Anamnesis vitae. Двадцать дней и вся жизнь

30 апреля, четверг

Иван бежал по лестнице. Он бежал так быстро, как только мог, он очень торопился. В какой-то момент просто взлетел над ступенями и наконец увидел свою дверь. Ключ! Замок! Все!! Девочка лет, наверное, пяти, очень знакомая, выглянула из комнаты и закричала: «Мама, он приехал!» Откуда-то из глубины квартиры (неужели у него такая огромная квартира?) вышла женщина с пронзительно синими глазами. На руках у нее агукал веселый малыш – сын. Иван протянул руки…

– Наш самолет произвел посадку в аэропорту Шереметьево. Просьба до остановки двигателей оставаться на своих местах.

Опять. Иван видел этот сон уже не впервые. Женщина… Он ее откуда-то знал, но не мог вспомнить. Мелькали отрывочные образы, вернее, даже не образы, а намеки на них – тонкая рука в черной перчатке, чашка с голубой розой, движение плеча… После того, как это приснилось в первый раз, Иван мучился целую неделю, хотя нет, пожалуй, не мучился, а впал в странное, полублаженное состояние. Ему казалось, что вот-вот случится какое-то чудо, ну если не чудо, то что-то непременно хорошее. Он все время оглядывался, как будто эта женщина могла оказаться рядом с ним, в Берлине, но натыкался только на нейтральные – корректные – взгляды или на дружелюбные, дежурные улыбки. В Германии не принято выказывать свои чувства незнакомым людям. Он перестал озираться только после того, как особист посольства вызвал его к себе и указал на странное поведение. Хотя чувство предвкушения чуда оставалось еще долго.

Стюардесса открыла люк самолета, можно выходить. Иван, вежливо улыбаясь, попрощался с попутчицей, которая во время всего полета не проронила ни слова и не взглянула на Ивана, просто неподвижно сидела в кресле с открытыми глазами. Женщина улыбнулась: «Вы, наверное, решили, что я ненормальная? Я просто очень боюсь летать». Иван еще раз улыбнулся, теперь уже ободряюще, и, подхватив свой плащ, двинулся по тесноватому проходу к выходу. Он проспал обычные объявления о температуре воздуха за бортом и стал надевать плащ еще в салоне, но, ступив на трап, тотчас же снял его. Было жарко, ярко светило солнце, и день обещал летние дачные радости, или, кому выпало быть на работе, офисную духоту и ожидание теплого вечера. А в Берлине шел мелкий дождь, небо было надежно упаковано в серенькие плотные облака, летом там и не пахло.

Таксисты толпой ринулись к Ивану. Он был один, никто его не встречал, и багажа у него было, по теперешним меркам, много – чемодан и два портпледа. Иван ехал в отпуск. Самый шустрый таксист в кепке, как-то особенно лихо посаженной козырьком назад, схватил чемодан и понес его бодро и быстро к машине. Со стороны могло показаться, что Иван приехал именно к нему и ни к кому другому в этом городе. Иван усмехнулся – таксисты всего мира похожи друг на друга повадками и даже внешне. Делать было нечего, надо идти за чемоданом. Остановились около бледно-голубой «Волги». Водитель протянул Ивану руку – «Аркадий». Иван пожал протянутую пятерню и представился.

– У-у-у, – протянул разочарованно Аркадий, – а я думал, ты иностранец.

– Ну какой же я иностранец? Я коренной москвич в десятом поколении. – Иван сел на переднее сидение, пристегнулся ремнем безопасности. – Поехали?

– Ты погоди, может, еще кого-нибудь возьмем, – в глазах Аркадия было столько лукавства и доброжелательности, что Иван неожиданно для себя кивнул.

Аркадий неторопливой рысцой побежал к выходу из аэровокзала. Иван закрыл глаза. Вот он в Москве, как будто и не уезжал. Сейчас приедет к себе на Смоленскую, зайдет в квартиру, посмотрит в окно, и все вернется. Счастливое, по-настоящему счастливое детство ушло, юность тоже где-то далеко. Пришла молодость, скорее уже зрелость, средний возраст, и что? Где все, что положено иметь взрослому мужчине, где? Жена только намечалась, дети… да, вот с детьми, очевидно, придется подождать (этакая банальная киношная фраза), так как кандидатка в жены моложе почти на 10 лет, и ей надо начинать делать карьеру. И вообще, эта наша кандидатка…

Задняя дверь «Волги» открылась, Иван оглянулся:

– Здравствуйте, давно не виделись, – сказал он весело.

