Глава 3, в которой намечается план действий

После ночного дождя песчаная улица стала более-менее проходимой, ручейки воды уже стекли в сторону Днепра, и я шел, выискивая взглядом знакомые дома — и не находил. Слободка в начале двадцать первого века превратилась в буржуйский поселок: сиротские домики белого кирпича высотой в два-три этажа с высоченными заборами и затейливыми воротами, и флюгерами на крышах росли тут, как грибы после дождя.

Сейчас всего этого мещанского великолепия не наблюдалось — эдакая сельская пастораль царила вокруг. Бревенчатые и кирпичные хаты с крышами из шифера, иногда — из дранки, с резными наличниками на окнах, непременными ставнями и лавочками у калиток. Курочки в траве у заборов гребли лапами и клевали что-то с важным видом, морально разлагалась на нагретой солнцем бетонной плите ледащая псина. Стучали клювами вернувшиеся с югов аисты-буслы, пританцовывая в своем гнезде, сооруженном на тележном колесе, которое местные укрепили на срезанной верхушке дерева.

Я глубоко вдохнул чистый воздух, в котором слышался уже запах реки и заливных лугов, и напряг память Геры, вспоминая номер дома и улицу.

— Германушка, сынок, а помоги бабуле? А то я за один раз четыре ведра не унесу, а возвращаться страсть как не хочется, — раздался бодрый голос за моей спиной.

— Пантелевна! — память выдала отчество старушки сразу же. — Конечно, давайте сюда ваши ведра!

Это была одна из тех стальных бабушек, на которых держится мир. Платочек с цветочками, аккуратные кофточка и юбка, калоши: вроде бы всё и простенько, но со вкусом. В руках Пантелевна держала четыре металлических ведра, и двигалась она к колодцу, который стоял тут же, у забора.

— Кш-ш-ш-ш! — шикнула бабуля, и не меньше четырех разомлевших на крыше навеса котов порскнули в разные стороны. — Это коты Якова! Яков — он ведзьмак, я сама бачила, как он ремни до березы вяжет и заломы на поле робиць…

Эти белорусские мягкие "дз" и "ц" как-то сразу согрели душу, несмотря на упоминания про ведьмака. Уверен — Яков рассказывает всем вокруг, что ведьма — это как раз Пантелевна, вот у нее вороны постоянно на даху сидят! Я крутил ворот, спуская ведро на дно колодца, выложенного бетонными кольцами, и наливал студеную воду, бабуля придерживала свои оцинкованные сосуды.

— Германушка, а ты мне дров не наколешь? А я уж дранички в печи сготовлю, да со свежею сметаною, м? Ты ведь один теперя, как Федоровна-то отошла в мир иной, Царствие ей Небесное…

В груди у Геры что-то шевельнулось, но я, как бы это ни было цинично, ничего по поводу смерти его матери не чувствовал. Поэтому только кивнул:

— И дров наколю!

Пока я пыхтел с двумя полными ведрами, стальная бабушка Пантелевна уже добежала со своими до дому, вынесла мне колун на длинной ручке и жбан с взваром — чтобы было чего попить, если утомлюсь.

— Ты сходи домой переоденься-то, Германушка…

Мы были соседями, и высокая, на кирпичном фундаменте, изба семьи Белозоров стояла буквально напротив, на другой стороне улицы. Клямкнув калиткой, я вошел внутрь, открыл ключом простую, деревянную, выкрашенную белой краской дверь и остановился в сенцах. Проходить дальше не стал — не хотел начинать знакомство с новым-старым домом впопыхах. Тут имелись кирзовые сапоги, галифе, потертая и видавшая виды рубаха — в самый раз для колки дров.

Напоминая себе Челентано, я взялся за работу. Гера был парнем крепким, атлетичным, да и топор в руках держать ему явно приходилось — мозоли были на нужных местах. Я тоже вырос в частном секторе и работы не боялся, а потому — березовые и сосновые чурбачки раскалывались под ударами один за другим, куча дров постепенно уменьшалась.

Физическая работа помогла собраться с мыслями.

Я попал — с этим пришлось смириться. Идея по возвращению в свою реальность у меня была, но следовало продумать и вариант с зависанием тут всерьез и надолго. Тем более, условия были если и не тепличные, то близкие к ним. У всякого попаданца есть сверхмиссия — например, выиграть Великую Отечественную досрочно, спасти СССР, предотвратить пандемию коронавируса… У меня таковой не наблюдалось. Ни тебе голосов в голове, ни интерфейса, который появлялся бы перед глазами, ни Божественного откровения.

