеркальному льду навстречу партнеру, Артему. «Поддержка!»– и его ладони, твердые как сталь, взвивали ее в воздух. Она замирала, чувствуя, как центробежная сила борется с его надежной хваткой. Потом – чувство невесомости и летящего сердца, когда он отправлял ее в тройной сальхов, а она, завершив вращение, точно находила лезвием лед на выезде. И коронный элемент –тодес. Она, почти лежа на льду, описывала вокруг него круг, держась лишь за его руку, а мир превращался в белое кружево. Лед был не просто поверхностью, а продолжением тела, а гул трибун – воздухом, которым она дышала.

Но прекрасный сон, как это часто бывало, вновь обернулся кошмаром. Яркий свет померк, лед стал серым и шершавым. Музыка затихла. Вместо сильных рук Артема – пустота. А затем – ее резко вытеснил едкий запах дыма…

Мире снова снились папа и мама, их крики в огне. Она пыталась спасти их, бросаясь в самое пекло, но ноги не слушались, а руки хватали лишь пустоту. Фантомная боль, адская и невыносимая, обожгла ее кожу, в ушах стоял пронзительный звон.

Мирослава проснулась и подскочила в постели, вся в холодном поту. Из прихожей доносился настойчивый звук. Кто-то с силой без устали трезвонил в дверь. Затем шум на миг прекратился, сменившись навязчивым стуком.

– Кого это черт так рано принес? – выругалась Мира. – Воскресенье же… Единственный выходной!

Она с огромным трудом сползла с кровати, наощупь нашла ногами любимые пушистые тапки с мордочками котов и поплелась открывать. По пути мельком глянула на себя в зеркало и ужаснулась: под глазами залегли фиолетовые тени, кожа мертвенно-бледная, волосы торчали в разные стороны. Девушка наспех заплела косу, подошла к двери и прильнула к глазку. В искаженном стеклянном окошке на нее смотрели два бездонных голубых озера – как бы выразилась их обладательница. Древнерусский язык был для Киры неотъемлемой частью «исконно славянского образа», который она с таким рвением культивировала.

– Мир вашему дому, – торжественно провозгласила незваная гостья, едва дверь открылась, и тут же проскользнула мимо Миры в квартиру.

– Какого лешего так рано, Стеклова?

– Рано? Уже вообще-то два часа дня, – буркнула та, с неподдельным сочувствием осматривая подругу с головы до пят. – Хреново выглядишь!

Мирослава искренне удивилась, растерянно посмотрела на свою помятую одежду, машинально заправила за ухо прядь выбившихся волос и направилась на кухню, шаркая тапочками по полу.

– Что с тобой? Ты сама не своя… Не с той ноги встала или меня не рада видеть? – засыпала ее вопросами Кира, присаживаясь на табурет у маленького круглого деревянного столика.

Мира молча набрала воду в электрический чайник, поставила его греться и, по привычке, уставилась в окно: во дворе старого пятиэтажного дома заливались звонкими голосами ребята, наслаждаясь каникулами, дед Василий методично подметал улицу, а бабки по традиции расположились на скамейках, щелкая семечки и перемывая косточки всем подряд, добавляя дворнику лишние хлопоты.

– Мира, ау! – голос подруги выдернул ее из размышлений.

– Прости, задумалась… Ты что-то спрашивала?

– Да! У тебя что-то случилось?

Мирослава посмотрела на Киру. Та, как обычно, сияла, словно начищенный медный таз, и выглядела божественно даже в обычной повседневной футболке и джинсах.

– Не бери в голову, просто дурной сон…

– Так не пойдет, Третьякова, – не унималась Стеклова. – А ну-ка быстро выкладывай. Я же вижу, что у тебя глаза на мокром месте.

Несмотря на крепкую дружбу, Мира годами оттягивала этот момент. Ей не хотелось заводить тяжелый разговор о прошлом, которое преследовало ее почти каждую ночь в кошмарах. Однако девушка понимала: рано или поздно придется во всем сознаться подруге, иначе эта ноша сведет ее с ума. Порой она думала о самом худшем, что можно только представить – о суициде. Считала себя уродливой, обреченной на одиночество– той, которую никто и никогда не полюбит.

Мирослава, собравшись с духом, разлила чай по кружкам и медленно заговорила:

– Кира, ты никогда не спрашивала про ожоги, за что я тебе безмерно благодарна… А я была трусихой и сама ничего не рассказывала. Ты всегда относилась ко мне как к равной… – ее голос дрогнул. Она сделала паузу, встретив одобряющий взгляд подруги. В нем не было и капли жалости – лишь решимость и терпение. И это придало Мире сил продолжить. – Ты столько для меня сделала… и имеешь право знать правду…

Мирослава сглотнула тяжелый ком в горле, а потом рассказала обо всем, что ее так долго мучило: о пожаре, о шрамах, о гибели родителей. И о том, что все эти долгие годы она винит во всем себя. Кира внимательно ловила каждое ее слово, и только сдавленный вздох иногда вырывался наружу. Но стоило подруге вновь удариться в беспощадное самообвинение, и тогда терпение Стекловой лопнуло, как мыльный пузырь:

– Так, стоп, перестань винить во всем себя. Ты ни в чем не виновата. Я редко кому это говорю, кроме себя, но знаешь что, заткнись уже! Не будь к себе так строга. Самокритика до добра не доведет. Посмотри на себя – ты красотка! Мне бы твои стройные ноги… – призналась она. – Хватит себя жалеть, учись принимать комплименты и поверь, наконец, ты достойна лишь лучшего. – Кира сделала паузу и, повысив тон, строго добавила: – Соберись, тряпка!

Мира машинально прикоснулась к кулону в виде звезды, который никогда не снимала, – единственной вещи, оставшейся от мамы и папы. В пальцах замер холодный металл, и на секунду ей показалось, что она слышит голоса покойных родителей.

Мирослава была признательна подруге за то, что та выслушала ее и не читала нотаций – она и так все про себя знала. Будучи экспертом в психологии, девушка прекрасно понимала, что ее гложет классическая вина выжившего: глубокий стыд и недоумение от того, что выжила именно она, а не ее близкие. Она отдавала себе отчет: это не слабость, а тяжелая реакция психики на сломанную картину мира, где справедливость потеряла всякий смысл. Все это выливалось в панические атаки, апатию, тревогу, бессонницу и потерю аппетита. И она знала – только ей под силу найти способ жить дальше, не предавая память о потерянных близких.

