Глава 19, в которой появляются Волков и народный мститель

— Война оканчивается тогда, когда похоронен ее последний солдат! — рявкнул Волков, — И если кто-то не понимает, почему воинское захоронение — это место особой святости, то я объясню! Да!

Он и вправду был похож на волка, Василий свет Николаевич, надёжа и опора Дубровицких предприятий деревообработки. Хищный взгляд серых глаз под лохматыми бровями, волевое лицо, крепкие желтые зубы, копна серых волос, жестких, будто проволока… Роста среднего, телосложения среднего, характер стойкий, нордический.

— Закон один для всех! — заседание Комиссии по сохранению историко-культурного наследия явно пошло не по тому сценарию, которое выстроил в своей голове партиец из райкома.

Волков рвал и метал:

— Почему ПДО проводит субботник, выделяет деньги на реконструкцию и благоустройство мемориала, а вы тихой сапой переводите их всяким бездельникам? — его узловатый палец ткнул чуть ли не в самое лицо второго секретаря, — Вы думаете, я это спущу вам с рук? Вы думаете, мне не наплевать на то, что в каком-то совхозе работают разгильдяи и лодыри, потерявшие семенной фонд? Пусть этим занимается ОБХСС! Це-ле-вы-е средства, слышали? Це-ле-вы-е! На реконструкцию мемориала, а не на покрытие бесхозяйственности во время посевной!

— Василий Николаевич, но как же взаимо… — начал было второй секретарь, но был жестко оборван.

— Это не взаимовыручка, это преступление, слышите? Если до конца недели не увижу деньги — с вами разговаривать будут совсем другие люди! Да!

— Н-но…

— Тут лошадей нет! Знаю я вас — нагоните школьников, студентов, чтобы на дурняк сделать работу, которую должны делать про-фес-си-о-на-лы! Знаете такое слово или нет? Школьников, конечно, привлекать нужно. Коллективный труд, да! Листья сгрести, мусор убрать — это да, это они могут. Но малярные, строительные работы? Чтобы потом всё равно мы с вами это переделывали? — Волков ощерился, иронично глядя на партийца. — Хотя чего это я? Вы-то ничего делать не будете. У вас туфли югославские, еще испачкаются.

Второй секретарь как раз и был из тех хлыщей в импортных костюмах. Товарищ Веселов, красивый и статный, как с картинки. И он явно пребывал в растерянности. Наверное, Сазанец уверял его, что всё в порядке, и никаких проблем не будет, а теперь он оказался по уши в дерьме.

— Я вижу, что вы темой не владеете, — отрезал Василий Николаевич, — Потому заседание Комиссии объявляю закрытым. Да! Пресса — останьтесь. Подумаем с вами, как это всё подать… Чтобы не позорить товарищей. По срокам все понятно?

Нестройный гул голосов членов Комиссии стал ему ответом. Задвигались стулья, собравшиеся расходились. Вообще — это было нонсенсом. Руководитель градообразующего предприятия взял на себя еще и такую серьезную общественную нагрузку — и относился к ней со всей ответственностью. Для Волкова война была делом личным — она закончилась, когда ему исполнилось пятнадцать, и с сорок первого по сорок третий год он рисковал жизнью, будучи партизанским связным, а потом дошел до Праги в качестве сына полка, встретив День Победы в пятнадцатилетнем возрасте. И здесь, в дубровицкой земле, лежало очень много тех, кого Волков знал в лицо, кому жал руку и с кем делил кусок хлеба.

— Белозор? Наслышан. Заметку о заседании Комиссии дать можно, но корректно. Я погорячился. Да! Всё это публиковать не следует. Вы человек разумный, думаю — сформулируете как положено. Мне из приемной докладывали — вам нужны передовики производства для статьи? Приходите завтра в заводоуправление, как раз всё обсудим. И заметку по сегодняшней теме приносите почитать — поправим, если что.

— Понял вас, Василий Николаевич, всё сделаю. Завтра в девять буду на проходной!

— Я их предупрежу, чтобы вас пустили, — Волков энергично кивнул. — Знаете, Белозор… Я ведь прессу читаю. И вот судя по вашим статьям — вы наконец поняли, чего хотите… Нет, не так. Вы решили жить по-другому, в корне изменить себя. Да! Все хотят, чтобы что-то в жизни произошло, и боятся, как бы чего не случилось. Вы перестали бояться. Я — давно не боюсь. Кажется, мы сработаемся.

