Дафнис и Хлоя Повесть Лонга

Поэма Дафнис и Хлоя так хороша, что в наши скверные времена нельзя сохранить в себе производимого ею впечатления и, перечитывая ее, изумляешься снова. Какой вкус, какая полнота и нежность чувства! Их можно сравнить с лучшим, что только было написано. Требуется написать целую книгу, чтобы как следует оценить достоинства этой поэмы. Следовало бы ее перечитывать раз в год, чтобы научаться из нее и вновь чувствовать впечатления ее большой красоты.

Гёте

Охотясь однажды на острове Лесбосе, я увидел в лесу, посвященном Нимфам, самое прекрасное, что когда-либо видел во всю мою жизнь: произведение живописи, историю любви. Роща сама по себе была прекрасна. Тенистые деревья, разнообразные цветы, журчащие воды. Источник питал и цветы, и деревья. Но ничто не могло сравниться с картиною, очаровательным произведением художника, изображением любви. Многие люди, даже из чужих земель, приходили туда на поклонение Нимфам, желая увидеть эту картину. На ней художник изобразил женщин рожавших, других, облекавших детей пеленами, младенцев, покинутых на произвол, животных, которые питали их, пастухов, которые принимали их, юношей и дев, соединявшихся в любви, разбойников на море, нападение врагов на суше.

Эти образы и многие другие, тоже любовные, наполнили меня таким изумлением и радостью, что я пожелал написать о них повесть. Итак, я попросил, чтобы мне подробно объяснили картину и, выслушав все со вниманием, сочинил эти четыре книги, которые посвящаю, как жертву, богу Любви, Нимфам и Пану. Это произведение да будет вместе с тем сокровищем, полным прелести для всех людей: болящий найдет в нем исцеление, огорченный – усладу, тот, кто любил, – воспоминание, тот, кто еще не знал любви, – посвящение в ее таинства. Ибо никто не избег или не избегнет любви, пока на земле будет красота и глаза, чтобы видеть ее. Но да позволит мне бог Любви, – описывая чужие страсти, самому оставаться свободным и мудрым.

Книга первая

I

Митилены – большой и красивый город на Лесбосе. Он пересечен каналами, в которые тихо вливается морская вода, и украшен мостами из белого, гладкого камня. Он кажется не городом, а островом. В соседстве, приблизительно в двухстах стадиях от Митилен, богатый человек владел землею. Это было прекрасное место: горы, обильные дичью, поля пшеницы, холмы, покрытые лозами, луга для пастбищ. Море окружало владение, и нежные волны набегали на тонкий песок побережья.

II

На этой земле козий пастух, по имени Ламон, нашел однажды ребенка, которого кормила коза. Вот как это случилось. Под кустами терновника, обвитого побегами густого плюща, зеленел мягкий дерн. На нем лежал ребенок. Туда часто бегала коза; она то и дело исчезала, покидая своего козленка, чтобы проведать младенца. Ламон это заметил и стал жалеть покинутого сосунка. Раз, в самый полдень, он пошел по следам козы и увидал, что она подходит с осторожностью, чтобы нечаянно не ранить копытом лежащего на траве ребенка, который выжимает молоко из сосцов козы, как будто сосет грудь матери. Пастух с удивление приблизился и увидел мальчика, красивого, здорового, в пеленках из более роскошной ткани, чем та, которая соответствовала его несчастному положению. Ибо ткань была пурпуром с пряжкою из чистого золота. Рядом лежал маленький нож с ручкою из слоновой кости.

III

Сначала он подумал, не взять ли с собою памятные знаки, покинув ребенка. Но потом устыдился при мысли, что он менее сострадателен, чем коза. И так, дождавшись ночи, взял он с собою все – драгоценные предметы вместе с ребенком, и даже привел козу к жене Миртале. Миртала весьма изумилась и спросила его, не рождают ли ныне козы мальчиков. Ламон рассказал ей с подробностями, как нашел покинутого ребенка, как увидел, что коза его кормит, и как ему было стыдно оставить его на произвол судьбы. Миртала вполне одобрила действия мужа. Они заперли на замок предметы, найденные с ребенком, стали говорить всем, что он – их собственный, и дали ему козу в кормилицы. Для того, чтобы самое имя его звучало по-сельски, решили назвать его Дафнисом.