– Так, хватит обо мне, – выдохнула Мира, нарушая затянувшееся молчание. – Зачем ты пришла? Не просто же попить чай и послушать это нытье.

– Точно, совсем вылетело из головы! – Кира стукнула себя по лбу и заулыбалась. – В общем, я все узнала у дяди. В его медиахолдинг нужен психолог-консультант и корреспондент... Я понимаю, это немного не то, на что я рассчитывала, но я же работала в студенческой газете! На первых порах побуду репортером, а там, глядишь, и свой отдел открою... или даже собственный культурно-исторический журнал.

– Сколько у меня есть времени на размышления?

– Некогда думать, надо решать!

Мирослава невольно надула губы, мысленно расставляя приоритеты. Пальцы нервно барабанили по столу, взгляд метался по кухне. Спустя пару минут она сдалась:

– Ладно, согласна…

Кира одобрительно улыбнулась и звонко хлопнула в ладоши:

– Тогда я немедленно покидаю тебя… у меня еще столько дел, сама понимаешь…

– Стоп-стоп-стоп, – Мира остановила ее, загораживая проход и уперев руки в боки. – Придержи коней, Стеклова. Так не пойдет. Какие у нас точно сроки?

– Перестань ёрничать, Третьякова, и не разводи панику. У нас еще целый месяц… Я немного приврала, – Кира скорчила виноватую гримасу, нахмурившись. – За это время ты успеешь не только уволиться, но и собрать вещи и даже переехать.

– А где мы будем жить?

– Не переживай, дядя обещал снять нам квартиру. Говорит, в хорошем районе, рядом с метро.

– Одну на двоих?

– Да, а что? Есть проблемы?

– Нет, нет проблем… – Мира покачала головой, сдвинув задумчиво брови, и проводила подругу до двери.

Но на самом деле проблема была, еще и какая… Девушка, привыкшая жить в одиночестве, ценила личное пространство и уже с ужасом представляла, как не сможет ужиться с самой близкой подругой. Однако она понимала: выхода нет – так или иначе придется чем-то жертвовать.

Когда дверь за Кирой захлопнулась, Мирослава с грустью обвела взглядом свою крохотную, но такую полюбившуюся квартирку, где жила уже восьмой год. Здесь ей нравилось буквально все. Уютная спальня, где каждая вещь знала свое место. Потрескавшийся потолок с лепниной, с которого местами осыпалась штукатурка – от этого он казался только роднее. И огромное окно на кухне, выходящее во двор, на подоконнике которого вечерами играли солнечные зайчики, а утром ее будили не машины, а воркование голубей.

Это было ее царство, ее крепость и главная роскошь – тишина, которую теперь предстояло обменять на московскую суматоху. Девушка горько вздохнула, поймав себя на мысли, что уже прощается с этим местом.

***

Четыре недели пролетели для Миры как один день. Сборы, прощание со старой квартирой, бесконечные списки дел – все слилось в единый, суматошный поток. И вот она уже прижималась лбом к прохладному иллюминатору на борту авиалайнера «Санкт-Петербург – Москва», словно завороженная. За стеклом Земля все быстрее отдалялась, превращаясь в пестрый ковер лугов, лесов и рек, и через несколько минут самолет, стремительно набрав высоту, уже плыл сквозь ватную гущу облаков.

Где-то там, внизу, оставалась старая жизнь – уютная и предсказуемая. А здесь, в легко дрожащем корпусе лайнера, начиналось что-то новое. В груди Миры затаилось ощущение беспокойства: как встретит ее Москва, чего ждать от столичной жизни? Это был страх перед будущим, который лишь распалял предвкушение, делал острее.

Но если волнение Мирославы было светлым, а переживания объяснимы, то тревога Киры, сидевшей в соседнем кресле, казалась всепоглощающей и тяжелой. Почувствовав неладное, Мира оторвалась от окна и взглянула на подругу. Та сидела неестественно прямо, пальцы мертвой хваткой впились в ремень безопасности, будто он был единственной нитью, связывающей ее с землей. Цвет лица у Стекловой был землисто-зеленый, губы плотно сжаты, на лбу выступила испарина, а в глазах стояла знакомая до боли, молчаливая паника.

Мира знала это состояние не понаслышке. Она видела его раньше – в маминых глазах, когда та летала вместе с ней на соревнования. Это была не просто боязнь высоты или крушения – это была самая настоящая аэрофобия. Беспомощность перед собственным осознанием, которая рисовала самые страшные картины.

– Дыши, – ровным голосом сказала Мирослава, кладя свою ладонь поверх холодной руки подруги. – Вместе со мной... Вдох на четыре, задержка, выдох на шесть…

Кира повернула к ней стеклянный взгляд, в котором читался немой вопрос: «Как ты можешь быть спокойной?» Но Мира помнила уроки матери: паника заразна, а безмятежность – можно подарить. Ее собственная тревога о будущем вдруг показалась такой смешной и ничтожной на фоне того, что Кира в ту же минуту боролась с фобией смерти, сжимающим ее внутренности ледяным кулаком.

Мира, глядя в иллюминатор на удаляющийся Санкт-Петербург, больше не думала о Москве. Она думала о том, как странно устроена жизнь: еще пару недель назад она мыла столики в забегаловке, а сегодня была спасительным якорем для подруги, которая боится утонуть в собственном страхе.

Мирослава протянула ей наушник, в котором играла композиция ДДТ «Летели Облака». Стеклова на миг замерла, затем приняла его и слабо улыбнулась. Постепенно, вслед за мелодией, в ее душу начало возвращаться умиротворение. Музыка, знакомая с детства, мягко возвращала ее в безопасное прошлое, и напряжение начало понемногу отступать. Остаток пути прошел в безмятежности.

Столица встретила девушек невыносимым зноем сразу на верхней ступеньке трапа. Воздух, густой и раскаленный, словно сироп, обволок их с головы до ног, заставляя инстинктивно прищуриться. Хаос начался уже здесь...

А продолжился внутри терминала, обретя форму и направление. Он материализовался в бесконечных, стремительных потоках людей, несущихся навстречу друг другу по сияющему ламинату. Гул голосов, перекрывающий многоязычную речь дикторов, цокот каблуков, тревожные писки сканеров – все сливалось в оглушительный рев. Мира, привыкшая к неторопливой размеренности Петербурга, чувствовала себя совершенно беззащитной перед этой урбанистической бурей. Она инстинктивно вцепилась в руку Киры и двигалась, подхваченная общим потоком, к пункту выдачи багажа.