Он пожал мне руку на прощанье своей сухой, крепкой, как черенок топора, ладонью и вышел вон из кабинета.

Если у Исакова энергия была жаркая, молодая, прыгающая — он заряжал ею людей, и хотелось бегать, прыгать и суетиться вместе с ним, то при виде Волкова желание было только одно — пригнуться и подождать, пока стихийное бедствие пронесет мимо. Его сложно было назвать позитивным и добрым человеком, но мало кто мог лучше него организовать и настроить работу в любом начинании, любом проекте. Кажется, всей Дубровице, а может быть и всему Союзу повезло, что он выбрал светлую сторону и связал свою жизнь с производством. Из него мог бы получиться устрашающий злодей: какой-нибудь криминальный авторитет или большой чин в спецслужбах.

Я поспешил следом за Волковым — заседание проходило в городском Доме культуры, и встретиться здесь с Машенькой Май мне не улыбалось. Сцена бы последовала практически наверняка, а сцены я не любил — от слова совсем. Даже Тасины слезы по поводу моего мнимого адюльтера несколько выбили меня из колеи. Но — Таисия была искренней, и, главное, отходчивой. Она умела признавать свои ошибки — черта для женщин чрезвычайно редкая. А Машенька, не к ночи будет помянута…

А Машенька целовалась вовсю в гардеробе с каким-то офицером. Почему с офицером? Так я видел его погоны. Капитан, получается. Мне пришлось ускориться, чтобы миновать просматриваемый участок, но слегка растерянный взгляд Май я поймал через огромное, в полстены зеркало. Вот ведь гадство! Еще вообразит себе невесть чего — например, что слежу за ней, или еще какую несуразицу…

Я вышел через черный ход в смешанных чувствах. Женщины, женщины… Дичь-то какая! Правильно в песне пелось: первым делом — самолеты! Ну а девушки…

* * *

Про девушек надумать я не успел, потому что полетел в кусты, получив хороший такой удар в поясницу. Повезло мне с белозоровской координацией — тело само сгруппировалось, и я покатился по земле, собирая на костюм собачьи какашки, прошлогоднюю листву и мелкие щепочки. Судя по звукам, за мной сквозь заросли ломился как минимум носорог, а потому самой лучшей тактикой показалось откатиться в сторону. Бежать от носорога — дурацкая идея.

Носорог он и есть носорог — пробежал мимо по инерции. На голову ниже меня, квадратный и мясистый малый лет двадцати пяти, белобрысый и курносый. И пьяный. Господи Боже, другие попаданцы сражаются с нацистами, спасают миры от вторжения демонов, упокоивают нежить, а я… А я могу с алкашами подраться.

Он здорово меня разозлил вообще-то, этот курносый носорог.

— Какого хера тебе от меня надо? — всё-таки уточнить стоило.

Вдруг он перепутал?

— Я те покажу, как к чужим бабам шастать! — парень явно не был настроен на конструктивный диалог.

Он ринулся на меня снова, размахивая кулаками. Ну вот такой у нас народ — добродушный и пофигистический, в массе своей. И черты эти сохраняет до последней крайности, ну или до донышка выпитой емкости с алкоголем. Донышко — это такой портал в другую реальность, где белорус превращается в паладина истины и рыцаря справедливости. Он может наговорить злых и очень обидных вещей, ведь правда же! Люди должны знать правду! Может пойти расшибать голову соседу — ведь сволочь же! Сволочей таких под небом голубым терпеть не положено!

А то, что правда эта никому ни шла ни ехала, и сам — точно такая же сволочь, как и сосед — это как бы и не важно. Вот и тут — очередной народный мститель, решил кровью смыть позор…

— Ты часом не обознался? — всё еще пытался решить дело миром я, уклонялся от его мощных и неуклюжих выпадов.

Публика в скверике за ДК развлекалась вовсю — не каждый день ведь увидишь, как посреди центра города волтузят друг друга два огромных мужика! Еще и подбадривали, мол, дави, дави его! То ли в этот период народ действительно решал вопросы с помощью кулаков достаточно часто, то ли я вызывал у местных массу раздражения — но в будущей жизни драки для меня были нонсенсом, а тут превращались скорее в правило. И нескольких дней не проходило, чтобы мне не пытались размозжить всю голову!

