Ангел за маской греха

Глава 17

Эля

Слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный. Без права на апелляцию.

Ну конечно. Мне же надо отработать долг. Украденные деньги сами себя не вернут. Ему же одного раза недостаточно. Надо выжать из меня всё до последней капли.

Молотов резко развернулся и направился к выходу, не дожидаясь ответа. Но на пороге остановился. Обернулся через плечо.

— Я принесу тебе поесть.

И что-то во мне сорвалось.

Впервые с того момента, как всё это произошло, на меня накатила злость. Настоящая, жгучая, яростная. Только что было смирение и покорность — я лежала, ела с его рук, молчала. А сейчас — злость. Горячая волна, которая поднялась откуда-то из глубины и захлестнула с головой.

— Развяжи мне руки! — бросила я зло, сжав челюсти. — Мне нужно позвонить!

Молотов замер. Потом медленно развернулся и пошёл обратно. Каждый его шаг отдавался в моей груди глухим ударом. Он подошёл слишком близко, нависая, заставляя меня задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— В полицию? — он приподнял бровь. Одну. Вопрос прозвучал спокойно, почти равнодушно.

Короткая вспышка смелости улетучилась, уступив место страху. Холодному, липкому, знакомому. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось.

— А есть смысл? — выдавила из себя, глядя ему прямо в глаза.

— Нет, — ответил он коротко. Без колебаний, просто констатация факта.

Пауза повисла тяжёлая, давящая.

— Родителям? — его голос стал тише, но в нём появилась какая-то странная нота.

Вскинула голову. Уставилась на него. Что? Серьёзно?

Я же ему и это говорила. Про аварию. Вчера, в том самом кабинете, куда он меня утащил. Рассказала, как погибли родители. Он и это пропустил мимо ушей? Не посчитал важным? Точно так же, как то, что я не ехала спать с ним за деньги. Точно так же, как то, что я была девственницей.

Злость вспыхнула снова, обжигающей волной.

— У меня нет родителей, — процедила я сквозь зубы, каждое слово было пропитано ядом. — Они мертвы. Погибли.

Что-то дрогнуло в его лице. Едва заметно. Он отвернулся, глядя куда-то в сторону. Молчал. Челюсть напряглась, в скулах заходили желваки. Но ничего не сказал и просто развернулся и вышел из комнаты.

Я осталась стоять посреди чужой комнаты, с забинтованными руками и комом в горле. Злость медленно уходила, оставляя после себя только пустоту и усталость.

Через минуту он вернулся. В руках та же коробка с красным крестом. Аптечка.

Молотов подошёл, молча взял мою правую руку. Начал разматывать бинты медленно, осторожно, стараясь не задеть порез. Они были мокрыми. После того, как я умывалась, ткань промокла, стала тяжёлой и неудобной. Последний виток упал на пол.

Потом размотал левую. Осмотрел обе руки внимательно, склонившись низко. Левую можно было вообще не бинтовать — царапины неглубокие, уже начали затягиваться тонкой корочкой. Но он всё равно взял новый бинт.

Правая рука была хуже. Порез на ладони всё ещё выглядел свежим — красный, воспалённый по краям. Молотов снова нанёс мазь — выдавил из тюбика, аккуратно распределил подушечкой пальца вокруг раны. Прикосновения были на удивление нежными, почти невесомыми. Словно он боялся причинить боль.

Потом начал бинтовать. На этот раз не так плотно, как раньше. Витки ложились свободнее, аккуратнее. Он придерживал мою руку одной ладонью, а другой обматывал. Пальцы оставались практически свободными, я могла сгибать их, шевелить. Достаточно, чтобы держать телефон или ложку. Делать хоть что-то самостоятельно.

Левую руку он тоже забинтовал заново. Хотя можно было и не делать этого. Но он всё равно обмотал, легко, в пару слоёв, оставив пальцы полностью свободными.