IV

Два года спустя с пастухом овец, пасшим стадо свое по соседству, случилось то же самое. Поблизости был грот, посвященный Нимфам – огромная скала, пустая внутри, закругленная снаружи. В самом камне утеса были изваяны статуи нимф, с босыми ногами, с руками, голыми до плеч, с локонами, вьющимися вокруг шеи, с улыбкой на губах – как бы пляшущие в хороводе. Вход в пещеру занимал середину скалы. Оттуда струился ключ, и воды его, стекая, образовали целый ручей. Перед гротом зеленела ясная луговина, на которой влажность питала мураву, нежную и обильную. Здесь висело множество деревянных чаш для молока, флейт бога Пана, флейт из неровных сложенных тростников и свирелей – жертвоприношений пастухов былых времен.

V

В это убежище Нимф овца, которая только что родила ягненка, хаживала так часто, что пастух несколько раз думал, что она заблудилась и больше не вернется. Решившись наказать ее и отучить от дурной привычки, взял он ивовую зеленую ветвь, согнул ее наподобие силка и пошел к утесу, чтобы поймать беглянку. Но, войдя в пещеру, пастух нашел то, чего не ждал: увидел, как овца с материнскою нежностью дает сосать ребенку вымя, полное молоком. А тот весело и жадно прикладывает то к одному сосцу, то к другому свои губки, розовые и чистые, потому что каждый раз, как, насытившись, он переставал сосать, овца заботливо вытирала ему лицо языком. Ребенок был девочкой. Рядом лежали пеленки и памятные знаки: золотая сетка для волос, золоченые полусапожки и туфельки, шитые золотом.

VI

Полагая, что в этой находке есть нечто божественное, наученный овцою состраданию, Дриас взял девочку на руки, положил памятные приметы в кожаный мешок и, обращаясь к Нимфам с молитвой, просил, чтобы они послали ему счастья за его заботы о маленькой их дочке. Когда пришла пора отводить стадо в овчарню, вернулся он в хижину, сообщил жене то, что видел, показал находку и посоветовал ей смотреть на ребенка, как на собственную дочь, – так ее и воспитывать, никому не открывая тайны. Напэ – таково было имя жены Дриаса – с того самого дня сделалась матерью: баловала и любила ребенка, как будто боялась, чтобы овца не превзошла ее нежностью, и для более верного сохранения тайны, выбрав имя тоже сельское, назвала девочку Хлоей.

VII

Мальчик и девочка скоро выросли, и оба были так прекрасны, что мало походили на прочих поселян. Уже Дафнису было пятнадцать лет, а Хлое на два года меньше, когда Дриасу и Ламону приснился один и тот же сон: Нимфы пещеры, откуда вытекал ключ и где Дриас нашел девочку, передавали Дафниса и Хлою отроку, столь же прекрасному, как и блаженному, имевшему крылья за плечами и маленькие стрелы с маленьким луком. Отрок, прикоснувшись к обоим одной и той же стрелою, приказал ему – пасти коз, ей – овец.

VIII

Сновидение опечалило стариков. Им было грустно, что детям также назначено судьбою только пасти стада, потому что до тех пор они думали, что роскошь младенческих одежд предрекает им более завидную участь. И, надеясь на эту участь, они дали приемным детям более нежное воспитание, научили их чтению и всему, что сельская жизнь представляет доброго и благородного. Тем не менее Ламон и Дриас решили поступить так, как боги повелевали, с теми, кого боги спасли. Рассказав друг другу сновидение и принеся жертву в присутствии Нимф окрыленному Отроку – имени его они еще не знали, – Ламон и Дриас послали своих питомцев, новых пастухов, пасти стада и научили их тому, что следовало делать: как выгонять стада на пастбище до полудня; затем, когда полуденный жар спадает, в какой час водить на водопой, и когда загонять обратно в хлев; в каких случаях употреблять посох, в каких – голос. Они же, исполнившись великою радостью, как будто им доверили важное дело, начали с того, что полюбили своих коз и овец более, чем их любят обыкновенные пастухи, потому что Хлоя была обязана овце спасением жизни, а Дафнис не забывал, что коза вскормила его, покинутого людьми.