У ленты, где уже толпились нетерпеливые пассажиры, царила своя, особенная атмосфера. Тележки громыхали, сумки и саквояжи появлялись из недр зала, раздавались возгласы на разных языках. Поймав свой чемодан, Мирослава почувствовала странное облегчение – хоть какая-то частица привычного мира теперь была с ней, в этом кипящем котле.

На выходе из аэропорта девушек уже ждало такси, черная элитная иномарка. Александр Сергеевич, дядя Киры, в силу своей занятости не смог лично их встретить, однако заранее позаботился об их дальнейшем комфорте. В салоне пахло кожей, пластиком и мятным освежителем. Хлопнув дверью, Мира ненадолго отсекла внешний шум, но тишиной это было сложно назвать. Водитель включил радио, откуда полились энергичные биты незнакомой мелодии. А за окном – большой город, пролетающие мимо машины, раздражающий стук клаксонов. И над всем этим – бетонный лес, сверкающий стеклом и сталью небоскребов, в которых безжалостно отражалось палящее июльское солнце.

Вырвавшись из пробки, их автомобиль помчался по столичным магистралям, оставляя позади бесконечные вереницы спальных районов. Мирославе, прижатой к стеклу, казалось, что они не едут, а падают с головокружительной скоростью в самую пропасть мегаполиса. Казалось, что Петербург с его разведенными мостами, тихими дворами-колодцами и терпеливым ожиданием рассвета в белые ночи остался где-то в другом, параллельном измерении.

Спустя почти час такси остановилось у стеклянной высотки. Водитель передал девушкам ключи от их новой квартиры. Они переглянулись, обменялись счастливыми улыбками, а затем, подхватив чемоданы, быстро влетели в здание и на лифте поднялись на двадцатый этаж.

Когда двери распахнулись, Мира ахнула. Она, конечно, знала, что дядя Стекловой – вполне себе состоятельный бизнесмен, но никак не могла предположить, что их новое, хоть и арендованное, жилье окажется таким красивым, просторным и современным.

В квартире были две спальни, огромная гостиная, просторная видовая кухня и раздельный санузел. Но Мирославу поразило не это. Первое, что бросилось в глаза, – свет. Через панорамное остекление от пола до потолка город открывался во всей своей вечерней красе: небоскребы пылали в лучах уходящего солнца, а где-то далеко внизу огни машин растянулись в мерцающие нити, пульсирующие в такт суетливому мегаполису.

В воздухе еще чувствовался резкий запах бытовой химии, смешанный с ароматом свежей краски и древесной пыли – вероятно, от новой мебели. Все вокруг казалось стерильно чистым и стильным, как в глянцевом каталоге: на кухне идеально сверкали нетронутые поверхности из черного камня, в гостиной величественно расположился огромный диван, а на полу рядом с ним лежал пушистый, идеально белый ковер.

– Ну что! – воскликнула Кира, уверенно ступая по мягкому ковролину и с видом знатока оглядывая новые владения. – Добро пожаловать в наш личный пятизвездочный мини-отель!

– И это все? А где прислуга? Где шампанское с икрой? Где комната со спа-зоной и личный массажист? – с наигранной серьезностью глумилась над ней Мира.

– Придержи коней, – буркнула Стеклова, уже направляясь в одну из спален. – Ой, какая миленькая! – пропела она, осмотревшись. – Чур, эта будет моя!

Мирослава лишь пожала плечами. Девушке, по правде, было все равно, какая ей достанется комната. Она не привыкла к роскоши, и все эти шикарные элементы декора казались ей нарочитыми, ненастоящими.

Когда Мира зашла оценить спальню подруги, та уже вовсю раскачивалась в подвесном кресле-коконе, блаженно закрыв глаза.

«Будто ребенок», – подумала она и улыбнулась.

– Идеальное место для того, чтобы поймать дзен, – громко рассмеялась Кира и похлопала по сиденью, жестом приглашая подругу. Та лишь отмахнулась и отправилась на поиски своей комнаты, которая оказалась сразу за соседней дверью.

Вторая спальня была хоть и меньше, но казалась уютнее. Она даже чем-то напоминала Мирославе ее питерскую квартиру. Здесь был такой же миниатюрный раскладной диван, книжные полки, высокий и очень вместительный шкаф, а также рабочий стол напротив окна – он понравился девушке больше всего.

Мира так устала с дороги, что решила даже не разбирать чемодан, а сразу плюхнулась на постель с твердым намерением отдохнуть. Но ее планам было не суждено сбыться. Из коридора донесся бодрый голос Стекловой:

– Третьякова, собирайся! Я быстро в душ, а потом сразу покорять столицу! Ты же со мной?

Мира разочарованно вздохнула, потирая уставшие веки, и недовольно фыркнула про себя: «И откуда у нее столько энергии?!»

Девушка всегда поражалась подруге, испытывая легкую зависть, и отлично знала, что спорить с ней бесполезно. Поэтому ровно через полчаса она, полностью готовая к променаду, уже стояла в прихожей и ждала Киру, вертящуюся перед зеркалом.

– Куда мы пойдем? – спросила Мирослава, уже теряя терпение, и принялась натягивать старенькие потрепанные кроссовки. Для выхода в свет она, как всегда, выбрала джинсы и тонкую фланелевую рубашку с длинным рукавом. Стеклова же нарядилась в коротенькое воздушное пестрое платье.

– Как куда? Конечно же, на набережную, – ответила Кира, ловко застегивая босоножки на тонкой шпильке. – Секунду, вот только губы подкрашу, и красота! – Она игриво подмигнула, подхватила с пуфика сумочку и, звонко цокая каблуками, уже направилась к выходу.

Мира лишь хмыкнула и неспешно поплелась за подругой. С учетом московских пробок и долгого ожидания такси в пункт назначения они прибыли, когда город уже полностью погрузился в густую бархатную тьму, прошитую миллионами огней. Ночная столица жила своей, особой жизнью: фасады исторических зданий, подсвеченные прожекторами, словно парили в темноте, как декорации к фильму, а стеклянные небоскребы деловых районов мерцали холодными созвездиями офисных ламп.

Выйдя на набережную, девушки ощутили прохладное дыхание воды. Перед ними раскинулась черная, усыпанная золотистыми бликами гладь Москвы-реки. Где-то вдалеке плавно скользил прогулочный теплоход с разноцветными иллюминаторами, и оттуда доносилась приглушенная, но ритмичная музыка. Под ногами мягко светилась брусчатка, а фонари отбрасывали на нее длинные, таинственные тени от редких прохожих.