— Ты… Сраный… Белозор! Я те покажу! — пыхтел курносый.

Ну всё, точки над «и» расставлены. Мне удалось достать его по печени и отскочить в сторону. Я никаких чужих баб не трогал. Тасю чужой я не считал, да и восстань ее муж с того света — вряд ли бы он выглядел как обветренный и мясистый провинциальный увалень. Значит — виноват настоящий Белозор. Значит…

— Да нафиг мне твоя Маша! Я вообще всех Май за километр обхожу! — эта фраза почему-то привела его в замешательство, и я сумел — раз-два — крепко приложить ему по лицу справа и слева.

Драться без перчаток, даже без обмоток — удовольствие ниже среднего. Лицо — оно твердое! Кулаки я себе ссадил и пальцы ушиб — больно. А парниша осоловело глядел на меня сбежавшимися в кучку глазами, его явно шатало, а потом он спросил:

— Якая-такая Маша? — и уже падая на сырую землю пробормотал: — Ня ведаю ниякай Маши.

Алкоголь для белоруса — как волшебный напиток для галлов. Тоже — суперспособности проявляются. Например — знание роднай мовы. Некоторые, правда, начинают размовлять на идише, или имитировать характерный акцент — но это уже совсем другая история.

— Может ему скорую вызвать? — поинтересовался стоящий тут же пожилой дворник с метелкой. — Не сильно ты его?

— Да не. Он пьяный просто. Давайте его на лавочку положим, водичкой польем - он и расцветет аки цветочек аленький, — всегда в такие минуты я начинал городить чушь.

Это была явно моя, а не белозоровская черта. Мы с дворником перенесли адепта уличного рукопашного боя на лавку, и я стал оглядываться в поисках воды.

— Вон, автомат с газировкой, — услужливо подсказал дедуля. — Около универмага.

И мне пришлось перебегать Советскую — машин, благо, не было — чтобы столкнуться с проблемой: стаканы тут были стеклянные. Никаких одноразовых пластмассовых, народ хлестал газировку из общей посуды и не переживал! Коронавируса на них не было… Я закинул монетки в приемник, подождал шипенияи булькания, взял в каждую руку по стакану и перебежал улицу обратно. На возмущенные возгласы стайки ребятни я выдохнул:

— Щас верну! Никуда не уходите!

Добежал до лавочки, вылил оба стакана на лицо драчуну и побежал обратно. Пацанва загалдела и с мясом вырвала у меня из рук посуду.

— Вы зачем дядю газировкой с сиропом поливали? — спросил меня самый мелкий из них.

— Чтоб в себя пришел. Плохо дяде стало… А в кармане — только трёшки!

— Конечно, — понятливо кивнул он. — Мне б тоже плохо стало, если бы вы меня два раза кулаками в голову ударили. Вон какие у вас они большие!

Я глянул на свои кулаки: зрелище плачевное, хорошо бы в медпункт какой сходить… Или хотя бы в аптеку. Но — меня ждал на лавочке некий пьяный мститель. А потому — я снова перебежал Советскую — уже в третий раз за последние пять минут. Эх, хорошо тут! Бегай себе туда-сюда сколько влезет, пока дядя-милиционер не заметит. Транспортный поток — десять машин за всё это время. Красота!

— А чего я такой липкий? — вот первое, что спросил, очнувшись, этот чудак на букву "м".

Он уже сидел, а не лежал на лавочке и очумело мотал головой.

— Потому что я вылил на тебя два стакана газировки с сиропом, — ответил я, присаживаясь рядом.

— А с сиропом зачем? Дорого же! — глаза его всё никак не могли встать на место, он так и смотрел себе на переносицу.

— Это самое важное, что тебя сейчас волнует? — я даже стал бояться, что повредил ему зрение, но парень пару раз моргнул и сфокусировался на мне.

— А-а-а-а, Белозо-о-ор! Ты какого хера к моей Аринке шастаешь?

— Листья дубовые падают с ясеня, — сказал я. — Вот нихера себе — так нихера себе. Ты что ли ее супруг?

— Выходит, что так! — приосанился он.

— С северов приехал?

— Именно!

— И первым делом напился и пошел лупить меня, да?

— Дык!

— Туебень ты, супруг. Я к Езерскому старшему ходил, иди к тестюшке своему, у него спроси.

— А чего голым по огороду шастал в субботу?