Закончив, он молча собрал использованные бинты, взял аптечку. Посмотрел на меня сверху вниз — долго, изучающе, с каким-то непонятным выражением. И на этот раз действительно вышел, закрыв за собой дверь.

Сначала я позвонила Лизе.

Голос тети — знакомый, родной, успокаивающий — прозвучал как глоток свежего воздуха. Со Славиком всё хорошо. Ну, настолько хорошо, насколько может быть. Пока сложно что-то сказать о его состоянии. Врачи осторожничают, не дают прогнозов. А по поводу бесплатной реабилитации пока ничего не известно. Ей так и не ответили из того фонда.

После разговора мне стало легче. Как будто я наконец смогла вздохнуть после долгого пребывания под водой. Хоть что-то в моей жизни оставалось нормальным. Славик был жив, Лиза рядом. Это было важно.

Я посмотрела на пакеты, стоящие на кровати, и усмехнулась.

Одежда. Интересно даже, что там? Развратные платья? Кружевное белье с разрезами и прозрачными вставками? Что-то, что подчеркнёт мою новую роль... чего? Любовницы? Пленницы? Игрушки? Его личной шлюхи?

Но, открыв пакеты, я с удивлением обнаружила, что ничего из этого там нет.

Несколько футболок — обычных, хлопковых, на размер больше моего. Спортивные штаны из мягкого хлопка — серые и чёрные. Толстовка с капюшоном. Бельё в коробке — абсолютно обычное, удобное, без намёка на сексуальность. Простые трусики, вместо бюстгальтеров спортивные топики. Даже носки были.

Я стояла, перебирая вещи, и не понимала. Где подвох? Это издёвка? Способ сломать меня ещё больше — дать иллюзию нормальности?

Или... или он действительно просто купил мне одежду. Обычную, удобную.

Я выбрала чёрные спортивные штаны и серую футболку. Переоделась, стягивая с себя его халат — огромный, постоянно норовивший распахнуться, пахнущий его одеколоном. Надела своё, пусть и купленное им, но хоть не его.

И стало приятнее.

Намного приятнее быть в одежде, а не в норовящемся распахнуться огромном халате. Его халате, который постоянно напоминал, кому я теперь принадлежу. Приятнее находиться не в той самой комнате — с огромной кроватью и шёлковыми простынями, где всё произошло. Здесь было светлее, проще, безличнее.

Если абстрагироваться, можно было даже подумать, что я уже не в логове монстра. Что всё хорошо. Обычная комната, обычная одежда, телефон в руках. Почти нормально.

Вот точно — сделай человеку плохо, и ему станет хорошо от самых простых вещей. Дай одежду взамен наготы, и он будет благодарен. Запри в светлой комнате после тёмной, и он почувствует облегчение.

Но это длилось недолго.

Потому что я поняла, что я заперта.

Я подошла к окну. Выглянула. Внизу — двор, мощёный камнем, с фонарями и аккуратными кустами. Второй этаж. И даже появилась шальная мысль — удрать. Как тогда, из того кабинета, через окно на выступ...

Но под окнами не было выступа. Не было беседки, крыши веранды, ничего. Просто гладкая стена вниз. Прыгать со второго этажа — переломаю ноги в лучшем случае. В худшем — шею.

Я глянула на окно внимательнее и обомлела.

Ручки были сняты. Окно вообще не открывалось. Он всё предусмотрел.

Я метнулась к двери, зная уже, что она окажется заперта. И она действительно была заперта. Ручка не поворачивалась, дверь не поддавалась даже на миллиметр.

Ну а что я хотела?

Без сил рухнув на кровать, я взяла телефон. Открыла соцсети. Начала листать шортсы — короткие видео, одно за другим. Бесконечная лента контента, яркого, громкого, бессмысленного.

Короткие ролики забивали эмоции, отключали мозг. Я чувствовала, как тупею с каждой минутой, но это и было нужно. Не думать, не чувствовать. Просто смотреть на танцующих людей, смешные скетчи, котиков.