– Красиво, – невольно вырвалось у Миры, и она нехотя согласилась про себя, что Кира все-таки была права – прогулка по набережной и вправду была отличной идеей.

Завороженно любуясь звездным небом и вдыхая свежий воздух, она на минуту позволила себе расслабиться и забыть обо всех бедах: о пожаре, об ожогах, о потере родителей. Девушке казалось, будто впереди ее действительно ждет новая жизнь.

– Ой, что это я, чуть не забыла, – спохватилась Кира. – Третьякова, с праздником тебя!

– Что еще за праздник? – удивилась Мира.

– А вон, посмотри, – указала она на девушек у реки, которые запускали венки по воде и смеялись. – Сегодня седьмое июля – Иванов день, или, как его еще называют в народе, Ивана Купала…

– Вот только не начинай, – взмолилась Мирослава, предвкушая услышать историческую справку о старинном славянском обычае.

– Да ладно тебе! – не унималась Стеклова, с воодушевлением глядя на вереницу венков. – Это же не скучная лекция, это про нас. Самый мистический и веселый праздник лета! Ведьмы, русалки, папоротники, цветущие ровно в полночь… Главное – не уснуть, а то всю красоту пропустишь.

Мира лишь молча пожала плечами, давая понять, что ей это не интересно, но Кира уже завелась не на шутку:

– А венки – это не просто так, – продолжила она, не обращая внимания на недовольную гримасу подруги. – Каждая девушка загадывает желание. Куда венок поплывет – оттуда и суженый будет. Если к берегу прибьет – замуж в этом году не выйти, утонет – к беде. А если уплывет далеко и скроется из виду – жди самое большое счастье. Мы с тобой, кстати, тоже могли бы попробовать!

– Ох, да ну тебя, Стеклова, – Мирослава легонько толкнула ее в плечо. – Идем лучше поужинаем, а то меня еще замуж решишь выдать. Вон там, за поворотом, я видела неплохой ларек с шаурмой.

– Отличная идея! Я как раз подумала, что после такой романтики есть хочется нестерпимо! – с радостью согласилась Кира, и подруги быстрым шагом направились к заветному переулку.

Аромат жареного мяса и специй витал в воздухе, точно указывая путь. Они заказали две огромные шаурмы и, не в силах ждать, принялись уплетать их прямо на ходу.

– Вот это да! Такой вкуснятины я еще не ела, – с набитым ртом констатировала Мира, и Кира согласно закивала. Они прошлись еще немного, слушая отдаленный гул города, болтая о пустяках и наблюдая за прохожими.

Ближе к полуночи усталость, наконец, накрыла девушек с головой. Поймав такси, они молча уселись на заднее сиденье, и Мирослава, прислонившись к прохладному стеклу, почти сразу начала клевать носом. В салоне был слышен только мягкий шум мотора и бесстрастный женский голос навигатора.

Через полчаса такси остановилось около их нового дома. Еле добравшись до квартиры, уже не в силах даже перекинуться словом, девушки пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам, в то время как город за окном продолжал утопать в своем равнодушном великолепии.

***

Мире и раньше снились вещие сны с четверга на пятницу, но на этот раз все было иначе. Сердце бешено стучало в груди, а конечности сковало судорогами – будто от удара током. Девушка вдруг почувствовала, что находится не в своем теле.

Мирослава огляделась и узнала комнату. Здесь, еще несколько лет назад, она часто играла с дедом в шахматы. Но сейчас все изменилось. Все стало чужим, незнакомым.

Она взглянула на свои ладони – и с ужасом узнала в них руки дедушки: жилистые, с дрожащими холодными пальцами.

«Что со мной?» – мелькнуло в ее сознании, готовом померкнуть.

И вдруг воздух ушел из легких, мир поплыл. Холод сменился леденящей пустотой, а потом накатила гнетущая, абсолютная тишина.

Мира резко вздрогнула и открыла глаза, мгновенно ослепленная ярким светом утреннего солнца. Она задыхалась, будто пробежала марафон, а сердце все еще отчаянно колотилось, отдаваясь в висках.

Девушка в ужасе вспомнила, что все ее сны с четверга на пятницу обычно сбываются. Она знала, что именно в эту ночь грань между мирами истончается, и душа может заглянуть туда, куда днем вход воспрещен. Но то, что произошло с ней на этот раз, выходило за рамки любого объяснения.

Не в силах отогнать тревогу, Мирослава метнулась искать мобильник, сбивая одеяло на пол. Она схватила смартфон с прикроватной тумбочки. Пальцы плохо слушались, соскальзывая по стеклу экрана. Девушка набрала номер деда. Гудки были невыносимо долгими и пустыми. Не дождавшись ответа, она в отчаянии сбросила вызов и тут же стала звонить бабушке, прижимая телефон к щеке, влажной от слез.

– Алло, внученька, это ты? – наконец послышался в трубке родной, добрый голос.

– Бабуля, ради всего святого, скажи, что у вас все хорошо? – прорыдала Мира. – Мне приснилось что… – она горько всхлипнула. – У меня плохое предчувствие…

В трубке повисло тяжелое молчание.

– Внученька, послушай меня… Только, умоляю, не переживай, – успокаивающим тоном промолвила бабушка. – У дедушки ночью был сердечный приступ. Сейчас он в больнице. Я с ним… Врачи говорят, что все успешно прошло, он сильный, он справится…

– Бабуль, я немедленно вылетаю, – перебила ее Мирослава, уже мысленно листая расписание авиарейсов.

– Нет, детка, не надо, – голос бабушки стал жестче. – Аэропорты, пересадки, ты только измотаешь себя. А здесь делать нечего – его уже прооперировали, сейчас в реанимации, к нему никого не пускают.

– Но я не могу просто сидеть! – голос Миры дрогнул.

– Можешь. И будешь. Успокойся, соберись. Выпей чай с ромашкой и мятой, как я тебя учила. Вот это и будет твоей главной помощью, – проговорила ласково бабушка. – У тебя там начинается новая жизнь, не взваливай на себя лишнего. А мы здесь сами справимся. Все будет хорошо.

Мирослава закусила губу, чувствуя, как паника медленно отступает, сменяясь обидной, гнетущей беспомощностью.

– Хорошо… – выдохнула она. Только обещай, что сразу позвонишь, если что-то узнаешь.

– Обещаю, родная. Держись.