Однако — если миссии нет, это не значит, что ее нельзя себе придумать! Спасать Советский союз я точно не собирался: не верил я в свои способности на этом поприще, да и увиденное здесь пока что не тянуло на эталон общества и государства. Та же республика Беларусь в моем времени выглядела куда как более презентабельно. По крайней мере, дома в яркие цвета были выкрашены, и народ одевался поприличнее… В космос, правда, не летали и танки белорусские под Варшавой не стояли, но, может и Бог с ними, с танками?

Мелкобуржуазно? Ну да. Не проникся я пока духом коллективного труда и причастности к некому лучезарному единству, а пломбиром из натуральных сливок белоруса не удивить, как и другими продуктами по ГОСТу. Может, еще проникнусь — я тут всего несколько часов, в конце концов.

Но по всему выходило: делать что-то эдакое всё-таки придется. Попасть в прошлое и не попробовать поэкспериментировать? И я точно знал, на что у меня хватит сил и способностей, а что можно было бы попробовать изменить — но не особенно огорчаться, если не получится.

Я никогда в деталях не изучал историю СССР, хотя по образованию и являюсь историком. Мои интересы и симпатии тянулись к несколько другой эпохе, лет на сто раньше моего нынешнего положения на хронологической шкале. Но при этом — считал себя довольно эрудированным краеведом и живо интересовался прошлым родной Дубровицы. А еще — писал в свое время цикл статей о выдающихся горожанах — тех, кто строил дубровицкие заводы и фабрики, поднимал сельское хозяйство и возглавлял район. Со многими из них мне довелось пообщаться вживую — они еще были живы тогда, в далеком теперь 2022 году, эти титановые старики. И это было моим самым главным козырем, тем самым роялем. Попади я, например, в Америку — даже с сохранением фрагментов памяти реципиента — мне пришлось бы туго. Но здесь, на малой родине, я мог развернуться!

Спасать Дубровицу в прямом смысле этого слова необходимости не было. Конечно, родненький приднепровский районный центр никто с лица земли стирать не собирался, и войн со стихийными бедствиями в ближайшие сорок лет тут не предвиделось… Но — был Чернобыль и была разруха девяностых. И то, и другое превратило очень перспективный город, крупный промышленный центр и транспортный узел в очередной мухосранск, откуда уезжает молодежь, и есть всего лишь три-пять градообразующих предприятий с приличными зарплатами…

Но пока — пока всё было совсем по-другому, и уже поэтому это время и эти люди вызывали уважение.

* * *

— Пантелевна! — я стянул с себя рубаху и утерся ею же. — Закончились дрова уже!

— Да ты, мабыць, двужильный, Германушка? Этак и жонка тебе не одна нужна будет, а две! И не прокормить тебя, наверное? Вон какой ты вялики!

Организм у Белозора-меня на самом деле был великолепный. Такой легкости в движениях, такой координации я в своем теле никогда не чувствовал. Вот что значит — генетика! Полешуки — они такие.

После горы поколотых и сложенных дров чуть-чуть ломило поясницу, руки и плечи налились приятной усталостью. Пожалуй, было понятно, почему Викторович уверял, что положит на лопатки в редакции любого — даже в свои семьдесят лет. И какого черта он в армии не остался? Был бы там каким-нибудь спецназовцем ГРУ, и резал бы сейчас сомалийских пиратов, и готовился к штурму дворца Амина… Ну да, в общем-то понятно, почему не остался. Не того склада наш Викторович. Он человек размеренный, спокойный. Не то, что я. Хотя, если вспомнить кастет в кармане…

У Пантелевны нашлась пахнущая нафталином тельняшка — ее я и надел, умывшись перед этим в бочке с дождевой водой, которая стояла под водостоком.

— Цыганы делали! Народ вороватый, но и рукастый тоже… Они к Купалью сюда из Молдавии доезжают… Будет липень — отложи грошей, и себе купишь. Ну, пойдем драничков покушаешь.

Липень — это июль.

Жареные в печи драники из белорусской бульбы, да с густой сметанкой, золотистые, с корочкой, посыпанные мелко нарубленным только-только взошедшим зеленым луком, который рос в ящиках на окне, рядом с помидорной и огуречной рассадой — это было нечто! Я разве что не урчал от удовольствия, а Пантелевна знай подкладывала.

— Ты приходи ко мне вечерять, Германушка. Хочешь — приноси харчи, а я тебе гатуваць буду?

— Ух, Пантелевна, предложение — самое замечательное. А холодильник у вас есть?

— Это откудова? — удивилась она. — В леднике храню! Погреб у меня… Ты ж сам зимой с Петровичем лед на Днепре пилил!

— А, точно… Запамятовал.

— Ну ты кушай, кушай… Может, тебе чарку налить?