— Что-о-о? А-а-а-а! Так жарко было! Мы с Анатольичем навоз разбрасывали! — я действительно снимал майку и завязывал ее на башку, но вообще-то был в штанах, и никакой не голый!

— С каким Анатольичем? — его глаза теперь разбегались в стороны. — С каким таким Анатольичем?

— С водителем из редакции. И со старшим Езерским тоже. Навоз, понимаешь? Арганичныя угнаенни, у глебу! Дзеля шматликага и каштоунага ураджаю, разумеешь?

— Не! — сказал муж Арины Петровны. — Не разумею. Мне Станиславыч сказал, что видел голого мужика в огороде у Аринки, а потом ты ночью ее домой приводил… И узнал он тебя, потому что на мероприятии каком-то видал…

— Ты со Станиславычем этим пил?

— Ну да…

— Вопросов больше не имею. Жена-то знает, что ты вернулся?

— Не-е-е-е, откуда? Я только сегодня приехал, а она на работе!

— А меня как нашел?

— Так я в эту вашу… Редакцию шел, разбираться… А из окна Волкова услышал, мол, Белозор то, Белозор это…

— Тебя звать-то как, друг мой ситный?

— Гриша!

— Иди, Гришенька, цветов жене купи, умойся и дома приберись. И проспись до ее прихода — пара часов у тебя есть.

— Так ты с Аринкой ни-ни?

— Боже упаси! — замахал руками я.

— А Маша кто такая?

— Не дай Бог никому… — я едва не перекрестился, но вовремя вспомнил, что тут так не принято.

— Так ты это… Прости меня, а, Белозор? — он полез обниматься, но я не дался.

Во-первых, этот Гришенька был пьяный. А во-вторых — липкий!

— Слушай, Белозор… — ему снова удалось сфокусировать зрение. — Ты только Аринке не говори, ладно? Ну, по-братски, а?

— Не скажу. Переводился бы ты со своих северов обратно в Дубровицу, Григорий…

Я шел в редакцию, время от времени шевеля пальцами и одновременно пытаясь отряхнуть костюм от грязи, и задавался вопросом: какого черта у Арины Петровны фамилия отца? Вроде же в СССР тоже было принято менять ее в браке? Да и выглядел этот Гришенька несколько моложе моей как бы начальницы… Ну, то есть она была ого-го, и даже очень, но… Точно — глубинные травмы, детские комплексы и всё такое. Потому и драться полез — чтобы доказать свою мужественность и что-то там с Эдиповым комплексом еще надо обязательно приплести, только что — не знаю.

* * *

Конечно, первой, кого я встретил на работе, была Арина Петровна.

— Гера! Что это такое? Что вообще с тобой происходит в последнее время? — она всплеснула руками.

— Ретроградный Меркурий, — сказал я. — Понимаешь ли, редкое расположение планет вдоль оси небесной эклиптики. Ну и сильнейший солнечный ветер. Даже спутники с орбиты сходят и электроника сбоит, а ты хочешь, чтобы я себя хорошо чувствовал…

— Что? Ай, ну тебя! Есть во что переодеться-то?

— Ну, есть…

— У нас прямая линия с Драпезой, будем из кабинета шефа проводить, ты что, забыл? Я знаю — у тебя хороший диктофон, а редакционный Скибицкая забрала…

— То есть я должен сделать материал про прямую линию с Драпезой?

— Точно! — кивнула Арина Петровна, — Я думала — сама, но раз ты пришел — пойду верстать объявления.

— Есть еще два вопроса…

— Ну?

— У тебя есть аптечка? И второй — Драпеза это у нас кто?

Она сделала большие глаза, и ничего не сказала. Симпатичная жена досталась Грише. Но мне не завидно, я уже видел, во что эта няшечка здоровенного носорога превратила.

А аптечку мне Стариков дал. И спрашивать ничего не стал — залил содранные костяшки перекисью, засыпал стрептоцидом и помог замотать бинтом — как Бог на душу положит, и предложил таблетку анальгина. От таблетки я отказался, а за остальное поблагодарил от души — и пошел переодеваться. Пиджак отправился на дно шкафа, рубашка и эта сойдет, а вот брюки следовало тоже сменить. Не начинать же общение с человеком по фамилии Драпеза в брюках, измазанных в собачьих какашках?

* * *
Загрузка...