Ангел за маской греха

Глава 18

Дмитрий Молотов

Что я наделал? Что. Я. Наделал.

Я смотрел на пятно на простыне — большое, неровное, темное даже на синем шёлке. Это была кровь. Без сомнений. Слишком много крови для того, чтобы списать на что-то другое.

Не веря в происходящее, я перевёл взгляд на неё. И меня пробило.

Ее ноги были в крови — размазанной по внутренней стороне бёдер, засыхающей тонкими дорожками. Лицо зареванное, глаза опухшие, красные, ресницы слиплись от слёз. Губы искусаны до крови, с трещинами в уголках. Она дрожала всем телом, сжавшись в комок у изголовья кровати.

Шок ударил в грудь, выбив воздух из лёгких.

Я видел много всего в своей жизни. Кровь, слёзы, боль — это не было для меня чем-то новым. Но это... это было другое. Совсем другое.

— Эля... — я не узнал свой голос. Слова застряли в горле, но я заставил себя продолжить: — Ты... девственница? Почему ты не...

Замолчал на полуслове.

Потому что она говорила. Несколько раз говорила. «Я девственница», «У меня никогда не было». Чётко и ясно. Я слышал эти слова. Но не поверил, не прислушался. Посмеялся даже. Какая девственница в стриптиз-клубе? Какая невинность у девчонки, которая соглашается на приватный танец с продолжением?

Я сам поставил на ней ярлык. Шлюха. Продажная. Такая же, как все остальные. Не удосужился проверить, узнать, послушать по-настоящему. Просто составил мнение, не дав ей шанса. И действовал исходя из этого мнения.

Идиот. Тупой, самоуверенный идиот.

А потом она взорвалась.

Закричала. Пронзительно, яростно, с такой болью в голосе, что у меня всё внутри сжалось. Я впервые видел такую истерику — настоящую, неконтролируемую, когда человек ломается окончательно.

В меня полетели часы. Я увернулся, они разбились о стену с громким треском. Потом пепельница. Снова мимо. Осколки посыпались на пол.

Я не знал, что делать. Как остановить это. Как исправить то, что натворил.

И самое страшное — я понимал, что это не исправить. Никак. Никогда. То, что я сделал с ней, было уже нельзя отменить, стереть, забрать обратно. Я уже понимал, что то, что произошло этой ночью, — самая большая ошибка в моей жизни.

Антикварную вазу она запустить в меня не успела. Я перехватил, схватил её руку, вырвал вазу. Потом схватил её саму.

Она царапалась, билась, кусалась. Влепила мне звонкую пощечину, так, что в ухе зазвенело. Расцарапала грудь ногтями — длинные красные полосы, из которых выступила кровь. Укусила плечо до боли, до синяка.

Но это было ничто по сравнению с тем, что я сделал с ней.

Я утащил её в душ. Включил воду — ледяную, обжигающую холодом. Душ показался мне единственным средством. И я не ошибся: она сразу начала успокаиваться. Хотя правда, пыталась разбить стеклянную дверцу душевой кабины. Ударила по ней ногой, сильно, от души. Хотела крушить дальше.

Перехватив её ногу за лодыжку, я прижал её к себе крепче. Она перестала трепыхаться. И только тихонько выла, жалобно, безнадёжно, как раненое животное.

И этот вой резал хлеще любого ножа. Острее, глубже, больнее. Потому что я знал — это я довёл её до такого состояния.

Сидя в душе на холодном кафеле с её дрожащим телом на руках, я прокручивал в голове всё — со вчерашнего вечера, с самого начала.

Как она боялась. Как сопротивлялась.

Я всё это принял за игру. За банальное выманивание денег, попытку поднять цену. «Делай вид, что не хочешь, чтобы заплатили больше» — классика жанра. Не поверил в её слова, что она не собиралась спать со мной. Решил, что врёт. Потому что все они врут.

Но всё её поведение говорило об этом. О страхе. О настоящем, животном ужасе.

Страх. Дрожь. Бледность. Попытки увернуться. Она всё это время боялась меня по-настоящему. А я не понял.

Хотя нет. Не так.

Я не хотел понимать. Мне было плевать.

Она только немного дерзила — слабо, неуверенно. Сопротивлялась вяло, без настоящей силы. Иногда были вспышки, как та пощёчина, или когда пыталась оттолкнуть. Но мне стоило только посмотреть на неё определённым образом, припугнуть, подойти ближе, и она переставала. Замирала. Сдавалась.

Ну конечно. Я же знаю, как работает страх.

Меня боятся. Боятся мудаки, которые задолжали. Боится прожжённая стерва Инга, хоть и делает вид, что это нет. Боятся те, кто знает, на что я способен.

И много ли усилий надо было приложить, чтобы подавить молодую девчонку? Испуганную, одну, без защиты?

Ответ очевидный: никаких.

