Ангел за маской греха

Глава 15

Эля

Я проснулась от того, что тело кричало от боли.

Каждая мышца, каждая клеточка протестовала против любого движения. Ощущение было такое, будто по мне проехался каток — медленно, методично, несколько раз туда и обратно, размазав по асфальту. Голова раскалывалась тупой, ноющей болью. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу.

Я осторожно потянулась, пытаясь размять затёкшие мышцы. Каждое движение давалось с трудом, словно тело разучилось слушаться. Медленно, преодолевая сопротивление измождённых мышц, я села на кровати, откинув одеяло.

Комната. Всё та же.

Тёмный интерьер. Темно-серые стены, массивная черная кровать. Логово зверя. Место, где он разорвал меня на части. Где уничтожил старую меня.

Моё внимание привлекло движение. Молотов.

Он сидел в кресле у окна — большом, кожаном, черном — и внимательно смотрел на меня. Не знаю, сколько он там просидел. Сколько наблюдал, как я сплю. Эта мысль вызвала неприятный холодок между лопаток.

Молотов был одет по-домашнему: белая футболка, облегающая широкие плечи и очерчивающая рельеф мышц, светлые шорты, на ногах — домашние тапочки. Волосы растрёпаны, щетина на подбородке стала гуще. Он выглядел... обычно. Как обычный мужчина в своей квартире, в свой выходной.

И я снова не смогла назвать его уродом.

Не смогла. Даже после всего, что он сделал. Даже ненавидя его всей душой, я не могла отрицать, что внешне он был притягателен. И от этого становилось только хуже — монстры должны выглядеть как монстры, чтобы их можно было сразу распознать. А этот... этот выглядел как мечта любой женщины.

Увидев, что я проснулась, Молотов встал. Движение было плавным, неспешным. Он взял кружку, которая стояла на столике перед ним — белую, фарфоровую, с тонкой золотой каймой — и подошёл ко мне. Протянул.

— Травяной чай. Успокаивает, — его голос был ровным, даже мягким.

Серьёзно? Чай успокаивает?

Я уставилась на кружку, потом на него. Истерический смех застрял где-то в горле, грозя вырваться наружу. Как всё просто. Изнасиловал и принёс чаёк. Словно это исправит ситуацию. Словно чашка травяного отвара способна залечить те глубокие раны, которые он оставил на моей душе.

Но я взяла кружку. Не потому что хотела пить. А потому что хотела выплеснуть горячее содержимое ему прямо в лицо. Посмотреть, как он будет корчиться от боли. Услышать его крик.

Но, обхватив кружку пальцами, я с разочарованием обнаружила, что она едва тёплая. Не обожжёт. Даже это удовольствие он у меня отнял.

Рука дрогнула — от злости, от слабости, от отчаяния. Я всё равно резко дёрнула кружкой вперёд, пытаясь хоть что-то выплеснуть на него. Но чай в лицо не попал. Часть жидкости расплескалась по полу, а часть растеклась по его белой футболке, оставив мокрые разводы на груди.

Ну что же. Я никак, НИКАК не могу причинить ему хоть какой-то вред.

Ярость захлестнула с новой силой. Я со злостью запустила кружку в него. Молотов отступил на шаг, и кружка пролетела мимо, упав на пол. Разлетелась вдребезги с громким звоном, осколки посыпались на пол белым дождём.

Бросок был слабым, жалким. Кружка даже не пролетела нормального расстояния, упала раньше. У меня не было сил. Совсем. Я больше суток нормально не ела. Тело работало на последнем издыхании.

Я ждала его реакции. Думала, это его разозлит. Что он снова набросится на меня, схватит, встряхнёт или ударит. Приготовилась сжаться, защититься.

Но вместо этого...

Каменное выражение его лица изменилось. Губы дрогнули, уголки поползли вверх. И он улыбнулся. Широко, довольно, почти радостно. Улыбка растеклась по его лицу, делая его моложе, привлекательнее.

От этой улыбки мне стало ещё страшнее, чем от его ярости.

— Я принесу тебе поесть, — сказал он просто, всё так же улыбаясь, и направился к двери.

Оставив меня одну, с осколками кружки на полу и полным непониманием того, что, чёрт возьми, только что произошло.

Мне до безумия хотелось пить. Горло пересохло так, что глотать было больно. Язык распух, губы потрескались. Пока Молотова нет, можно попить в ванной из-под крана. Не хотелось двигаться при нём, тем более в его халате, который болтался на мне как мешок. Не хотелось показывать слабость. Не хотелось ничего.

Я осторожно спустила ноги с кровати, морщась от боли. Встала, держась за спинку. Пол под ногами был твёрдым и холодным. Сделала шаг. Потом ещё один.

Меня пошатывало. Мир слегка качался, как палуба корабля в шторм. В глазах потемнело на мгновение, но я сжала зубы и пошла дальше, держась за стену. До ванной было всего несколько метров. Я справлюсь.

Но моя месть Молотову — та самая, когда я выплеснула чай — сыграла со мной злую шутку.

Нога скользнула по мокрому полу, на той самой луже, что осталась от разлитого чая. Я попыталась поймать равновесие, взмахнула руками, но тело не слушалось. Запуталась в длинных полах халата, которые волочились по полу. И упала прямо руками на осколки кружки.

Боль пронзила ладони острыми иглами. Я вскрикнула, отшатнулась, но было поздно. Правую руку я порезала сильно — большой осколок вонзился в ладонь, и кровь сразу же потекла густой алой струйкой, капая на пол. Левая ладонь была усеяна маленькими порезами, десятки крошечных осколков впились в кожу, оставляя тонкие красные линии.