Пантелевна не стала ждать ответа, достала откуда-то бутыль с мутной жидкостью, поставила на стол. Следом за ней появились два граненых стакана. Бабуля лихо плеснула ровно на толщину пальца — себе и мне.

— Ну, Германушка, будзьма! — и опрокинула залпом в себя огненную воду.

Во даёт бабка! Когда я выпил этого зелья — то разве что дым из ноздрей не пошел. Крепости горелка была невероятной! В свое оправдание она сказала:

— Чтоб кровь старую разогнать.

Я засобирался домой, поблагодарив замечательную старушку за ужин и, ощущая приятную теплую тяжесть в желудке, вышел на улицу.

* * *

Было уже поздно — дрова и драники отняли кучу времени, потом я еще осматривал свои новые владения — дом, сарайчик, баню и огород — проводил инвентаризацию. И даже мощный белозоровский организм уже рубило спать. Электричество в доме имелось — по улице шли ЛЭП, а потому, щелкнув выключателем, я быстро сориентировался со спальным местом: Гера обитал в большой комнате с тремя окнами, на жесткой кровати с тюфяками. Это было прекрасно — пружинные чудовища с продавленными человеческими задницами впадинами оставались моим кошмаром с самого детства.

Присмотрев на завтра свежую одежду в шкафу, я погасил освещение и уселся за письменный стол, и при свете странного ночника из мыльного камня в виде совы принялся распивать бутылку коньяка, надеясь, что это поможет вернуться в такой паскудный, но всё-таки родной две тысячи двадцать второй. Одновременно с этим я нашел в ящике полпачки писчей сероватой бумаги и простой карандаш, и между глотками ненавидимого мной напитка — прямо из горлышка! выводил пункты плана по спасению мира, то есть — превращения Дубровицы в Нью-Васюки и центр вселенной.

1. ДЕНЬГИ — ВАРЯЖСКИЕ КЛАДЫ — МОХОВ — МЕТАЛЛОИСКАТЕЛЬ

2. НЕФТЯНКА — МЕСТОРОЖДЕНИЯ — ИСАКОВ

3. ГИДРОЛИЗНЫЙ — ЛИГНИН — КОТЛЫ — СХЕМА

4. ПРИРОДНЫЙ ПАМЯТНИК — МИНЕРАЛЬНЫЕ ИСТОЧНИКИ — ВЕКОВЫЕ СОСНЫ — ЗДРАВНИЦА

5. ДЕРАЖНЯ — ВТОРАЯ ХАТЫНЬ — МЕМОРИАЛ

6. МОРЕНЫЙ ДУБ — ПДО — ВОЛКОВ

7. БРАКОНЬЕРЫ — БАЗА — ОХОТНИКИ И РЫБОЛОВЫ

8. ПОРЫВЫ НА КОЛЛЕКТОРЕ — ВОДОКАНАЛ — ДИРЕКТОР?

9…

Бутылку я не осилил, и, почувствовав что еще стопка, и меня вывернет наизнанку — повалился на кровать, надеясь проснуться если и не в своей малосемейке на диване, то хотя бы на койке Макановического психоневрологического диспансера.

* * *

Звук механического будильника был резким и мощным, и таким гадостным, что я подскочил, матеря всё на свете, споткнулся о табурет у стола, сшиб сову из мыльного камня и пришел в себя, глядя в зеркало большого трюмо у стены. Это был всё еще он — Герман Викторович Белозор, двадцати семи лет от роду, надёжа и опора региональной прессы СССР. Рожа у него-меня была опухшая и какая-то грустная. Голова трещала, во рту снова поселились дохлые псины, и я дал зарок — никакого больше алкоголя, пока не освоюсь тут окончательно. Я, нахрен, даже не помнил, что заводил клятый будильник! На шесть, чтоб его, утра!

Память — моя, а не Герина — подсказала, что у Белозора была банька. Как раз примерно этих годов постройки. И сортир — кирпичный, капитальный, вполне культурный — но во дворе. Приведя себя в порядок ледяной водой из бака в бане, я наконец почувствовал жизнь. Майское утро было расчудесным: пели птички, природа расцветала, и вообще — всё было не так уж плохо.

Позавтракав наскоро приготовленной овсяной кашей со сгущенным молоком, я направил свои стопы на остановку. Было странно просто ждать транспорта — ни тебе в интернете полазать, ни музыку послушать, ни книжечку с любимого автор. тудея почитать… От информационного голода сосало под ложечкой, и я решил сегодня же завести моду таскать с собой или какие-нибудь газеты, или книжку. В библиотеку, что ли, записаться — классиков перечитывать?