И связь оборвалась, оставив Миру наедине с гулкой тишиной. Тяжелые мысли давили на нее, не давали покоя. Девушка бесцельно мерила шагами комнату… Предчувствие не обмануло: дурной знак опоздал. Беда уже случилась. Мирослава чувствовала себя абсолютно бесполезной. Помочь родным здесь, за сотни километров, она не могла ничем. Оставалось только ждать, сжавшись в комок от бессилия, и надеяться.

Стараясь отогнать от себя злые мысли, девушка умылась ледяной водой, словно пытаясь смыть оцепенение, и отправилась на кухню. Там ее встретила другая реальность в лице Киры, которая, казалось, одной лишь утренней бодростью могла осветить всю квартиру. Подруга вовсю суетилась: делала бутерброды, варила кофе и взбивала омлет, ритмично подергивая плечами под зажигательную песню.

– Доброе утро! – перекрикивая музыку, поздоровалась Стеклова. – Чай, кофе, потанцуем? – бросила она, подмигивая.

– Я… я сама заварю чай, – глухо промолвила Мирослава и безмолвно принялась хлопотать, с белой завистью наблюдая за энергичной подругой.

Кира почти сразу заметила что-то неладное: сначала Мира включила пустой электрочайник, потом попыталась «подогреть» его, поставив на работающую конфорку, а затем, задумавшись, едва не обожглась, пролив кипяток мимо чашки на столешницу.

– У тебя что-то случилось? – насупившись, спросила Стеклова, выключая колонку, и подошла ближе. Мира отступила на шаг.

Кира поняла, что так ничего не добьется. Она сделала строгое лицо и усадила подругу за стол.

– Эй, что такое? А ну-ка, Третьякова, быстро выкладывай! – приказала она, не отрывая серьезного взгляда от девушки. – Я же вижу, что ты на грани, и вот-вот разревешься.

Мирослава опустила глаза, шмыгнула носом и невнятно сказала:

– У деда ночью был приступ и… – всхлипнула она, так и не сумев договорить.

Кира заморгала, тяжело вздохнула и обняла подругу.

– Он в порядке? Что бабушка говорит? – поспешно спросила Стеклова, пытаясь уловить суть.

– Жить будет, наверное…

– Выпей для начала чаю, успокойся, и все расскажи по порядку.

Мира сделала несколько глотков горячего напитка и почувствовала облегчение. Она была очень благодарна Кире за поддержку, однако прекрасно понимала, что та так просто от нее не отстанет.

– Я не хотела тебе говорить, – начала неуверенно она, – но раз мы теперь живем вместе, то, наверное, придется…

Стеклова стиснула губы, вся напряглась и приготовилась слушать.

– Я ненормальная! – выпалила Мирослава, нервно комкая край скатерти, немного помедлила и продолжила: – Иногда мне снятся странные сны, которые часто сбываются. А порой я просто иду по улице и чувствую, что кому-то плохо или кто-то умирает. Я не знаю, как это работает… но это со мной происходит после клинической смерти.

Кира, немного оправившись от шока, недоверчиво покачала головой:

– Постой, Третьякова, ты утверждаешь, что у тебя... экстрасенсорные способности? Ты это серьезно?

Мира уставилась в пол, боясь поднять глаза.

– Я не знаю, как это назвать, – тихо проговорила она. – Возможно, и так…

– И... ты этому веришь? – осторожно спросила Стеклова.

– Сначала я думала, что схожу с ума. Мне везде мерещились видения, – призналась она. – Да в психологии полно терминов, под которые подходит мое состояние со всеми этими галлюцинациями... Я была уверена, что у меня или шизофрения, или биполярное расстройство.

– Эй, полегче с такими диагнозами, – с нервной усмешкой промолвила Кира, пытаясь снять напряжение. – Мы все со своими тараканами. Вот я, например, вечно все забываю, а от моего перфекционизма и максимализма коллеги воротили нос. Сама знаю, что иногда перегибаю палку.

Мирослава, которая в другой ситуации, возможно, и промолчала бы, на этот раз не сдержалась:

– Если бы я тебя не знала, то подумала бы, что у тебя СДВГ…

– СДВ… что? – переспросила Кира, закусив губу.

– СДВГ – это синдром дефицита внимания и гиперактивности. Невнимательность, импульсивность. Все симптомы налицо… Но за маской твоей неусидчивости скрывается всего лишь не самая уверенная в себе девушка, которая стремится быть лучше.

– О, да! – парировала Стеклова, театрально закатив глаза. – Это в точности про меня. Особенно, если речь заходит о моем внешнем виде и парнях. У меня на этом весьма строгий пунктик.

Мира весело рассмеялась и полностью расслабилась. В то утро она окончательно доверилась и раскрылась перед подругой. Она поделилась с Кирой историями о своих причудах, лунатизме и даже честно призналась в затяжной тяжелой депрессии.

Стеклова ловила каждое ее слово, непроизвольно покусывая ногти и, восхищенно кивала. А когда Мирослава рассказала, наконец, про вещий сон, в котором она будто бы вселилась в тело дедушки, Кира с трудом в это поверила, однако все же дала подруге совет:

– В следующий раз, когда тебе приснится что-то дурное, представь, что ты – чистый поток энергии и прошепчи: «Куда ночь, туда и сон»… Меня этому бабушка научила. Обычно срабатывает.

Мира вежливо улыбнулась, поразившись наивности подруги, но ничего не ответила – она точно знала: никакие заговоры и молитвы не сработают. В ее жизни кошмары не были тенями. Они были плотью и кровью, пульсирующей в темноте. Против такой реальности словесные амулеты действительно бессильны.

И вдруг Мирославу осенило: ее одиночество в собственном опыте – не проклятие, а последний бастион. Единственная крепость, которая еще способна устоять под натиском ее прошлого.

***

Девушкам потребовалась примерно неделя, чтобы они освоились в новой квартире. Комната Мирославы была вымыта до блеска и буквально сияла от чистоты. У Киры же царил свой хаос, который она называла творческим бардаком. Как ни странно, именно эта полярность и стала залогом их мирного сосуществования. Они заключили негласный пакт: Мира не трогает «экосистему» Стекловой, а та, в свою очередь, свято чтит безупречный порядок на общей кухне.

– Завтра первый рабочий день, – мечтательно протянула Кира, с нетерпением предвкушая долгожданные перемены.

Еще минуту назад девушка, закрыв глаза, медитировала, раскачиваясь в своем оазисе спокойствия – подвесном кресле-коконе, а теперь уже яростно рылась в шкафу, лихорадочно выгребая оттуда одежду и разбрасывая ее по кровати.