И, кажется, что-то воткнулось в колено. Острая боль говорила, что там тоже порез.

Я снова заплакала. Бессильно, отчаянно, жалко.

За что? За что мне всё это? Что я такого сделала, чтобы заслужить этот кошмар?

Слёзы капали на окровавленные ладони, смешиваясь с кровью. Я с трудом поднялась на ноги, всхлипывая и глотая слёзы. Поплелась в ванную на дрожащих ногах, прижимая раненые руки к груди. Халат запачкался кровью. Тёмные пятна расползались по ткани.

Добравшись до раковины, я открыла кран с холодной водой. Сначала припала губами прямо к струе и пила жадно, торопливо, захлёбываясь. Вода была ледяной, обжигала горло, но я не могла остановиться. Пила, пока не закружилась голова от резкого наполнения пустого желудка.

Потом подставила окровавленные руки под струю. Вода окрасилась в розовый, потом в красный. Смывала кровь, но она продолжала течь, особенно из пореза на правой ладони.

— ЭЛЯ!

Крик был таким громким, таким резким, что я вздрогнула всем телом.

Молотов ворвался в ванную, буквально влетел, распахнув дверь так, что она ударилась о стену. Его лицо было... испуганным. Глаза расширены, брови сдвинуты, рот приоткрыт.

Надо же. Он может быть испуганным.

Мысль пришла отстранённо, словно со стороны. Интересно, видел ли его кто-то таким раньше? Может быть, та самая Аня, о которой говорил тот пожилой мужчина? А может быть, никто. Может, я первая, кто увидел его не монстром, а человеком, способным бояться.

Он подскочил ко мне. Два больших шага, и он уже рядом, хватает меня за запястья, разворачивает руки ладонями вверх.

— Что случилось? Как это произошло? — голос хриплый, требовательный, но в нём слышались нотки паники.

Я промолчала. Просто продолжала реветь, глядя, как кровь капает с моих пальцев прямо на светлую столешницу возле раковины — кап, кап, кап — размеренно, гипнотизирующе. Маленькие алые лужицы расползались по мрамору.

Молотов выругался негромко, но ёмко. Отпустил мои руки и рывком открыл один из нижних ящиков тумбы. Порылся там, выбросил какие-то полотенца, флаконы. Достал белую коробку с красным крестом.

Аптечка.

У монстра дома есть аптечка. Как это по-человечески.

Он открыл её прямо на столешнице, выудил оттуда бутылёк — прозрачная жидкость, наверное, перекись водорода. Начал промывать сначала одну ладонь, потом вторую. Я шипела от боли, пытаясь отдёрнуть руки, но он держал крепко.

— Тихо, — бросил он коротко. — Нужно обработать.

Закончив с перекисью, он внимательно осмотрел правую руку, склонившись низко, почти касаясь носом моей кожи. Пальцы его были удивительно нежными, осторожными.

— Рана длинная, но не глубокая, — констатировал он, словно врач на приёме. — Зашивать не нужно. Забинтую. И никаких дел руками.

Не ответила. Просто смотрела на него сквозь пелену слёз.

А потом, в какой-то момент — я даже не поняла, как это произошло, — он поднял меня на руки. Одним резким, уверенным движением. Подхватил под колени и под спину, прижал к груди. В одной руке он всё ещё держал аптечку.

Я не успела опомниться, не успела среагировать. Да и не сопротивлялась. Снова не было сил. Они закончились, будто их отмеряли мне по чуть-чуть, и каждый раз запас истощался быстрее.

Молотов унёс меня обратно в спальню, всё так же держа на руках. Монстр с руками спасителя. Парадокс.

Он положил меня на кровать, придерживая за спину. Поставил аптечку рядом, на простыню. Взял бинт и начал бинтовать мои ладони.

Сначала правую. Наложил какую-то мазь на порез — холодную, с резким запахом. Потом начал аккуратно обматывать бинтом. Витки ложились ровно, плотно, профессионально. Он явно делал это не первый раз.

Потом левую руку. Тоже мазь, тоже бинт. Обматывал сильно, туго, так, что я точно не смогла бы ничего делать этими руками. Пальцы были частично скованы, ладони превратились в белые коконы.

И вдруг я поймала его взгляд.

Он смотрел не на руки. Он смотрел ниже.

Полы халата разъехались, пока он меня перекладывал и бинтовал. Грудь оказалась частично обнажена — левая почти полностью, правая наполовину.

Я вспыхнула. Жар разлился по щекам, по шее, по груди. Попыталась запахнуть халат, но забинтованные руки не слушались. Пальцы не могли схватить тяжелую ткань халата. Я только сильнее растрепала ткань, чуть не оголившись полностью.

Молотов наклонился. Я замерла, сердце бешено заколотилось, ожидая худшего.

Но он просто плотно запахнул на мне халат. Аккуратно, почти целомудренно. Поправил воротник, разгладил складки. Затянул пояс потуже.

Его взгляд скользнул ниже. На колено.

— Ты и ногу... — он замолчал на полуслове, качая головой. — Ты что, решила в решето себя превратить?

Не дожидаясь ответа, он взял ватный диск, смочил его перекисью. Осторожно стер кровь с колена. Там действительно был порез — неглубокий, но длинный, тянущийся по коленной чашечке.

— Здесь царапины, — сказал он, разглядывая повреждение. — Можно не бинтовать. Просто не задевай пару дней.

Он убрал аптечку, поднялся. Стоял надо мной, глядя сверху вниз — высокий, широкоплечий, непроницаемый.

А я лежала на его кровати, в его халате, с забинтованными руками. Беспомощная. Сломленная. Его пленница. И мне было всё равно.