В лупоглазом ЛАЗе, который, фырча дымом из трубы, подъехал к остановке, было полно людей. Автобус Горошков-Автостанция всегда пользовался бешеным спросом — сельчане ехали на рынок, пенсионеры — в поликлинику, трудовой народ — из пригородов в заводской район. Мощным движением бедер какая-то огромная тетка втиснула меня в проход между сиденьями, и я волей-неволей уставился на семейную пару — бабушку и дедушку интеллигентной наружности, которые держали на коленях корзину с крышкой. Корзина шевелилась независимо от хода автобуса, крышка таинственным образом приподнималась.

— Подвиньтесь, товарищ, что вы плечи-то растопырили! — тетка попыталась отвоевать себе еще немного места.

— Ничего я не растопыривал, они у меня такие от природы… — попробовал оправдаться я.

— Он еще и спорит, вы послушайте!..

Что мы должны были послушать, узнать не удалось — ЛАЗ подскочил на колдобине, люди посыпались друг на друга, крышка корзины распахнулась, и на свет Божий полезли котята.

— Лови их, Петя, лови! — кричала бабуля.

— Уберите их от меня, уберите! — кричала тетка, поскольку один из котят провалился ей в излишне откровенное декольте.

Ничтоже сумняшеся, я выхватил из ложбины между пышными грудями орущее и паникующее существо и тут же сунул его в корзину. Старичок благодарно глянул на меня, а тетка хлопала своими глазами и всё время повторяла:

— Какой нахал, однако! Какой, однако, нахал. Однако, какой нахал! — пока не вышла на своей остановке у Метизного завода.

Сразу стало гораздо свободнее. Двери уже начали закрываться, и ЛАЗ тронулся, когда водитель притормозил, ожидая кого-то. В автобус чуть ли не на ходу влетела запыхавшаяся Арина Петровна, вся раскрасневшаяся, чуть растрепанная и прехорошенькая от быстрого бега. Как можно бегать в туфлях с каблуками? И в такой узкой юбке? Но — у ответственного секретаря вполне получилось. А вот удержаться на ступеньке — нет, и она бы совершенно точно или выпала из ЛАЗа, или была бы зажата дверями, если бы я не среагировал — ухватил за запястья и притянул к себе. Автобус тут же тронулся, и мы с девушкой вдруг оказались очень близко — на грани приличия.

— Гера, ты? — удивилась она. — Ты что — меня спас? Погоди — ты снова пил?

— Я, спас, пил, — отвечать пришлось сразу на три вопроса.

Арина Петровна возмущенно фыркнула, а старичок с котятами в корзине вдруг сказал:

— А вы товарища не ругайте. Он только что кутенка спас! Не только вас!

Ответственный секретарь подозрительно посмотрела на меня, а потом на дедушку:

— Какого котенка?

— Вот этого, рыженького! Нужон вам кутенок? Мы с моей Порфирьевной на рынок едем — даром кутят раздавать! Возьмите кутенка?

— Какой хорошенький… — тут же подобрела Арина Петровна и погладила котика за ушком, но потом собралась с мыслями: — Нет, мы на работу едем. Надеюсь, его возьмут хорошие люди.

— Эх! Все вы бабы такие, а? Сначала поманите, а потом…

— А больно много ты баб знаешь, старый? — встрепенулась Порфирьевна. — Или опять про свою Зинку? Знаю я, что ты к ней через забор лазил…

— Да какой забор, старая, у меня ноги не гнутся… — попробовал оправдаться дедушка, но тщетно.

— Знаю я, что у тебя не гнется! Ишь, окаянный, и тута глазки строит девкам! И ты отвернись, бесстыжая!

— Я?! — Арина Петровна удивленно глянула на агрессивную бабулю, и мне ничего не оставалось, как подхватить свою непосредственную начальницу под локоть и утащить из автобуса — на следующей остановке.

Оказавшись на твердой земле, девушка вернула себе уверенность и царственную осанку, и, прежде всего, забрала у меня свою руку.

— Я смотрю, у вас много энергии, Гера, — строго сказала она. — Я вчера говорила с шефом — вместо Шкловского про благородных оленей материал писать будешь ты. Так что можешь сразу собираться — поедешь в БООР, и дальше — будешь в распоряжении Стельмаха. Пустишь энергию в мирное русло.

Пришлось понуриться, сделав скорбный вид. Она думала, что здорово меня нагрузила, да? Внутри меня один гаденький попаданец торжествующе отплясывал лезгинку: БООР — это Белорусское общество охотников и рыболовов, а Стельмах — старший егерь и непримиримый борец с браконьерством в районе!

— Вы просто разбиваете мне сердце, Арина Петровна, усылая прочь от себя… — с деланной скорбью проговорил я.

Ответственный секретарь снова фыркнула, обаятельно наморщив носик, и зацокала каблуками по асфальту — впереди уже виднелись окна редакции.

Загрузка...