IX

Была ранняя весна. Всюду рождались цветы – в рощах, на лугах и по горным склонам. Воздух был полон жужжанием пчел, щебетанием птиц, блеянием новорожденных ягнят. Овцы прыгали на холмах, пчелы гудели в траве, птицы наполняли пением листву. Между тем как все, таким образом, следовало сладостным законам природы, они, юные и нежные, подражали тому, что видели и слышали: слыша пение птиц – пели, видя, как овцы прыгают, – прыгали с легкостью и, подобно пчелам, наслаждались цветами: срывая, одни клали себе на грудь, из других плели венки, которые приносили в жертву Нимфам.

X

Между тем как они пасли стадо по очереди, все было у них общее. Нередко Дафнис отыскивал заблудившихся овец. Нередко Хлоя сгоняла с вершины обрывистого утеса слишком отважную козу. Иногда один охранял оба стада, пока другой забавлялся веселыми играми. То были игры пастухов и детей: девочка, собирая сухие былинки камыша, плела западню для кузнечиков и, погруженная в это занятие, забывала о своих овцах; мальчик срезал тонкие стебли тростника, прокалывал их узловатые связки, склеивал мягким воском и, нередко до позднего вечера, учился играть на флейте. Они пили вместе вино, молоко и соединяли в общей трапезе то, что приносили с собою из дому на обед. Скорее ты увидел бы, что овцы и козы пасутся отдельно, чем Дафниса и Хлою – разъединенных.

XI

Между тем как они предавались младенческим играм, бог Любви уже готовил им некоторые заботы. Волчица по соседству кормила волчат своих и похищала из стад немало жертв, потому что для пропитания детенышей ей нужно было много добычи. Заметив это, поселяне сошлись ночью и вырыли несколько ям, шириною в одну огрию, глубиною – в четыре. Они унесли и рассеяли большую часть вырытой земли, но не всю; потом, прикрыв ямы сверху длинными, тонкими ветвями, усыпали их оставшейся землей, так что яму нельзя было видеть, и все место осталось совершенно гладким. Даже заяц, пробежав, сломал бы ветви, непрочные, как солома, и обнаружил бы, что здесь не твердая земля, а только обманчивый вид земли. Но хотя они и наделали довольно этих ям и на холмах, и в поле, волчица не попалась: она, должно быть, учуяла западню. Зато провалилось много овец и коз, и даже в одной из них едва не погиб сам Дафнис. Вот как это случилось.

XII

Два козла, исполнившись ревностью, кинулись друг на друга и ударились лбами. Удар был так силен, что рог у одного из них сломался, и, подстрекаемый болью, раненый пустился бежать с жалобным блеянием. Победитель бросился в погоню и преследовал его нещадно. Дафнис, огорченный сломанным рогом, рассерженный буйством козла, схватил ручку длинного посоха и устремился в погоню за преследователем. Увлеченные, один – бегством, другой – яростной погоней, они, конечно, не имели времени смотреть себе под ноги. И оба упали в яму, сначала козел, потом Дафнис. К счастью, Дафнис упал на козла, удар был смягчен, и это спасло мальчика. Он сидел в яме и плакал, ожидая, не подойдет ли кто-нибудь, чтобы вытащить его. Хлоя, видевшая издалека все, что произошло, подбежала к западне: убедившись, что он жив, она позвала на помощь пастуха быков, жившего по соседству. Пастух прибежал, стал искать длинной веревки, за конец которой Дафнис мог бы ухватиться, чтобы таким образом вытащить его из ямы. Но веревки не нашлось. Тогда Хлоя вынула из волос своих шнурок, которым они были связаны, и отдала пастуху, чтобы он опустил один конец Дафнису; другой они держали, стоя на краю западни, и общими силами стали тащить. Дафнис ухватился руками за шнурок, вскарабкался и наконец вылез. Злополучного козла также вытащили. Оба рога оказались у него при падении сломанными; такова была тяжкая и быстрая месть, постигшая недавнего победителя. Они подарили его пастуху в награду за оказанную помощь, чтобы он принес его в жертву, и условились сказать, что волк похитил козла – в том случае, если бы дома заметили его отсутствие. Потом вернулись к стадам. Видя, что оба стада, и овцы, и козы, пасутся мирно, – сели под тенью дуба и стали смотреть, не ранен ли Дафнис при падении. Не было ни следов ушиба, ни крови. Но волосы и тело запачканы были землею и грязью. Дафнис решил вымыться, чтобы Ламой и Миртала не увидели того, что с ним случилось.

