Ангел за маской греха

Глава 16

Эля

Я была готова к этому. К тому, что будет тяжело. К тому, что будет больно. Но я не думала, что будет настолько тяжело. Что боль окажется не только физической, но и душевной — глубокой, всепроникающей, разъедающей изнутри.

Но я переживу. Обязательно переживу.

Смерть родителей была страшнее. Инвалидность Славика ещё страшнее. Видеть, как твой младший брат лежит в больнице, подключённый к аппаратам, не зная, выживет ли он, сможет ли ходить — вот что по-настоящему страшно. А это... это просто ночь. Одна ночь в моей жизни. Плохая ночь.

Просто... просто пока мне очень плохо. И я ничего не хочу. Ни бороться, ни думать, ни чувствовать. Хочу просто лежать и существовать. Это всё, на что я способна сейчас.

Молотов тем временем отошёл к столу у окна. Взял оттуда поднос — большой, деревянный, на котором стояла еда. Какой-то суп в глубокой пластиковой миске, омлет на пластиковой тарелке, стакан с чем-то похожим на сок. Всё в пластике. Подготовился, значит. Решил не рисковать с бьющейся посудой после того, как я запустила в него кружку.

Он сел на кровать рядом со мной, поднос устроил на коленях. Посмотрел на мои забинтованные руки — белые коконы, в которых пальцы едва шевелились. Он замотал их так, что я не то что ложку, даже карандаш держать не смогу. Не говоря уж о чём-то более крупном.

— Вряд ли ты сможешь держать ложку, — констатировал он спокойно.

Взял ложку, зачерпнул супа, поднёс к моему рту.

Он что... собирается меня кормить с ложки? Как ребёнка? Как инвалида? Серьёзно?

Я резко отвернулась. Суп пролился с ложки. Горячие капли упали мне на шею, под воротник халата, неприятно потекли по груди, обжигая кожу. Я поморщилась, но не подала виду.

— Ешь, — его голос стал жёстче, но не злым. Скорее настойчивым. — Когда ты в последний раз нормально ела? Вчера ты ничего не ела, кроме пары канапе на фуршете. Я видел.

Надо же. Заметил. Только вчера тебе было плевать, что я не ем. Вчера ты вообще на меня как на человека не смотрел.

Но я всё равно отвернулась от ложки снова, сжав губы в упрямую линию. Слышала, как Молотов цокнул языком с неодобрением. Мне показалось, что он закатил глаза — жест такой обыденный, такой человеческий, что на мгновение показался нереальным.

— Ешь, — повторил он. — Иначе снова трахну.

Испуг ударил в грудь холодной волной.

Резко повернув голову, я уставилась на него. Искала в его лице признаки того, что он серьёзно. Лицо непроницаемое, но... не похоже, что он собирался исполнять свою угрозу. Скорее это была манипуляция. Способ заставить меня подчиниться.

Я злобно посмотрела на него, но рот открыла.

Суп оказался горячим. Жидкость приятно потекла по пищеводу, разливаясь теплом по пустому желудку. Это был куриный суп — очень вкусный, с овощами, лапшой и ароматными специями. Наваристый, домашний. Не из ресторана, не полуфабрикат. Кто-то готовил его с душой.

И я вдруг поняла, насколько я голодная. Насколько слаба от голода.

Желудок сжался, требуя ещё. Голова немного прояснилась. Даже боль в теле стала чуть менее острой. Еда творила чудеса.

Молотов кормил меня терпеливо. Ложку за ложкой. Ждал, пока я прожую, проглочу. Не торопил. Иногда вытирал салфеткой уголки моих губ, когда суп капал на подбородок.

И только тогда я заметила — его руки. Костяшки пальцев были перетянуты эластичным бинтом. Телесного цвета, почти незаметным, но я увидела. На обеих руках.

Подрался, что ли, с кем-то?

Но когда? Когда он успел? Он же всё время был здесь. Со мной. Или... нет? Может, пока я спала? Ушёл куда-то, во что-то влип и вернулся с перебинтованными руками?

Я не стала спрашивать. Мне было всё равно.

Суп закончился. Молотов поставил пустую миску на поднос и взял тарелку с омлетом. Пышный, золотистый, с зеленью внутри — укропом или петрушкой. Разрезал на кусочки вилкой, поднёс ко рту.

Я съела всё. Весь суп, весь омлет, выпила сок. Желудок приятно наполнился, тяжесть разлилась по телу. Я оказывается была на грани истощения. Еда вернула меня к жизни — физически, по крайней мере.

На Молотова я старалась не смотреть. Смотрела куда угодно — на стену, на окно, на свои забинтованные руки. Только не на него. Потому что смотреть на человека, который тебя кормит с ложки, после того, как он же тебя изнасиловал...

Меня кормит мой насильник.

Мой мучитель сидит рядом и терпеливо подносит ко рту кусочки омлета, как заботливый муж больной жене. Абсурд какой-то. Извращённый, больной абсурд. Я не знала, что чувствовать. Благодарность? Ненависть? Отвращение? Всё вместе, наверное. Гремучая смесь, от которой хотелось снова заплакать.