На заднем сидении ерзала, устраиваясь удобнее, его «воздушная» соседка.

– Здравствуйте-здравствуйте, а я почему-то так и думала, что мы с вами непременно сегодня увидимся.

Иван удивился, что это она? Голос ее звучал игриво. Иван не собирался ничего такого предпринимать, что бы могло ее обнадежить. Да и не тот у него был настрой.

– Взял по пути, тебе ведь на Новослободскую?

– Так, я выхожу, – Иван решительно отстегнул ремень и попытался открыть дверь. Дверь была заблокирована. – Открой дверь сейчас же.

– Погоди, ты что, не на Новослободскую?

– Да ты меня вообще не спрашивал, куда ехать. Эх, только время потерял.

– Подождите, это я выйду, – подала голос девушка с заднего сидения, – я же позже пришла.

– Да сидите вы, все уедем, всех довезу, – это уже Аркадий вмешался.

Кто же хочет пассажиров потерять, да еще отвоеванных в честной борьбе?

«Волга», скрипя и свистя на каждой кочке, неторопливо ехала по асфальту. Иван всматривался в проезжающие машины, в строения на обочине и думал о том, что, в принципе, земля везде одна, а пейзаж зависит только от того, как к этой самой земле приложены руки. Вот в Германии или Франции, к примеру, места гораздо меньше, чем на наших необъятных просторах, оттого этим местом и дорожат, и не устраивают мусорных свалок на обочинах, и стараются везде, где можно, посадить или травку декоративную, или цветочки, поставить яркие информативные знаки-указатели, которые ну просто не дадут ошибочно повернуть не в ту сторону, потому что стоят задолго до места поворота.

Пассажирка на заднем сидении опять завозилась, Иван видел боковым зрением, что она как-то пособачьи роется в сумочке. Наконец, после продолжительных изысканий она достала сигарету и зажигалку.

– Кошмар, – подумал Иван, – еще не хватало, чтобы она тут дымила.

– Вы не возражаете, если я закурю? Ну хотя бы разрешения спросила. – Возражаю и не советую.

Водитель покосился на него очень неодобрительно, дамочка сзади (так ее мысленно окрестил Иван) дернула недовольно плечиком, но сигарету все же убрала.

– Странный вы народ – мужчины. Если сами не курите и не пьете, то считаете, что никто не должен курить.

Диалог продолжать не хотелось ввиду его бессмысленности. И дамочка была неинтересна своей банальностью, и понятны и прогнозируемы все ее дальнейшие ходы. Иван прикрыл глаза. Да, Москва. Москва. Его родной город, его Город. Когда он был совсем маленьким, в своей комнате под новыми, очень яркими обоями с детским – мишки и шарики – рисунком он обнаружил совсем другие – серенькие в мелкий цветочек. Это привело его в восторг. Это был чей-то другой мир. Он тщательно оторвал кусочек обоев в углу, и, понимая, что это не тот поступок, которым родители, особенно мама, будут восхищаться, замаскировал участок стены, придвинув к нему ящик с игрушками. Он придумал себе целый мир, в котором жил другой мальчик, другие мама и папа и играл в этом воображаемом мире, наверное, целый год. Не потому, что ему было плохо в его собственной реальности, а потому, что это была История. Потом был Двор около дома со своими правилами и загадками, старый московский двор. В те годы машины во дворах не ставили, и места для игры было много. И жители были разные. В их доме, например, жил народный, очень любимый, артист, а еще министр, только Иван не помнил, чего. Он был очень подвижный, веселый, но, по мнению Ивана, глубокий старик, хотя был тогда самым молодым членом правительства. И жил в доме, на первом этаже, дворник Ильдар с семейством. Детей у него было так много, что Иван никак не мог их сосчитать. И еще он помнил, что почему-то дворниками во времена его детства почти всегда были татары, а чистильщиками обуви в обувных будках – армяне. И это было, пожалуй, единственным национальным «неравенством», на которое никто не обращал внимания. Иван рос в семье, где все любили друг друга. Он был единственным сыном у мамы и папы и единственным ребенком у многочисленных папиных родственников. Он был единственный маленький, и все подчинялось ему, крутилось вокруг него и во имя его. Даже странно, что он вырос не избалованным от этого всеобщего обожания. Его отец был известным ученым, имел кафедру в МГИМО, был членом нескольких академий, почетным доктором нескольких университетов Европы. Он был старше мамы на 20 лет. Мама была певицей. У нее было яркое, звенящее меццосопрано, и все оперные партии, написанные для этого голоса, маленький Иван знал наизусть. Он был своим в Большом театре, актрисы его закармливали конфетами, а знаменитые басы здоровались за руку, обдавая запахом хорошего кофе и коньяка. Иван любил этот запах и как-то, уже в Европе, в маленькой кофейне, вновь ощутил его, когда к нему за столик неожиданно подсел хозяин заведения и заговорил на чистейшем русском языке. Это был бывший оперный певец, хорист из Большого театра, уехавший во времена перестройки на Запад и переквалифицировавшийся в ресторатора. Они поговорили о Москве, вспомнили маму, и Иван поднялся – надо было идти. Он вышел из кофейни, немного постоял перед стеклянной витриной, а хозяин все сидел за его столиком, глядя перед собой.