XIII

И так, придя в святилище Нимф, он отдал Хлое на сохранение верхнюю одежду и сумку и, стоя над родником, начал омывать свои кудри и тело. Кудри были черные и обильные, тело смуглое от солнечного загара, и казалось, что волосы кидали эту смуглую тень на кожу. Хлоя смотрела и находила, что Дафнис прекрасен. Так как до тех пор девушка не замечала его красоты, то вообразила, что это воды ручья одарили его прелестью. Она сама омыла ему плечи и, чувствуя под рукою мягкую гладкую кожу, несколько раз прикасалась украдкою к собственной коже, чтобы убедиться, у кого из них тело более нежное. Солнце склонялось к закату, и они вернулись домой со стадами. Но с этого дня у Хлои была только одна мысль, одно желание: снова увидеть Дафниса купающимся в роднике.

На следующий день, когда они возвратились на пастбище, Дафнис сел на обычное место, под тенью дуба; играя на флейте, он смотрел на коз, а они, лежа у ног его, как будто прислушивались к звукам флейты. Хлоя, сидя рядом с ним, также смотрела на овец, но чаще – на Дафниса. И опять, во время игры на флейте, он показался ей прекрасным, и она подумала, что это музыка одарила его такою прелестью, и взяла флейту из рук его, чтобы убедиться, не может ли и она, играя, сделаться такой же прекрасной. Хлоя попросила его выкупаться еще раз и увидела его в воде – увидела и прикоснулась к нему. И потом, возвращаясь, думала о его красоте, и эта мысль была началом любви. Того, что чувствовала, она не сумела бы назвать, бедная девушка, воспитанная в сельской простоте, никогда не слышавшая имени любви. Но душа ее томилась, взоры были рассеяны; часто произносила она имя Дафниса; почти не ела, проводила бессонные ночи и забывала стадо. То смеялась, то плакала. Засыпала и пробуждалась внезапно. Лицо ее то сразу покрывалось бледностью, то вспыхивало румянцем. Кажется, меньшей тревогою объята телка, ужаленная оводом. Нередко, оставшись одна, говорила она себе:

XIV

«Я больна. Но не знаю чем. Я страдаю, а на теле моем нет раны. Я тоскую, но ни одна из овец моих не потерялась. Я вся пылаю, даже в прохладной тени. Сколько раз царапал меня колючий терновник – я не плакала. Сколько раз пчелы жалили меня – я от того не теряла охоты к пище. Значит, сильнее, чем все это, – боль, которая теперь пожирает сердце мое. Дафнис прекрасен, но и цветы прекрасны. Флейта его издает нежные звуки; но и соловьи поют не хуже. А между тем я о них не вспоминаю. Зачем я не флейта, – тогда бы я чувствовала его дыхание! Зачем я не коза, – тогда бы он берег меня! О злой ручей! Ты сделал прекрасным только Дафниса; я же напрасно погружалась в твои воды. Простите, сладостные Нимфы! Вы также покидаете меня! Не хотите спасти ту, которая вскормлена была среди вас. Кто-то после меня будет плести для вас венки? Кто накормит моих бедных ягнят? Кто позаботится о моем болтливом кузнечике? Я поймала его с таким трудом и посадила в тростниковую клетку, чтобы он усыплял меня в этой пещере своим пением, под жаркими лучами солнца. Теперь Дафнис лишил меня сна – и напрасно поет мой кузнечик!»