Но я отключилась. Эмоционально просто выключилась, как перегоревшая лампочка.

Еда, казалось, должна была придать сил. И на мгновение так и было — я почувствовала прилив энергии, лёгкость в голове, ясность мыслей. Но силы испарились так же быстро, как и пришли. Буквально за минуту. Словно организм взял последний кредит у самого себя и тут же его потратил.

И вместо бодрости я почувствовала себя смертельно уставшей. Сытость навалилась свинцовым грузом, придавила ко дну. Организм, получив наконец питание, решил, что пора отдыхать. Веки налились свинцом, мысли поплыли, расфокусировались.

Я не посмотрела на Молотова. Просто легла на бок, подтянув колени к груди, устроив забинтованные руки перед собой. Уставилась в одну точку на стене — там, где обои немного отошли, образуя едва заметный пузырь.

Посмотрев на меня со стороны, многие бы подумали: дура. Борись. Беги. Уйди. Ты в доме монстра. Лежишь на кровати, где тебя изнасиловали. Ешь его еду, носишь его одежду. Что с тобой не так?

Я тоже думала, что я дура.

Всегда считала, что надо бороться. До последнего. Что сдаваться — это слабость, что сильные люди никогда не ломаются.

Но пока... пока у меня просто не было сил. Ни капли, ни грамма. Они закончились, выгорели дотла. И я просто лежала, смотрела в одну точку и существовала.

Может, завтра. Может, послезавтра. Но сегодня я была пустой оболочкой, внутри которой ничего не осталось.

Я снова провалилась в сон.

На этот раз спокойный, без сновидений. Просто чернота — глубокая, безмятежная, всепоглощающая. Никаких образов, никаких кошмаров. Просто пустота, которая была благословением.

Проснулась я, когда за окном уже начали сгущаться сумерки. Свет стал тусклым, золотисто-синим, предвечерним. Тени в комнате удлинились, стали глубже.

Сколько же я проспала?

Я села на кровати, осторожно, ожидая привычной вспышки боли. Но... стало легче. Намного легче. Видимо, эта невероятная усталость действительно была из-за того, что я не ела. Организм просто не мог функционировать на пустом баке.

Тело уже не болело так сильно. Мышцы ныли глухо, но терпимо. Руки немного саднили под бинтами — порезы давали о себе знать. И между ног всё ещё тянуло, ныло тупой, навязчивой болью, но уже не так остро, как раньше. Можно было терпеть.

Я поплелась в ванную. Ноги были ватными, но слушались. Открыла кран, снова жадно напилась холодной воды. Она текла по горлу живительным потоком. Потом подставила лицо под струю, позволяя воде течь по коже, смывать остатки сна.

Умыться нормально не получалось из-за бинтов на руках. Белые коконы мгновенно промокали, становились тяжёлыми и неудобными. Я просто стояла, склонившись над раковиной, пока вода стекала с лица.

Подняв голову, я посмотрела на своё отражение в зеркале.

Боже. Круги под глазами — тёмные, почти фиолетовые, как синяки. Веки опухшие, покрасневшие от слёз. Губы потрескавшиеся, искусанные. Волосы спутанные, тусклые. Кожа бледная, почти прозрачная.

Я выглядела... сломленной. Как жертва. Как человек, которого пропустили через мясорубку и выплюнули обратно.

Постояла, продолжая смотреть на это чужое отражение. Пыталась собрать мысли, понять — что делать дальше?

Молотов сказал, что одной ночью я не отделаюсь. Его слова эхом отдались в голове, и меня передёрнуло. Снова накатил страх — холодный, липкий, удушающий. Он не отпустит меня. Будет возвращаться снова и снова, забирать то, что считает своим. Я стала его собственностью.

Что я могу сделать? Поговорить с ним? Попросить отпустить?

Я едва не рассмеялась истерически. Смешно. Он до этого меня не слышал, не слушал, не воспринимал как человека, только как объект желания, как вещь. С какой стати он начнёт слушать теперь? Почему вдруг моё мнение станет иметь значение?

Сбежать?

У меня даже одежды нет. Только его огромный халат, который волочится по полу. Платье он разорвал. Клочья ткани валялись где-то на полу в спальне, жалкие остатки того, что было красивым нарядом. Сбежать прямо так? В одном халате? По улицам города? И куда?

Можно заявить в полицию. Как вариант.

Вот только... я представила эти взгляды. Полицейских, врачей. Какие-то сочувствующие, какие-то осуждающие, те самые, что говорят без слов: «Сама виновата».

Ведь сложно поверить девушке, у которой не самая лучшая репутация. Которая работает стриптизёршей. Которая сама поехала к нему домой танцевать стриптиз. Которая была с ним на вечеринке, сама села к нему в машину. Которая, по сути, согласилась на всё это.

Да, я не соглашалась на секс. Но кто мне поверит? Где доказательства? Девственность? Её проверят, конечно, увидят разрывы. Но он скажет, что я согласилась. Что сама этого хотела, что первый раз — это нормально, когда больно. Синяки на бёдрах? Их можно списать на что угодно. А мои слёзы, моё «не надо», кто их слышал, кроме него?