Машина ехала медленно, то и дело останавливаясь в пробках. Ехали молча, разговаривать Ивану не хотелось. Водитель то включал радио, то напевал какой-то незамысловатый мотивчик. Раньше на поездку из Шереметьева до Смоленской требовалось значительно меньше времени. Они с отцом часто ездили встречать из дальних стран то маму с гастролей, то дядю с симпозиума, то другого дядю с выставки ювелирных изделий. Три брата Горчаковы были хорошо известны в Москве. Старший папин брат Глеб был физиком. Он так стремительно защитил обе диссертации, так быстро возглавил престижную физическую лабораторию в крупном закрытом институте, что дед, занятый проблемами младшего сына, как-то в разговоре с журналистом назвал Глеба младшим научным сотрудником и с удивлением узнал от того же журналиста, что его сын, оказывается, представлен к Государственной премии как руководитель крупного направления в ядерной физике. Младший брат Петр, по мнению всей родни, не удался. Он не то чтобы плохо учился в школе, но закончил ее не с золотой, а только с серебряной медалью. Да и ВУЗ выбрал какой-то невнятный. Дед страдал оттого, что не мог похвастаться младшим сыном так, как при случае хвастался старшими. Он все пытался повлиять на Петеньку, подсказать ему, чем надо заняться, чтобы не уронить чести фамилии, но тот вдруг после очередной успешной сессии бросил институт и поступил, страшно сказать, в ПТУ. В общем, Петр стал ювелиром. Сначала он сам делал из золота кольца и браслеты, потом организовал мастерскую, а в девяностых годах появилась сеть крупных мастерских и элитных ювелирных салонов сначала в Москве и Питере, а затем по всей стране и в дальнем зарубежье с названием «Горчаковъ». Самые знаменитые музыканты, олигархи, депутаты, просто состоятельные люди считали своим долгом отметиться в магазинах «Горчаковъ» заказами дорогих гарнитуров женам и любовницам. Петр стал богатым человеком, но не растерял своего простодушия и доброжелательного интереса к друзьям. Он поздно женился на своей школьной подруге Анечке, которая ждала его все годы, любила, верила в его талант и была ему опорой и поддержкой. Глядя на эту счастливую пару, люди удивлялись их непритязательной несветскости. Они не посещали модные тусовки, не «светились» на экранах телевизоров, а жили уединенно, строго. Анечка очень любила театр. Они ездили в Большой и Малый, в Сатиру, во МХАТ. Это было их почти единственным публичным развлечением. Больше всего супруги любили дачу и племянника Ванечку, которого, за неимением своих детей, считали сыном, баловали, как все родственники, и после смерти его родителей полностью опекали. Полгода тому назад Петра Ивановича и его жену убили. Иван приехал в Москву, чтобы вступить в права наследования.

К тому моменту, как Иван увидел свой дом, он успел основательно проголодаться. Очень долго въезжали во двор, почти ощупью подъехали к подъезду – столько машин. Въезд во двор был перегорожен – вот новость – шлагбаумом. Ивану пришлось выйти из машины и долго объяснять охраннику, что он тут живет, а пропуска у него нет, потому что его долго не было в стране. Наконец, Иван расплатился с Аркадием (ну и цены тут у вас!) и подошел к багажнику. Дамочка с заднего сидения открыла дверь и пересела на его место. Иван попрощался и, не оглядываясь, пошел в подъезд.