XV

Так вздыхала и томилась Хлоя, не умея назвать любовь по имени. Но Даркон, волопас, который вытащил из ямы Дафниса и козла, юноша, с подбородком, уже опушенным бородой, знавший любовь и по имени, и на деле, – с того самого дня чувствовал сильное влечение к Хлое. Время усилило его желания. Мало заботясь о Дафнисе, которого считал ребенком, Даркон решил добиться своего или подарками, или хитростью. Сначала подарил Дафнису пастушью свирель, девятиствольную, скрепленную не воском, а желтою медью; Хлое – кожу молодой лани, усеянную белыми пятнами – наряд Вакханок. Когда же они подружились, Даркон понемногу стал пренебрегать Дафнисом и в то же время приносил каждый день Хлое то свежий сыр, то красивый венок, то спелые плоды, а то и кубок, украшенный золотом, или молодых птиц, взятых в силки на холмах. Она же, доверчивая, неискушенная в хитростях любви, принимала подарки с радостью. Но еще сильнее была ее радость, когда чем-нибудь могла она поделиться с Дафнисом. Скоро и он должен был изведать мучения любви. Однажды Дафнис вступил в спор с Дарконом о том, кто из них прекраснее. Судьей была Хлоя; награда победителю – поцелуй Хлои. Даркон начал первый и молвил так:

XVI

«Посмотри, Хлоя, ростом я выше Дафниса. Он козий пастух, а я – волопас; занятие мое настолько же благороднее его, насколько вол больше козла. Я бел, как молоко; волосы мои белокуры, подобно колосу, ожидающему серпа. Кормила меня собственная мать, а не коза. Он же мал ростом; без бороды, как женщина; черен, как волк. Он пасет козлов, а от них дурно пахнет. Он так беден, что и собаки не прокормит. Говорят, Дафнис сосал вымя козы: вот почему он и вышел козленком!»

После этих и других подобных речей волопаса Дафнис заговорил в свою очередь:

«Правда, коза вскормила меня, так же как Зевса. Я пасу коз и не променял бы их на самых больших из его коров. Запах козлиный ко мне не пристает, как и к богу Пану, у которого, однако, большая часть тела козлиная. Сыр, полу-белый хлеб, светлое вино – вот мое сельское богатство. Большего не нужно мне. Я – безбородый, как бог Дионис; я черен, как цвет гиацинта. Но ведь бог Дионис выше сатиров, гиацинт благороднее лилий. Даркон рыж, как лисица; борода у него, как у козла; он бел и толст, как жены городские. Если ты поцелуешь меня, то встретишь губы, а у него щетину, которая покрывает ему весь подбородок. Вспомни, Хлоя, что и тебя вскормила овца, а между тем ты прекрасна!»

XVII

Хлоя дольше не могла терпеть. Гордясь его похвалой и давно уже сгорая желанием поцеловать Дафниса, вскочила она и обняла его. То был поцелуй простодушный и безыскусственный, но воспламенявший сердце. Даркон, опечаленный, убежал и решился прибегнуть к другому средству, чтоб утолить свои желания. А Дафнису казалось, что его не поцеловали, а укусили. На одно мгновение сделался он унылым и задумчивым. Иногда вздыхал, сердце билось неудержимо, и он не мог победить волнения. Ему хотелось смотреть на Хлою, но, когда он подымал глаза, лицо его горело от стыда. И в первый раз заметил он с восторгом, что волосы у нее белокурые, глаза большие, как у телки, и кожа белее козьего молока – как будто он только что прозрел, а до тех пор был слеп. Теперь, поднося пищу ко рту, он едва отведывал; когда пил, едва касался губами краев чаши. Был тих и мрачен – некогда более говорливый, чем полевые цикады. Был неподвижен – некогда более резвый, чем козы. Стадо было забыто; флейта лежала, беззвучная. И лицо его побледнело, как травы на полях во время зноя. И когда она уходила и он оставался один, то говорил про себя, будто бредил:

XVIII

«Что сделал со мною поцелуй Хлои? Губы ее нежнее роз, прикосновение их слаще меда; а между тем ее поцелуй больнее пчелиного жала. Много раз целовал я козлят моих, много раз целовал я только что родившихся овечек Хлои и даже теленка, подаренного ей Дарконом. Но этот поцелуй совсем не то: дыхание мое прерывисто, сердце бьется, душа изнемогает; а все-таки я хотел бы еще раз поцеловать ее. О злая победа! О страшная болезнь, которой я и назвать не умею! Не отведала ли Хлоя ядовитого напитка, прежде чем меня поцеловать? Но почему же она не умерла? О, как поют соловьи! Как пестреют цветы! А я уже не плету венков. Фиалка и гиацинт распускаются, а Дафнис увядает. Кажется, скоро Даркон будет в самом деле красивее меня!»

XIX

Так вздыхал и томился бедный Дафнис, не посвященный в таинства любви. А между тем Даркон, пастух быков, влюбленный в Хлою, воспользовавшись тем временем, когда Дриас сажал дерево рядом с виноградной лозой, поднес ему несколько кругов сливочного сыру и сказал, что это подарок на память об их старинной дружбе, которая началась в те дни, как Дриас также ходил со стадами на пастбище. После такого вступления завел он речь о замужестве Хлои, обещая Дриасу, в качестве богатого пастуха, много прекрасных и ценных подарков – пару волов для пахания, две пары пчелиных ульев, пятьдесят яблоневых черенков, кожу бычачью для выделки обуви и каждый год прекрасного теленка, отнятого от матки. Дриас, соблазненный обещаниями, едва не согласился и не ударил по рукам. Но потом, сообразив, что молодую девушку ждет более завидная участь, и боясь навлечь на себя гнев неизвестных родителей Хлои в том случае, если бы истина открылась, не посмел согласиться на брак, попросил у Даркона извинения и отказался от предложенных подарков.

XX

Потерпев во второй раз неудачу и отдав без всякой пользы свои лучшие сыры, Даркон решил овладеть Хлоей насильно, когда она будет одна. Заметив, что они водят стадо на водопой по очереди – один день Дафнис, другой – Хлоя, придумал он хитрость, достойную пастуха. Взял шкуру большого волка, которому некогда бык, сражавшийся во главе стада, распорол брюхо рогами, и, накинув себе на плечи, завернулся в нее с ног до головы: руки вдел в передние лапы, в задние – ноги до пят, голову вложил в волчью морду, как воин в шлем. Таким образом нарядившись и сделав все, чтобы походить на волка, он спрятался вблизи источника, куда овцы и козы каждый день приходили с пастбища на водопой. Источник протекал в глубоком овраге, и кругом были заросли терновника, кустов ползучего можжевельника и чертополоха; здесь мог спрятаться настоящий волк. Даркон притаился и, выглядывая, ожидал часа, когда стадо приходит к источнику. Он рассчитывал сперва напугать Хлою волчьей шкурой, потом броситься на нее и без труда овладеть ею.

XXI

Прошло некоторое время, и Хлоя появилась: она вела стадо к источнику и была одна. Дафнис в это время срезал нежные побеги молодых ветвей, чтобы дать их козлятам дома, после пастбища. Псы, стражи коз и овец, следовали за нею. По своему обыкновению, нюхая воздух, учуяли они Даркона, который шевелился в кустах, приготовляясь напасть на девушку, и, залаяв с яростью, бросились на него, как на волка. Прежде чем, растерявшись от неожиданности, он успел вскочить, собаки окружили его и впились зубами, стараясь прокусить волчью кожу. Ему стыдно было открыться, и, охраняемый шкурой, которая скрывала его, он сперва не выходил из кустов и молчал. Но когда Хлоя, уже немного оправившись от испуга, закричала и позвала Дафниса на помощь, когда собаки, разорвав кожу, впились ему в тело, он стал из всей силы кричать, умоляя о помощи молодую девушку и Дафниса, уже подбегавшего к ним. Скоро успокоили они псов обычным свистом; потом отвели к источнику бедного Даркона, у которого бедра и плечи были искусаны. Омыв кровавые следы собачьих зубов, перевязали раны жеваным листом вяза. И такова была их невинность в отважных хитростях любви, что они сочли все это за сельскую шутку. Не думая сердиться, старались даже утешить его и перед тем, чтобы расстаться, прошли с ним часть дороги рука в руку.