Я сделал воду теплее. Струи продолжали литься на нас сверху, стекая по волосам, по спине. Эля почти перестала плакать. Лежала тихо, не издавая ни звука. Я только чувствовал её неровное, прерывистое дыхание.

И начал думать дальше. О самом моменте.

Я заметил, что она слишком узкая. Невозможно узкая. Входить было трудно, тело сопротивлялось. Услышал, как она пронзительно и надрывно кричит. Почувствовал, как она дёргается.

Я всё это заметил. Всё.

Но отмахнулся. «Кричит от удовольствия. Просто тесная». Удобное объяснение.

Не привык задумываться о чувствах людей. Мне плевать, что они там чувствуют. Интересны только близкие и то не все. Важно, что чувствую я. Остальные выполняют свою функцию — работают, обслуживают, развлекают. Поэтому удобно за них решить, что они чувствуют. Приписать им нужные эмоции. Так проще.

А я в тот момент был охвачен безумным желанием. Она сводила меня с ума каждым своим движением, каждым вздохом. Кожа под моими пальцами, изгиб спины, запах волос. Я не мог остановиться, не хотел останавливаться. Был уверен, что это крики удовольствия. Что ей нравится. Что она просто притворяется.

Хотя это были крики боли.

Теперь, думая об этом трезво, холодно, я понимал, как же всё было очевидно. Как я мог не понять? Крики. Слёзы. Сопротивление. Всё было на поверхности.

Но я эгоист. Сволочь. Привык брать то, что хочу, не спрашивая разрешения. Привык, что мир крутится вокруг меня и моих желаний. И в тот момент мне хотелось её больше, чем чего-либо. Поэтому я взял. Не задумываясь о цене.

А цена оказалась слишком высокой.

Эля окончательно успокоилась. Затихла, обмякла в моих руках. Я заметил, что вода на её ноги почти не попадала. Мы сидели так, что струи били в основном мне на спину и плечи. Я осторожно сместился, подставив её ноги под тёплую воду.

Смыл кровь. Медленно, аккуратно, следя, как красные разводы стекают по коже и исчезают в сливе. Доказательства моего преступления утекали в канализацию.

Я вынес её из душа. Посадил на столешницу возле раковины, придерживая за спину. Взял полотенце, начал вытирать.

Эля не сопротивлялась. Совсем. Даже когда я вытирал самые чувствительные места. Даже когда надевал на неё свой халат, просовывал руки в рукава, запахивал ткань, завязывал пояс.

Она просто сидела и смотрела в одну точку.

Взгляд был совершенно пустой. Не злой, не испуганный, не обиженный. Пустой. Как у разбитой куклы. Как у человека, внутри которого ничего не осталось.

И мне стало жутко не по себе.

Это было куда хуже той истерики. Гораздо хуже. Крики, слёзы, попытки ударить — это хоть какая-то жизнь. Это борьба. А это... это взгляд сломленного человека. Того, кто сдался окончательно.

И сломал её я.

Своими руками. Своим эгоизмом. Своей слепотой.

Я смотрел на этот пустой взгляд и понимал — я превратился в того самого монстра, которым меня всегда называли за спиной. Только раньше это было про бизнес, про жёсткость, про отсутствие сантиментов.

А теперь — в прямом смысле. Я стал чудовищем, которое ломает молодых невинных девочек. Насильником.

Я унёс её на кровать. Положил на спину, осторожно, стараясь не причинить боль. Но она поморщилась, лицо исказилось гримасой страдания. Повернулась на бок, подтянув колени к груди. Ей было больно. Очень больно.

Я не знал, что делать в таких случаях. Никогда не сталкивался. Все мои женщины были опытными. А это...

Спустился на кухню. Взял пакет со льдом из морозилки, завернул. Вернулся. Осторожно приложил к её животу. Она вздрогнула от холода, но не отстранилась. Как будто ей стало легче — дыхание выровнялось, напряжение в теле чуть спало.

И она заснула. Просто провалилась в сон, мгновенно, как от наркоза. Организм отключился, не выдержав стресса.

Оставив её в комнате, я спустился вниз. Зашёл в кладовку, где хранились спортивные снаряды. Взял алюминиевую биту, которую использовал для бейсбольных тренировок. Не самый популярный спорт в нашей стране, но мне нравилось. Помогало держать форму и выплескивать агрессию.

Ушёл в кабинет. Тот самый, куда я приводил девушек для приватных танцев с продолжением. Куда привёл и её.

Начал крушить.

Ломал сцену: бил битой по деревянному подиуму, расщепляя доски. Бил по шесту для танцев: снова и снова, со всей силы. Он не поддавался — проклятый хромированный столб, намертво закреплённый между полом и потолком. Но спустя множество ударов, когда руки уже онемели от отдачи, он оторвался. Сначала от пола — крепления не выдержали. Потом от потолка. Рухнул на пол с грохотом, оставив в потолке дыру.