– В чем пойдешь? – спросила Стеклова у Миры, лениво болтавшей ногами на диване.

– Еще не решила…

– Хватит бездельничать! Нам нужно выбрать для тебя и меня идеальный наряд, – Кира вытащила ярко-красное платье, приложила его к себе и критически осмотрела в зеркале. – Нет, не то…

– Не переживай… Я кое-что прикупила на прошлой неделе. Кажется, должно подойти.

Стеклова недовольно хмыкнула и продолжила атаковать шкаф, подпрыгивая, чтобы дотянуться до верхней полки. Оттуда на нее обрушился целый ворох шляп, косынок и прочего «хлама».

– Вот, держи, – не глядя протянула Кира подруге шелковый бежевый платок в черный горошек. – Тебе пойдет… а я все равно его не ношу.

– Спасибо, – искренне поблагодарила ее Мирослава. – Как раз то, что нужно! Но тебе не кажется, что все это слишком? – поинтересовалась она, разглядывая свой подарок. – Твой дядя взял нас на работу такими, какие мы есть. Не думаю, что нужно наряжаться в офис, как на подиум.

Стеклова задумалась, резко вскинула бровь и повернулась к подруге:

– Ничего и слышать не хочу. Я приехала в Москву, чтобы блистать. А ты… ты можешь делать, что хочешь. Но, знаешь ли, встречают по одежке!

Мира знала, что в ее словах есть доля правды, но сама не собиралась «покорять» столицу. По ее мнению, Кира, рвавшаяся на штурм карьерных вершин, все еще смотрела на мир сквозь розовые очки. Но она не винила подругу, прекрасно понимая, что у них был совершенно разный опыт взросления.

«Все мы прячемся за той версией себя, которую показываем миру…» – подумала Мирослава.

Для начала ей хотелось бы разобраться с проблемами в собственной голове, чтобы помогать другим людям. Втайне она мечтала добиться определенных успехов в профессии, но боялась себе даже в этом признаться, не то что озвучить такое вслух. От размышлений ее неожиданно отвлекла снова Стеклова:

– Я видела в подъезде объявление… идет набор в группу йоги. Это вроде бы где-то тут недалеко… Хочу записаться! Ты со мной? Или как?

– Кира, ходить на йогу – это не по-христиански, – прыснула Мирослава, демонстративно перекрестившись.

– Можно быть гламурной и набожной одновременно, – парировала Стеклова, примеряя очередной наряд.

– Тебе не кажется, что ты в этом платье выглядишь, как бы это помягче сказать, как… девушка сомнительного поведения, – осмотрела Мира подругу с головы до пят, одетую в полупрозрачное длинное платье, больше похожее на ночную сорочку.

– Не будь такой занудой, – фыркнула Стеклова. – Я же не виновата, что ты стесняешься своего тела и злишься на весь мир…

Мирослава подскочила с дивана, подошла к Кире, встав рядом с ней перед зеркалом, перевела взгляд с нее на себя, про себя отметив разительный контраст, и шумно выдохнула:

– Я не злюсь… Говорят, гнев вредит тем, кто хранит его в себе, но я не согласна. Он дает мне силы просыпаться... Да, ты можешь позволить гневу себя уничтожить, а можешь позволить ему себя подпитывать. Все сводится к тому, как ты используешь гнев и на что его направляешь, – она тяжело сглотнула. – И не верь тем, кто говорит, что время лечит…

Стеклова виновато закусила губу, не зная, что ответить. А Мира молча ушла. Кира осталась стоять перед зеркалом, в полупрозрачном платье, которое теперь казалось ей нелепым и пошлым. Отражение было прежним – красивым, безупречным. Но оно померкло, превратилось в плоскую, бездушную картинку – глянцевую обложку без содержания.

Мирослава прислонилась к прохладной двери своей комнаты. Кончики пальцев сами нашли знакомый рельеф на плече.

«Время не лечит, – знала она. – Это миф для тех, кто способен забыть. Время лишь хоронит боль заживо, погребает под бесконечными слоями так называемой "нормальности"».

Пламя, когда-то опалившее кожу, никогда не гасло. Оно вечно тлело внутри, в самой глубине души, а свет его был жесток и беспощаден – он не льстил, не скрывал изъянов. Только безжалостно освещал путь.

И вот весь ее выбор – единственный, что остался: превратить этот внутренний огонь в костер, чтобы согреть озябшую волю, или в факел, чтобы прожечь дорогу сквозь тернии сомнений… Сгореть в нем – или идти дальше, освещая им тьму.

***

Стеклянная башня медиахолдинга переливалась в лучах утреннего солнца, словно ограненный бриллиант. В ее окнах отражалось небо, плывущие облака и суетливые фигурки прохожих. Внутри здания посетителей окутывала спасительная прохлада – десятки современных кондиционеров работали на полную мощность. В просторном вестибюле гостей встречали не только бдительные охранники и металлодетекторы, но и почти стерильная чистота. Белый мраморный пол был отполирован до зеркального блеска, и наступать на него казалось почти кощунством.

Первый рабочий день для Миры и Киры был событием, которого они ждали с нетерпением, долго обсуждая каждую деталь. Для них было важно произвести хорошее впечатление на начальство в лице Александра Сергеевича, дяди Стекловой.

Получив пропуска, девушки направились к лифтам. Их путь лежал на самый верх – на тридцатый этаж. Пока кабина плавно набирала высоту, Мирослава невольно встретилась взглядом со своим отражением в зеркальной стене. На мгновение ей показалось, что оттуда смотрит кто-то чужой – слишком вылизанный, слишком правильный. Нервно поправив на шее шелковый платок, девушка убедилась, что аксессуар надежно скрывает шрамы от ожогов и идеально дополняет ее деловой образ: бежевый брючный костюм и удобные туфли на невысоком каблуке.

Кира, напротив, выглядела так, будто родилась в этом здании. В своем ярко-розовом платье и идеально уложенных волосах она держалась с непринужденностью завсегдатая светских раутов.

– Прости меня за вчерашнее, – тихо произнесла Стеклова, нервно вцепившись в ремешок небольшой кожаной сумочки.

– Извинения приняты, – улыбнулась Мира, наблюдая, как подруга виновато отводит глаза. – А ты меня прости за то, что купила те дурацкие мюсли с орехами и чуть тебя не убила – совсем забыла про твою аллергию… Ужасная из меня соседка, привыкла жить одна…

– Да ладно, Третьякова, проехали. Счет один-один! – рассмеялась Кира, поправляя прическу.