– Мужлан, – услышал он приговор, брошенный ему в спину. Почему-то сразу стало весело, Иван оглянулся и подмигнул отъезжающей «Волге», а в лифте засмеялся.

Квартира была убрана, пахло борщом, котлетами с гречневой кашей, на вешалке в прихожей висел его плащ, как будто и не было этих длинных месяцев разлуки с домом. Телефон зазвонил ровно в ту минуту, когда он зашел в комнату:

– Ваня, ты приехал? – смешнее вопроса придумать было нельзя. Конечно же, приехал, иначе кто бы взял трубку.

– Приехал, приехал.

– Еда в холодильнике и на плите. Пожалуйста, поешь.

– Лидка, привет, я тебе подарков привез кучу и лекарство Марии Геннадьевне.

– Вот спасибо! Когда увидимся?

– Завтра я не могу, целый день расписан по минутам, а…

– А послезавтра у тебя прием в посольстве, а послепослезавтра – раут в Кремле, знаем.

– Нет, завтра не могу, а послезавтра жду тебя часам к двум. Буду дарить подарки и интересоваться твоей жизнью.

– О-хо-хо, чего ей интересоваться, беспросветная моя личная жизнь, как собачья песня. Ладно, договорились.

Лидка была дочерью маминой, как теперь бы сказали, «кутюрье». Мама никогда не покупала платья в магазине, всегда заказывала у одной, проверенной, портнихи, которая шила для нее с удовольствием, благо фигура у мамы была отменная. Как-то портниха привела с собой, извиняясь, – не с кем оставить – дочку.

– Ванечка, будь кавалером, – сказала мама девятилетнему Ивану.

Иван насупился. Во-первых, он уже не маленький, чтобы при девочке, при девчонке, его называли Ванечкой. Он – Иван, это все знают. А во-вторых, ему было некогда, он обещал деду выучить двадцать английских слов, а выучил всего семь. Но делать было нечего.

– Пошли уж, – сказал Иван девчонке. – Меня зовут Лидка.

– Ты что, не знаешь, как надо представляться? – удивился Иван. – Надо говорить не «меня зовут Лидка», а «меня зовут Лидкой».

– Фу, какие глупости, а я знаю, как тебя зовут – Ванечкой.

– Вот уж это самые настоящие глупости, потому что меня зовут Иваном. Запомнила?

– Чего тут не запомнить? У меня дядя тоже Иван. Пока длилась примерка, Иван показывал новой подружке свои сокровища: глобус, привезенный дедом из Англии, на котором все надписи были на английском языке, подзорную трубу, компас, двухцветные карандаши, макет брига «Товарищ». Наконец, пришла довольная мама и освободила Ивана от, прямо скажем, приятной обязанности. Лидка смотрела Ивану в рот, ловила каждое его слово и была благодарным собеседником, потому что молчала.

В следующий раз они встретились, наверное, года через два, на новогодней елке в Кремле. Мама подарила Марии Геннадьевне билет на елку для дочери. Ивана привела тетя очень рано, только начали запускать первых зрителей. Она долго объясняла Ивану, где будет ждать его после представления, подробно спрашивала у милиционера, во сколько закончится елка, и наконец отпустила его руку. Иван неторопливо и солидно, как папа, прошел в ворота Кутафьей башни, дошел до Дворца съездов и предъявил билет на контроле.

– Мальчик, ты с какой группой? – спросила его веселая молодая билетерша.

– Я один.

– Ну, если ты один, иди за мной.

И она повела Ивана к дальнему прилавку длинного гардероба.

– Ты запомни, пожалуйста, где будешь раздеваться. Здесь тебе будет нужно получить пальто.

– Спасибо, – сказал Иван, – я бывал здесь уже неоднократно.

– Ух ты, – удивилась девушка, – да ты совсем взрослый, ну ладно.