Всю сцену я разрушил. Превратил в груду осколков бар. Даже шкаф, что стоял в углу — из массива дуба, — не пощадил. Бита вошла в дерево, расколов дверцы.

Устроив это разрушение, я понял, что этого мало. Я не выпустил пар. Ярость всё ещё кипела внутри — на себя, на свою слепоту, на своё чёртово эго.

Бросил биту. Начал бить кулаками по стене. Раз за разом. Штукатурка крошилась, кожа на костяшках лопалась, кровь размазывалась по обоям. Боль пронзала руки, но я не останавливался.

Я мог, конечно, пойти побить грушу в тренажёрном зале внизу. Там всё для этого было — боксёрские мешки, перчатки, защита. Правильное, безопасное выплёскивание агрессии.

Но я не заслуживал этого. Не заслуживал заботы о себе. Я должен был получить хоть какую-то боль. Хоть что-то, что напомнит, что я наделал.

Хотя эта боль всё равно была ничто по сравнению с её болью.

Раскрушив всё, что попалось под руку, я сел на пол среди обломков. Прислонился спиной к стене. Руки горели огнём — костяшки ободраны, кровь засыхала. Дыхание постепенно выравнивалось.

И я снова начал думать.

Как так вышло, что она ко мне поехала?

Ведь Эля точно раньше ни к кому не ездила. Она сама говорила. И это уже и так понятно, других доказательств не надо. Её поведение, её страх, её невинность — всё кричало об этом.

Инга сказала мне, что Эля — самая популярная стриптизёрша клубе. Хороший выбор, приносит много денег. Инга должна была с ней поговорить. Объяснить, что предстоит. Чётко, без недомолвок. Эля могла отказаться. В конце концов, никто её силой не тащил.

Почему же она поехала?

Потому что Эля не знала, что ей предстоит не просто танцевать. Она действительно думала, что это обычный приватный танец, только на дому. Что правила о неприкосновенности будут соблюдаться. Что максимум — богатый мужик посмотрит, как она крутится у шеста, и заплатит щедрые чаевые.

Наивная...

Инга ей ничего не сказала. Намеренно.

Злость вспыхнула с новой силой, горячая, обжигающая. На Ингу. Потому что она не захотела мне отказывать. Перечить. Предлагать кого-то другого. Я показал на Элю, и Инга как послушная собачка кивнула. Может, Эля и отказывалась. Но я знаю Ингу — она умеет убеждать, давить, манипулировать. Она заставила девчонку поехать.

Хотя она явно виновата меньше, чем я. Намного меньше.

Инга обманула. Недоговорила. Но я... я сделал то, что сделал. Выбор был за мной. Я мог остановиться в любой момент. Мог послушать. Мог поверить, но не стал.

С Ингой я разберусь. Позже, когда уляжется злость. Потому что сейчас я был готов её придушить, в прямом смысле. Руки чесались, желание причинить боль, наказать, стереть с лица земли было почти физическим.

Надо было остыть. Иначе я натворю ещё больше дерьма.

Но как Эля вообще оказалась в клубе? Балерина. С техникой, осанкой, растяжкой. Что её толкнуло туда?

Она что-то говорила о брате. Тогда, в кабинете управляющего клуба, когда я её туда утащил. Что-то про деньги, которые нужны ему. На что? На лечение? На операцию?

Отмахнулся. Мне было всё равно. Я был охвачен безумным желанием, и всё остальное не имело значения. Её жизнь, её проблемы, её причины — всё это было фоновым шумом, который я не удосужился услышать.

Я пока не знал, что мне делать. Как это исправить.

И главное — понимал, что это вообще не исправить. Нельзя вернуть невинность. Нельзя стереть травму. Нельзя отмотать время назад и сделать всё иначе.

Но мне нужно было о ней узнать. Всё. Кто она. Почему она там оказалась. Что за брат. Какие обстоятельства загнали балерину на сцену стриптиз-клуба.

Я достал телефон и набрал номер. Даже несмотря на то, что сейчас была глубокая ночь. Второй гудок, и трубку взяли.

— Да, Дмитрий Александрович, — голос Василия прозвучал чётко, деловито. Ни намека на сонливость. Мой помощник. Человек, который решал все вопросы, не задавая лишних. Эффективный, быстрый, молчаливый.

— Василий. Мне нужна информация. Полная. Элина Орлова. — Я сделал паузу. — Работает в моем клубе танцовщицей. Мне нужно всё — биография, семья, почему работает там, финансовое положение, долги, если есть. Всё, что найдёшь. К вечеру.

— Понял. Будет сделано.

— И ещё, — добавил я, прежде чем он повесил трубку. — Особое внимание на брата. У неё есть брат. Проблемы с ним, судя по всему. Выясни.

— Хорошо.

Он отключился без вопросов. Как всегда.

Я продолжал сидеть на полу среди обломков разрушенного кабинета. Руки болели. Голова раскалывалась. Внутри была пустота — выжженная, чёрная, больная.