– Кстати, бабушка утром звонила… Говорит, дедушку выписали! Они уже дома.

– Вот видишь! Я же тебе говорила – все будет хорошо. Так что ты зря волновалась…

Двери лифта бесшумно разъехались, открывая путь на нужный этаж. Девушки прошли по длинному светлому коридору до двери с табличкой: «Крюков Александр Сергеевич – генеральный директор медиахолдинга "Скай Дрим"». Войдя в приемную, они увидели секретаря – молодую девушку, почти их ровесницу. Та молча кивнула и провела Миру и Киру к начальнику, после чего сразу же удалилась, оставив их наедине.

Просторный кабинет поражал размахом: высокие потолки, панорамные окна, открывавшие вид на центр города, и массивный дубовый стол, заваленный документами. За ним в кожаном кресле восседал дядя Стекловой. На вид ему было около пятидесяти – солидный мужчина в самом расцвете сил, в безупречном костюме, гладко выбритый и окутанный стойким, почти осязаемым шлейфом дорогого парфюма.

Мирославе он сразу показался удивительно похожим на Киру: такие же мягкие черты лица и светлые, внимательные глаза. Отличали его лишь проседь в русых волосах и усталая мудрость во взгляде.

– Доброе утро, – пробасил Александр Сергеевич, отрываясь от бумаг и поправляя на переносице очки в тонкой оправе. – Присаживайтесь…

– Доброе, – звонко отозвалась Стеклова, уверенно усаживаясь в кожаное кресло напротив стола.

Мира, чуть замешкавшись, кивнула в знак приветствия и опустилась рядом.

– Как освоились? – обратился к племяннице дядя, и в его голосе впервые прозвучали теплые, почти родственные нотки.

– Спасибо, прекрасно, – улыбнулась девушка. – Квартира просто замечательная!

– Рад слышать. Тогда перейду сразу к делу, – Александр Сергеевич бегло взглянул на дорогие наручные часы. – Кира, ты уже в курсе своих задач. Коллег я предупредил, тебя ждут в отделе СМИ. Там все расскажут и покажут. Если будут сложности – стучись в мою дверь. Ты знаешь, график плотный, но для тебя время найдется всегда.

Она одарила его широкой, уверенной улыбкой и кивнула.

– Что касается тебя, Мира, – его взгляд переключился на вторую девушку. – Или как тебе удобнее – Мирослава?

– Просто Мира, – тихо ответила она, чувствуя, как в груди все сжалось.

– Договорились… Я давно хотел ввести в штат психолога-консультанта. Но с реализацией не торопился – я человек осторожный и мало кому доверяю. Поэтому прислушался к племяннице. Она, уверен, плохого не посоветует.

– Для меня это большая честь, – выдохнула Мирослава, стараясь не показывать волнение.

– Так вот, – продолжил мужчина, чуть повысив тон. – Мне нужен специалист, который будет конфиденциально работать с коллективом. Времена сложные, стрессовые, а мы компания прогрессивная. Бесплатная психологическая помощь – отличный бонус для лояльности сотрудников. Условия обсудим детально позже, зарплата будет достойной.

– Хорошо, – отозвалась Мира, ощутив, как легкая дрожь волной пробежала по спине. Она непроизвольно заерзала в кресле.

– Отлично. Тогда по рукам. Осваивайся… Твой кабинет – на двадцать втором этаже. Рядом, кстати, отдел кадров и бухгалтерия. Обратись к ним – проведут… Вопросы есть? – прямой, деловой взгляд Александра Сергеевича заставил ее съежиться.

Мирослава замерла. По дороге сюда она тщательно продумала каждую фразу, однако теперь в голове была пустота – словно кто-то стер все мысли ластиком.

– Нет, вопросов нет, – наконец выдавила она из себя, поднимаясь. – Спасибо вам за доверие и за потраченное время.

– Да, спасибо за все! – оживленно подхватила Кира, уже вцепившись в локоть подруги. – Не будем больше задерживать начальство, приступим к работе, – и, не дав Мире опомниться, уверенно повела ее к двери.

Девушки были в приподнятом настроении, но если Кира чувствовала себя как рыба в воде под крылышком дяди, то Мирослава заметно нервничала.

***

Найти свой кабинет Мире не составило труда – в отделе кадров ей охотно помогли. Помещение встретило новую хозяйку неожиданным уютом. Оно было небольшим, но светлым – солнце пробивалось сквозь высокое окно, за которым виднелась шумная, суетливая Москва.

В центре комнаты стоял массивный стол, заставленный аккуратными стопками бумаг, а на нем – экран монитора. Рядом – удобное, слегка потрепанное кресло. Возле одной стены ютился стеганый кожаный диван, у другой – невысокий книжный шкаф, доверху забитый папками и справочниками. И лишь несколько фикусов в плетеных кашпо скрашивали этот строгий порядок. Весь кабинет был пропитан ароматами дерева и легкой кофейной горчинкой – будто прежний хозяин, сделав последний глоток, буквально минуту назад вышел по срочным делам.

Мирослава медленно опустила сумку на стол. Ее взгляд скользнул по аккуратным полкам, по мягкому свету, по ожидающему креслу. Тишина в комнате была не давящей, а спокойной и сосредоточенной, будто пространство обволакивало ее, давая время освоиться и сделать первый вдох.

К своему удивлению, Мира чувствовала себя в этом кабинете не просто комфортно –она чувствовала себя на своем месте. И девушку охватило странное и твердое предчувствие, что именно отсюда все и начнется.

Внезапный стук в дверь резко оторвал ее от мыслей.

– Тук-тук, можно? – в проеме появилась чья-то кудрявая рыжая голова.

Не дождавшись разрешения, в комнату вошла дама средних лет и деловито окинула взглядом кабинет.

– Вы наш новый «мозгоправ»? – бесцеремонно спросила незнакомка, плюхаясь на диван.

– Здравствуйте, я психолог-консультант, – вежливо поправила гостью Мирослава. – А вы?

– А я, милочка, Ольга Степановна, замначальника из бухгалтерии, – прокашлялась женщина. – И, похоже, ваш первый клиент.

Скромная улыбка замерла на лице Миры. Она растерялась, явно не ожидая такого напора. Более того, ее искренне удивило, с какой скоростью слухи разносятся по служебным коридорам.