Я даже смеялась. Хихикала над видео с котиками, которые падают с диванов. Над глупыми шутками. Смех был механическим, пустым, но он был.

Не заметила, как на столе появился поднос с едой.

Когда именно? Он приходил? А может быть, не он? Ведь наверняка в таком доме есть работники — кто-то убирает, готовит, следит за порядком. Хотя я никого не видела. Ни звука, ни движения.

Но почему-то я была уверена, что это был он.

Так странно. Мой мучитель сам носит мне еду. Сам бинтует мне руки. Заботится о порезах, которые я получила в его доме. Бред какой-то. Абсурдный, извращённый, больной. Заботливый монстр. Как это вообще сочетается?

Не знаю, сколько я пролистала шортсов. За окном уже стемнело — густая чернота, в которой мерцали огни города где-то далеко внизу.

А потом я услышала стук.

Молотов стучится? Стучится в запертую дверь, которую сам же закрыл?

Я продолжила листать видео. Делая вид, что не слышу. Пусть стоит там.

Он вошёл. Услышала щелчок замка, скрип петель, потом звук отодвигаемого стула. Он сел за стол, где стоял поднос.

Я продолжила листать. На экране появился очередной смешной видос с котиком, который пытался поймать свой хвост и врезался в стену. Я хихикнула — громче, чем нужно. Демонстративно игнорируя его присутствие.

Молотов подошёл к кровати. Сел на край, матрас прогнулся под его весом. Слишком близко. Я чувствовала его присутствие всем телом, но продолжала смотреть в экран телефона, делая вид, что его нет.

— Эля.

Голос был тихим, почти мягким. Я не ответила. Продолжила листать — быстрее, нервнее, пальцем по экрану вверх, вверх, вверх.

— Ты не ела.

Констатация. Не вопрос, не упрёк. Просто факт.

Я огрызнулась, не поднимая глаз от телефона:

— Поем, только уйди.

И снова принялась листать ленту. Ещё быстрее. Видео мелькали, не задерживаясь. Я даже не видела, что там. Просто листала, лишь бы не смотреть на него.

Повисло тяжёлое молчание. Я чувствовала его взгляд на себе, долгий, изучающий. Потом он поднялся. Шаги к двери. Щелчок замка.

Он ушёл.

Я выдохнула. Опустила телефон на грудь и уставилась в потолок.

Мне действительно надо было поесть. Морить себя голодом — плохая идея. Глупая идея. Я же решила, что соберу себя по кусочкам, что смогу жить дальше. Выберусь из этого кошмара. А для этого нужны силы.

Физические. Моральные. Любые.

Поэтому отказываться от еды — идея дурацкая и саморазрушительная.

Я встала и подошла к столу.

На подносе стояла тарелка с пастой — с морепродуктами, в сливочном соусе, уже остывшая. Салат. Стакан сока. Всё аккуратно, красиво. Как в ресторане.

И ещё коробочка. Небольшая, плоская, обтянутая бархатом. С логотипом на крышке — золотым, изящным, узнаваемым.

Я взяла коробочку в руки, повертела. Это оказался какой-то известный, жутко дорогой бренд. Тот самый, мимо витрин которого я всегда проходила, даже не заглядывая внутрь, потому что ценники там начинались с моей месячной зарплаты.

Открывать не стала.

Он решил сделать подарок? Или это подачка за проведённую ночь? Намёк, что ему понравилось? Благодарность за то, что я ему «дала»? Оплата услуг?

Мне стало противно.

Я отодвинула коробочку в сторону, даже не открыв. К этому я не притронусь. Ни за что.

Зато съела всю еду. Пасту — до последней макаронины. Салат. Выпила сок. Быстро, механически, не особо чувствуя вкус. Просто загружая в себя калории, которые нужны были телу.

Закончив, я вернулась к кровати. Легла, натянула одеяло до подбородка. Выключила свет.