И даже если поверят... что я, сирота без связей и денег, могу сделать против него?

Он, судя по всему, уважаемый человек. Богатый, влиятельный. Живёт в таком пентхаусе, ездит на дорогих машинах, посещает важные мероприятия. У него наверняка есть адвокаты — лучшие, самые дорогие. Он купит, замнёт, переврёт всё так, что виноватой окажусь я.

А я... я никто. Танцовщица из клуба, которая влезла в долги из-за брата-инвалида. Кто выберет мою сторону?

Разрываемая этими мыслями, и так и не найдя решения, я поплелась обратно в спальню. Шаги были медленными, тяжёлыми. Голова гудела от бесконечных вопросов без ответов.

Мне надо хотя бы позвонить Лизе. Узнать, как дела у Славика. Рассказывать ей о том, что со мной произошло, я не собиралась. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Это моя тяжесть, и я понесу её одна.

Я вышла из ванной и замерла на пороге спальни.

Шок.

Молотов лежал на кровати. На другой стороне, той, где я не спала. Лежал так по-домашнему: на боку, подложив руку под голову, ноги слегка согнуты. Он успел переодеться — теперь на нём была синяя футболка и те же светлые шорты. Расслабленный. Как будто это было совершенно нормально.

И что он... он всё это время был здесь?

Пока я спала, он лежал рядом? Просто лежал и... что? Смотрел на меня? Спал сам? Читал? Я не знала, и это пугало. Сколько часов он провёл в нескольких сантиметрах от меня, пока я была беззащитна и погружена в сон?

Наши глаза встретились.

Он смотрел на меня спокойно, без эмоций. Изучающе. Словно я была интересным экспонатом в его личной коллекции.

И я не знала, что сказать. Что делать. Просто стояла в дверях, сжимая края халата забинтованными руками, и смотрела на монстра, который так удобно устроился в своём логове.

Он встал. Плавно, неторопливо, как хищник, который никуда не спешит. Подошёл ко мне, несколько широких шагов, и он уже рядом. Взял меня под локоть — аккуратно, но уверенно. Не больно, но и не оставляя выбора.

— Пойдём, — сказал он просто.

Я не поняла. Куда? Зачем? Испуг кольнул в груди острой иглой. Но сопротивляться не было сил. Он повёл меня за собой, придерживая, и я покорно поплелась следом.

Шли недолго. Буквально в соседнюю комнату — вышли из спальни, прошли по короткому коридору. Молотов открыл дверь и завёл меня внутрь.

Комната была совершенно другой.

Намного меньше его спальни. Светлая — белые стены, светло-серые шторы, которые пропускали остатки вечернего света. Правда, пустоватая и какая-то обезличенная. Похожая на гостиничный номер — кровать, тумбочка, шкаф, стол, больше ничего. Никаких личных вещей, никаких деталей, которые сделали бы её жилой.

На постели стояли пакеты, несколько штук.

— Тут одежда, — сказал Молотов, кивнув на пакеты. — Можешь переодеться.

Я стояла, не понимая. Одежда? Он... купил мне одежду? Когда? Пока я спала? Или заказал с доставкой? И зачем?

Эмоции путались — непонимание, недоверие, подозрение. Что он задумал? Это ловушка? Или...

Я всё-таки отважилась. Собрала остатки смелости и спросила, глядя ему в глаза:

— И что... что дальше?

Он внимательно посмотрел на меня. Долго, изучающе. Его тёмные глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, вернулись к глазам. Лицо было непроницаемым, абсолютно нечитаемым. Я пыталась понять, что там, за этой каменной маской, но ничего не могла разглядеть. Пустота. Или настолько глубоко спрятанные эмоции, что докопаться до них невозможно.

— Ты остаёшься здесь. Пока.

Слова упали камнем. На грудь. На сердце. Придавили, не давая вдохнуть. Я остаюсь здесь, в его доме, в его власти. На неопределённый срок.

Глаза предательски наполнились слезами, горячими и жгучими. Но я проморгалась, заставила их отступить. Не стала плакать. Не хотела при нём. Не дам ему этого удовольствия — видеть, как я ломаюсь снова и снова.

Я едва выдавила из себя, голос дрожал:

— Почему?

Фу. От самой себя противно.

Размазня. Как в тех женских романах, которые меня всегда бесили. Покорные героини, которые умоляют, плачут, но не борются. Которые покорно принимают всё, что с ними делают, и только всхлипывают в подушку. Мне всегда нравились другие — неунывающие, дерзкие, те, что дают сдачи и не сдаются ни при каких обстоятельствах.

И вот я теперь та самая героиня-размазня из жестокого романа. Та, на которую я сама злилась, читая книги. Та, которой я поклялась никогда не быть.

Взгляд Молотова потемнел, челюсть напряглась. Что-то мелькнуло в глазах, слишком быстро, чтобы я успела понять, что именно.

— А ты забыла? — голос прозвучал жёстко, но с какой-то странной, почти неуловимой ноткой. — Я так решил. Этого достаточно.