Лидка была в воздушном, летящем длинном платье розового цвета, в таких же туфельках, с розовым бантом в русых волосах. Иван сначала ее не узнал, но она сама подошла к нему. Она, видимо, пришла сразу после него, и ее к гардеробу провожала пожилая неприветливая женщина. Она что-то быстро прокричала Лидке прямо в ухо и ушла. Лидка сняла шубку, сапожки и осталась в своем розовом платье. Иван уставился на нее, у него даже глаза заболели: столько розового цвета он никогда не видел. В этот момент она и подошла к нему.

Нельзя сказать, что они дружили, но интересовались жизнью друг друга и в некоторой степени приятельствовали. Лида неудачно сходила замуж и теперь жила с мамой в двухкомнатной квартире где-то на Юго-Западной. О личной жизни на такой жилплощади можно было забыть, поэтому, когда Иван уезжал надолго, он оставлял квартиру на Лидино попечение, плату за это не брал, но, когда приезжал, квартира была в полном порядке: холодильник был забит готовой едой и полуфабрикатами Лидкиного изготовления, постель застелена чистым бельем. В общем, о том, что в его отсутствии здесь кто-то жил, ничто не напоминало. Это устраивало обоих. Когда-то давно, Иван уже и не помнил, когда, Лидия вдруг начала его обхаживать, но он, поняв цель ее экзерсисов, очень быстро и необидно ее отшил. Больше она к нему в близкие подруги не лезла, видимо, давнего урока хватило.

Иван заглянул во все комнаты, прошел на кухню. В холодильнике – да, точно, борщ. На плите сковорода с теплыми еще котлетами, в кастрюле, укутанной кухонным полотенцем, гречневая каша, тоже еще теплая. Это он съест, конечно, но сегодня есть еще несколько неотложных дел, придется мотаться по городу, вернется он, наверное, поздно, хотелось бы позаботиться о легком ужине. Есть на ночь борщ или котлеты он решительно не мог. В холодильнике был стаканчик сметаны, изрядный кусок сыра, два вида колбасы, яйца. Это не годилось. Нужны были йогурты, нежирная ветчина, зерновой хлеб и обезжиренное молоко.

Иван сварил себе кофе, намазал маслом кусок бородинского хлеба, положил сверху ломтик сыра, поел. Немного посидел за столом, потом вымыл посуду, принял душ, переоделся (свежая сорочка, отглаженный костюм, строгий галстук) и пошел пешком в МИД. Идти было недалеко, приятная прогулка освежила, воспоминания наплывали, сменяя друг друга, как волны на море.

Сразу после окончания МГИМО он работал в одном из отделов МИДа, а через два года получил назначение в Посольство России во Франции, за ним последовало назначение в Грецию. Последние три года Иван работал в Посольстве Российской Федерации в Федеративной Республике Германии. Несмотря на то, что он ехал в отпуск, посол дал ему несколько конфиденциальных поручений, одно из которых следовало выполнить быстро.

В МИДе он пробыл около двух часов, выйдя оттуда с чувством выполненного долга перед Родиной и одновременно с легким чувством освобождения – начинался отпуск.

Наталья заканчивала доклад на утренней конференции большой московской клиники. Перед ней выступали дежурные педиатры, а она – анестезиологреаниматолог – завершала отчет. Вопросов задали мало, доклад был подробный. Наталья, предвидя коварный интерес кафедральных мэтров, всегда готовилась очень тщательно и в ходе доклада проговаривала возможные ответы. Только бы сегодня все это не затягивалось. Рабочая смена заканчивалась официально в восемь часов, но расходились обычно позже – трудно было сразу перестроиться на вольный лад, поэтому пили чай, передавали следующей смене какие-то упущенные в ходе доклада, казалось бы, мелкие детали о состоянии больных, делились семейными новостями, просто хохотали над новыми анекдотами. Наталья эти посиделки любила и при случае не без удовольствия принимала в них участие. Правда, это случалось редко, так как дел у Натальи было много – она была матерью-одиночкой. Это определение своего статуса она неожиданно услышала в отделе кадров в прошлом году, когда пришла просить какую-то нужную бумагу в Полинин детский сад. Полинины дела занимали много времени, но Наталья ими не тяготилась.

Конференция закончилась на удивление быстро, даже начмед не стал зачитывать очередные устрашающие приказы. Наталья еще немного поговорила со Славиком – доктором, который будет лечить ее больных в течение суток, – и пошла в раздевалку. В сумочке затренькал со…