XXII

После такого опасного приключения Даркон, спасенный не из пасти волчьей, по пословице, а из псиной, пошел залечивать раны. Дафнису же и Хлое стоило немалого труда собрать до ночи коз и овец. Испуганные волчьей шкурой, встревоженные лаем собак, одни вскарабкались на вершины утесов, другие рассеялись в долине до самого моря. А между тем они привыкли слушаться голоса, весело прибегать на звук флейты и даже собираться, когда хлопали в ладоши. Но волк так напугал их, что они все забыли. Дафнису и Хлое пришлось отыскивать их по следам, как зайцев. Когда же наконец они загнали их в овчарню, – в эту ночь, первый раз, после многих дней, оба уснули глубоким сном и в усталости нашли лекарство от любви. Но когда утро забрезжило, снова начались те же мучения – та же радость свидания, та же печаль разлуки. Они тосковали, хотели чего-то и не знали – чего. Знали только, что причина страданий – для нее ручей, в котором он купался, для него – поцелуй. А время года еще более воспламеняло их сердца.

XXIII

То был конец весны, начало лета. Все дышало силою и полнотою жизни. Наливался плод на деревьях, колос на полях. Всюду – сладкое стрекотание цикад, благоухания лета, нежное блеяние молодых овец. Речные струи, казалось, пели тихую песнь в мирном течении. Ветер в соснах шумел, и звук его подобен был звуку далекой свирели. Яблоки, желая поцеловать землю, полные неги, срывались и падали. Солнце, любящее красоту, заставляло каждого обнажать прекрасное тело. Все воспламеняло Дафниса: погружаясь в холодные ручьи, то плескался он в воде, то преследовал рыб, которые играли вокруг него; и часто с жадностью пил, как будто для того, чтоб потушить внутренний огонь. А Хлоя, выдоив овец и большую часть коз, переливая молоко из подойников в чан, долго не могла кончить работы, потому, что мухи надоедали ей и, когда она отмахивалась, жалили. Потом умывала лицо, украшала голову венком из сосновой зелени, набрасывала на плечи пятнистую шкуру лани и наполняла чашу вином и молоком, чтоб разделить ее с Дафнисом.

XXIV

Но особенно в полуденный час глаза их испытывали чары любви. Тогда Хлоя видела Дафниса нагим, созерцала красоту его в полном цвете и страдала, и все в нем казалось ей совершенным. Любовался и Дафнис, как девушка под шкурой лани, увенчанная сосновою зеленью, протягивала ему полную чашу, и пастуху казалось, что это одна из Нимф священного грота. Он снимал сосновые ветви с ее головы и, поцеловав их, увенчивался ими сам. В то время как он купался, она одевалась в его тунику, тоже сперва поцеловав ее. Иногда, играя, они перекидывались яблоками или украшали голову, заплетали волосы друг другу. Она сравнивала с миртовыми ягодами его кудри, потому что они были черны, а он лицо ее – с золотисторозовым яблоком. Он учил ее играть на флейте; и когда она прикладывала губы к отверстиям, – брал у нее флейту, искал губами того места, которого она коснулась, делая вид, что хочет показать, какой звук она взяла неверно, – и флейта была скромной посредницей поцелуев.