И уставилась в темноту, пытаясь заставить себя заснуть. Завтра. Завтра я подумаю, что делать дальше. Как выбираться. Как жить.

Но на завтра я так ничего и не придумала.

И послушно сидела в комнате, как та самая героиня-размазня, которую я всегда презирала. Ела еду, что он приносил. Не потому что хотела, а потому что надо было. Листала шортсы до одурения. Мне даже хватило сил посмотреть сериал — какой-то стандартный, с предсказуемым сюжетом, но он хоть как-то забивал время и мысли.

Прошло несколько дней. Сколько именно — три? четыре? — я уже сбилась со счёта. Время текло странно, вязко, без чётких границ. День сменялся ночью, ночь — днём. Всё сливалось в одну серую массу.

Молотов носил мне еду. Иногда заходил, садился, пытался заговорить. Я игнорировала. Листала телефон, смотрела в стену, молчала. Он уходил.

На моём столе появилось ещё несколько коробочек. Такие же бархатные, с логотипами дорогих брендов. Но их я даже не трогала. Они так и остались лежать на столе, покрываясь тонким слоем пыли. Мне было всё равно, что там внутри.

Через пару дней на столе вместе с едой появился букет цветов.

Я есть сразу не стала. Продолжала лежать на кровати, уткнувшись в телефон. К столу не подходила — назло, по привычке. Пусть постоит.

Но любопытство взяло своё. Или голод. Я поднялась и подошла.

И обомлела.

Это был букет ромашек. Больших, свежих, белоснежных. В перемешку с какой-то полевой травой — колосками и гипсофилой. Букет был большой и невероятно красивый. Простой, но от этого ещё более трогательный.

Мои любимые цветы.

Сердце сжалось так сильно, что больно стало дышать.

Я любила ромашки с детства. Обожала их простоту, их солнечную сердцевину, белые лепестки. Об этом знали только родители. Только они дарили мне такие букеты — на выступления, на день рождения, просто так. Мама всегда говорила: «Ромашки — это твои цветы, солнышко».

После их смерти мне больше никто не дарил ромашки.

Я смотрела на букет, и внутри всё переворачивалось. По-хорошему, его надо было разорвать в клочья. Разметать по комнате. Показать, что я думаю об этих попытках задобрить меня. Или просто оставить на столе — пусть завянут, сдохнут без воды. Назло.

Но я заметила, что цветочки чуть-чуть начали вянуть. Лепестки слегка поникли, листья потеряли упругость. Без воды им плохо. И я не выдержала.

Взяла пустую вазу, что стояла на полке. Тоже, кстати, пластиковая — даже это Молотов продумал. Налила воды. Поставила букет.

Почему-то стало жаль цветы, хоть они и от монстра.

Глупая сентиментальность. Слабость, которую я презирала в себе.

Я смотрела на эти ромашки и думала.

Ромашки — не самые популярные цветы у девушек. Не модные, не статусные. В большинстве цветочных их даже не держат — только розы, тюльпаны, лилии, пионы. Что-то помпезное, более эффектное.

Мне дарили цветы. Ухажёры были. И это всегда были другие цветы — красные розы, классика. Букеты «смотри, сколько я потратил». Букеты «я не знаю, что ты любишь, поэтому вот стандарт».

Никто из парней ни разу не подарил мне ромашки. Ни разу.

Почему?

Почему именно монстр, который сломал меня, подарил мне любимые цветы? Те самые, которые я обожала с детства? Как он узнал? Откуда? Совпадение?

Или он... искал информацию? Копался в моём прошлом? Но кто мог ему сказать, если знали только родители? А они мертвы.

Вопросы крутились в голове, не давая покоя. А букет стоял на столе — простой, солнечный, до боли родной. И я ненавидела его за то, что он заставил меня почувствовать хоть что-то, кроме пустоты и злости.

😢 Эля очень тяжело переносит то, что с ней случилось… Делитесь в комментариях своими мыслями и впечатлениями! Следующие главы от муда… ой, то есть Молотова.