– Я же могу на вас рассчитывать? – полушепотом уточнила Ольга Степановна.

– Да, конечно, наш разговор полностью конфиденциален, – мягко ответила Мира, пытаясь вернуть беседу в профессиональные рамки.

Бухгалтерша надменно надула губы и засмотрелась в окно, будто пыталась вспомнить, зачем пришла.

– Что привело вас ко мне? – деликатно поинтересовалась Мирослава, открывая блокнот и готовясь записывать. – И, скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?

– Фамилия? Ах да! Смирнова я... Смирнова – это моя девичья фамилия. Я вернула ее пятнадцать лет назад, как только развелась с мужем. Вадик был редкостным козлом, хотя и щедрым. Но он мне постоянно изменял, а я, знаешь ли, не на помойке себя нашла… Ничего, если мы перейдем сразу на «ты»?

– Ничего, – спокойно промолвила Мира, делая пометки в блокноте. – Скажите, а вы когда-нибудь раньше уже обращались к психологу?

Женщина отрицательно замотала головой и всхлипнула. В одно мгновение ее миловидное лицо исказила гримаса страдания. Мира поспешила ее успокаивать. Она поднялась, достала из сумочки пачку салфеток и протянула их Ольге Степановне.

– Спасибо, – пробормотала сквозь слезы бухгалтерша и принялась промокать размазавшийся макияж, оставляя на белой бумаге розовато-бежевые разводы.

Внезапно Мирослава ясно ощутила в комнате чужое присутствие – будто что-то потустороннее нарушило их покой. Воздух стал тяжелым, вязким. Она сразу узнала этот зловонный запах гнили, который невозможно ни с чем спутать. Все сразу встало на свои места.

– Ольга Степановна, скажите, у вас недавно кто-то умер? – спросила Мира, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось.

– Откуда ты узнала? – женщина резко перестала реветь, выпрямилась, и ее спина напряглась, будто струна. В глазах мелькнул страх – не тот, что бывает от плохих новостей, а тот, что появляется, когда кто-то читает твои мысли.

– Я просто предположила, – нервно заерзала на стуле Мирослава, теребя край блокнота. – Обычно люди так горько плачут либо от предательства, либо от потери. Но вы сами только что сказали, что расстались с супругом много лет назад. Вот я и рискнула спросить… Извините, если вопрос показался бестактным.

– Да, деточка, ты угадала. У меня на прошлой неделе скончалась сестра… Бедная Мариночка… – голос Ольги Степановны дрогнул, и она снова прижала салфетку к глазам. – Мы с ней были не разлей вода. С детства. А теперь…

– Примите мои искренние соболезнования. Это, должно быть, невыносимо тяжело, – с трудом выговорила Мира эти слова, чувствуя, как в груди разливается щемящая тоска – чужая, но такая знакомая.

Мирослава почувствовала, как атмосфера в кабинете изменилась. Он наполнился застывшей печалью, словно сама комната затаила дыхание. Это была не просто скорбь – это было тяжелое чувство чего-то невысказанного и неразрешенного. Девушка знала, что душа умершего остается на земле в течение 40 дней, и теперь она ясно ощущала это тоскливое присутствие, будто тихий отголосок чужой боли.

– Мариночка была моим единственным родным человеком. Она во всем меня поддерживала. Детей у меня нет, я осталась совсем одна, – голос Ольги Степановны дрогнул.

Мира понимала, что женщине нужно выговориться. Она кивала, слушая, но все ее внимание было приковано к незримой сущности покойницы. В ней не было зла – лишь глубокая, щемящая грусть и... незаданный вопрос. Вопрос, повисший в тишине…

В такие моменты собственный дар казался Мирославе проклятием. Он делал ее беззащитной перед чужим горем, заставляя проживать его как свое. Она отдала бы все, чтобы просто не чувствовать этой леденящей пустоты, этого безмолвного зова из ниоткуда.

– Она ведь здесь, да? – вдруг спросила Ольга Степановна, и в ее глазах вспыхнула слабая, болезненная надежда. – Я иногда чувствую... будто Мариночка хочет что-то сказать. Но я ее не слышу.

Мира не знала, стоит ли говорить женщине правду, но и врать не могла.

– Она здесь, – слабо кивнула девушка, отводя глаза куда-то в сторону. – Но ей не нужны слова, Ольга Степановна… Ей нужен ваш покой. И ваше прощение. Но в первую очередь – вам нужно простить себя.

По лицу бухгалтерши потекли беззвучно слезы, на этот раз – очищающие. Воздух в комнате будто дрогнул, и тяжелое чувство незавершенности отступило, сменившись светлой грустью.

– Спасибо, – выдохнула женщина. – Кажется, я наконец-то ее услышала.

Мира молча улыбнулась, чувствуя, как ледяной комок внутри постепенно тает. Ее дар был тяжким бременем, но теперь принес облегчение. Пусть и ценой ее спокойствия.

Дверь тихо закрылась, унося с собой легкий шорох платья и запах лавандовых духов. Ольга Степановна ушла. Мира осталась одна. Атмосфера в кабинете стала иной. Как после бури... Воздух больше не вибрировал от чужой тоски, но Мире в этой новой тишине словно было нечем дышать.

Ее взгляд упал на тень в углу – ту самую, где несколько минут назад пульсировало невысказанное «что-то». Теперь там было пусто. Однако Мирослава знала – передышка будет недолгой. Они всегда уходят, освобождая место для других. Стоило ей выйти на улицу, сесть в автобус, зайти в магазин – они уже будут там. Бледные отсветы в толпе. Холодные пятна в углах. Шепот в шуме города. Ее личный, невидимый для остальных мир призраков и потерянных душ.

«Как от этого избавиться?» – в отчаянии подумала Мира.

Девушка не хотела этого дара. Никогда не хотела. Но что, если в отказе от него – и есть главная потеря? От этой мысли стало еще холоднее.

«Видимо, выхода нет», – с горечью констатировала она про себя.

Ей оставалось только балансировать между мирами, платя за каждый миг чужого покоя моментами собственного опустошения.

Девушка закрыла глаза, сделав глубокий, усталый вдох. Так будет всегда. Завтра, послезавтра, через год. Новые люди с их невыплаканным горем будут приходить в этот кабинет, принося с собой свои тени. И она будет принимать их, потому что иного пути нет. Единственное, что остается, – не забывать, где заканчивается боль другого и начинается ее личная. Чтобы однажды самой не превратиться в беззвучный шепот в чьем-то углу.