XXV

Однажды, в полуденный зной, пока он играл на флейте и стадо дремало в тени, Хлоя незаметно для себя уснула. Дафнис, видя ее спящей, отложил флейту, любуясь ею с жадностью, не мог насытить взоров, потому что теперь уже не стыдился смотреть на нее, и шептал:

– Как спят ее глаза, как дышит ее грудь! Аромат яблок и боярышника менее сладок, чем ее дыхание. А между тем я не смею обнять ее. Поцелуй ее жалит сердце и, как новый мед, делает безумным. И я боюсь разбудить ее. О, болтливые цикады! Они помешают ей спать оглушительным криком. А вот еще козлы подрались и стукаются рогами. О волки, более трусливые, чем лисицы, зачем вы их не похитите?

XXVI

Между тем как он так говорил, цикада, преследуемая ласточкой, прыгнула на грудь Хлои, чтобы найти в ней убежище. Ласточка не успела поймать беглянки, но, увлеченная погоней, пролетела так близко от лица Хлои, что коснулась его одним крылом. Хлоя, не понимая, что случилось, громко вскрикнула и проснулась. Но когда увидела ласточку, кружившуюся над ее головой, Дафниса, смеющегося над ее испугом, успокоилась и протерла сонные глаза. В это мгновение цикада, спрятавшаяся на груди Хлои, запела, подобно молящей, нашедшей приют во храме богов и возглашающей им благодарственный гимн. Хлоя снова вскрикнула, а Дафнис засмеялся. Пользуясь этим предлогом, он опустил руку под одежду Хлои, чтобы снять с груди ее бедную цикаду, которая, даже под его пальцами, не переставала петь. Хлоя взглянула на нее, улыбнулась, взяла на ладонь, поцеловала и, все еще поющую, снова положила себе на грудь.

XXVII

В это время горлица заворковала в чаще леса, и они заслушались нежного голоса. Хлоя спросила его, что она говорит, и Дафнис рассказал ей сельскую басню:

«В былые дни, Хлоя, жила пастушка прекрасная, как ты, и такая же юная. Она пасла большое стадо коров. Голос был у нее нежный. И коровы любили ее песни и слушали, так что она никогда не ударяла их посохом, не колола острою палкою. Сидя под соснами, увенчанная зеленью сосен, прославляла она песнями Пана и Питие, богиню лугов. Коровы не отходили, очарованные пением. Вблизи этих мест водил быков на пастбище отрок, такой же прекрасный, такой же певец, как она. Соперничая с девушкой, имел он голос мужественный, более сильный, хотя и нежный, как у детей. Однажды выманил он пением из ее стада восемь лучших коров и увел их за собою на другие пастбища. Пастушка, горюя о потере, стыдясь поражения, умолила богов превратить ее в птицу, чтобы больше не возвращаться домой и не терпеть насмешек. Боги услышали молитву и превратили ее в горлицу, такую же обитательницу гор, такую же певицу, как она. И до сих пор бедная девушка поет о своем горе и жалуется, что не может найти похищенных коров».

XXVIII

Таковы были радости лета. Приближалась пышная осень, и гроздья винограда начинали зреть, когда морские разбойники из города Тира, плывшие, чтобы прослыть за варваров, на легком карийском корабле, причалили неподалеку. Высадившись, в полубронях и с мечами, начали они грабить все, что попадало им под руку – душистые вина, пшеницу, медовые соты. Увели и нескольких быков из Дарконова стада. Дафнис играл на морском берегу. Они схватили его. Хлою же Дриас не отпускал в поле в такой ранний час утра, боясь, чтобы другие пастухи, резвые и буйные, не причинили вреда молодой девушке. При виде юноши, рослого, красивого – добычи более драгоценной, чем все, что они могли найти в полях, – разбойники не тронули коз, перестали грабить и поторопились отвести на корабль несчастного, который кричал, плакал, призывал Хлою. Потом отвязали канат, взялись за весла и поплыли в открытое море. В это время появилась Хлоя, погоняя стадо и держа новую флейту в руках, которую предназначала в подарок своему другу. Увидев разбежавшихся коз, слыша крик Дафниса, все более громкий, Хлоя покинула стадо, бросила флейту и побежала к Даркону за помощью.

Загрузка...