Ангел за маской греха

Глава 19

Дмитрий Молотов

Этой ночью я так и не уснул.

Только сидел и курил. Много курил. Одну за одной, пачка закончилась к утру. Дурная привычка, которая со мной ещё с юности. Я бросил только тогда, когда начал встречаться с Аней. Она терпеть не могла запах табака, морщила нос и отворачивалась. Ради неё я смог.

А после её смерти снова начал. Ещё больше, чем раньше. И никак не могу бросить. Да и не хочу, если честно.

Даже не заметил, как наступило утро. Рассвет подкрался незаметно: сумерки сменились серым предутренним светом, потом розовым, потом жёлтым. За окном начали петь птицы.

Не заметил, как пришла Варвара Петровна.

Услышал только её тихие шаги в коридоре. Она работала поваром ещё при отце. Сейчас ей уже за пятьдесят, но она всё так же приходит каждое утро, готовит завтраки и обеды, следит за порядком на кухне.

Варвара Петровна была второй после матери женщиной, которую уважал отец. Он подбивал к ней клинья. Я помню, как он заигрывал, дарил подарки, делал комплименты. Но она отказала. Осталась верна своему мужу, хоть тот был простым рабочим и не мог дать ей и десятой доли того, что предлагал отец. Это его поразило. Поразило так, что он перестал домогаться и просто стал её уважать.

Для меня она тоже много значила. Когда мама умерла, именно Варвара Петровна чем-то её заменила. Не пыталась стать матерью, нет. Но была рядом. Кормила, выслушивала. Человек, который относился ко мне как к человеку, а не как к наследнику.

Мне не хотелось, чтобы она узнала, что вчера тут произошло.

Я вышел на кухню. Варвара Петровна уже хлопотала у плиты. Каштановые волосы с проседью собраны в аккуратный пучок, фартук повязан, на лице спокойное, доброе выражение.

— Доброе утро, Дмитрий Александрович, — она взглянула на меня и нахмурилась. — Вы совсем не спали? И руки... что с руками?

Я посмотрел на свои костяшки — распухшие, в ссадинах, кое-где запёкшаяся кровь.

— Всё в порядке, Варвара Петровна. Просто... тренировался, — соврал я.

Она не поверила. Я видел это по её взгляду. Но ничего не сказала. Просто кивнула.

Я попросил её приготовить побольше сразу — завтрак и обед. А затем велел не задерживаться и отправляться домой, оставив кухонные хлопоты на потом.

Варвара Петровна снова нахмурилась, внимательно посмотрев на меня. Поняла, что что-то не так. Но ничего не стала спрашивать. Молча кивнула и отвернулась к плите, начиная готовить.

Он была из тех редких людей, кто умел не лезть туда, куда не просят. И я был благодарен ей за это.

Перебинтовав сбитые руки эластичными бинтами — туго, чтобы держалось, — принялся готовить травяной чай для Эли.

Ромашка, мята, немного мелиссы. Успокаивающий сбор. Заварил, процедил, налил в кружку.

Как глупо. Но я не знал, что делать. Как подступиться к ней. Чай казался... безопасным вариантом. Нейтральным жестом заботы.

Я зашёл в спальню с кружкой в руках.

Эля ещё спала. Лежала на боку, прижав колени к груди, обхватив себя руками. Поза защиты. Поза человека, который пытается сделаться меньше, незаметнее, защититься от мира.

Я сел в кресло у окна. Смотрел на неё. На то, как она спит — дыхание неровное, лицо иногда морщится, словно ей снятся кошмары. Наверняка снятся. Из-за меня.

Прошло минут двадцать, может, больше. Она пошевелилась. Тихо простонала и села на кровати, медленно, осторожно, морщась от каждого движения. Я чуть не встал с кресла, но остановился — хотел остаться незаметным, просто наблюдать её пробуждение. И только когда она полностью очнулась, подняла голову и посмотрела в мою сторону, наши взгляды встретились. В её глазах вспыхнуло что-то острое, живое — узнавание, осознание.

Я встал с кресла. Подошёл. Протянул ей кружку с уже остывшим чаем.

— Травяной чай. Успокаивает.

Как глупо это прозвучало. Как жалко. Травяной чай после того, что я сделал.

Эля взяла кружку. Я почти выдохнул с облегчением.

А через несколько секунд чай полетел в меня. Её взгляд был не просто сердитым, это была чистая, выжигающая ненависть. Взгляд, который пронзает насквозь. Если бы взгляды могли убивать, я бы сдох на месте. И заслуженно.

Она была слишком слаба — рука дрогнула, бросок получился неточным. Жидкость попала мне на футболку, размазалась тёплым пятном по груди. Хотя я был уверен, что она хотела выплеснуть мне в лицо. Именно туда. Чтобы обжечь, причинить боль.

Следом полетела кружка. Я легко увернулся. Она пролетела мимо и разбилась, рассыпавшись осколками.

И я... обрадовался.

Странно, да. Ненормально. Но я был рад. Рад, что она злая. Что может сопротивляться. Что в ней ещё осталась эта ярость, эта способность бороться. Может быть, я не сломал её полностью. Может быть, внутри неё ещё что-то живое.

Пусть лучше она злится. Пусть ненавидит. Пусть швыряет в меня всё, что попадётся под руку.

Лишь бы не тот пустой взгляд. Лишь бы не та безжизненная кукла, которую я видел ночью.

Оставил её в комнате, пылающую злостью. Пошёл за едой. Варвара Петровна уже закончила и ушла, на столе стояли готовые блюда, накрытые крышками. Всё ещё тёплое.

Достал пластиковую посуду из шкафа. Пусть лучше летит в меня пластик, чем фарфор или стекло. Безопаснее, для неё в первую очередь. Разложил еду на поднос.

Зашёл в комнату Эли. Но не увидел её.

Кровать была пуста. А на полу у двери в ванную — кровь. Капли. Небольшая лужица.

Сердце ухнуло вниз.

Первая мысль была глупой, иррациональной: она перерезала себе вены. Я вспомнил тот пустой и безжизненный взгляд.

Я бросил поднос на стол, едва не расплескав всё. Метнулся в ванную.

Она стояла у раковины. Рыдала, тихо, безнадёжно, плечи сотрясались. Руки держала под струёй холодной воды. Кровь капала в раковину, окрашивая воду в розовый. Ладони были в крови, особенно правая.

Эля не посмотрела на меня. Продолжала стоять, уставившись в раковину, следя, как кровь стекает с пальцев и смешивается с водой, образуя розовые разводы. Слёзы капали туда же, растворяясь без следа.

Я спросил, что случилось, но она не ответила. Даже не шевельнулась. Продолжала стоять, как статуя, и рыдать.

Но я и сам всё понял. Поскользнулась на той самой луже от чая, который она швырнула в меня минут пять назад. Упала прямо на осколки той кружки. Руками вперёд, как и бывает при падении.

Я же не убрал. Не вытер пол, не подмёл осколки. Просто ушёл за едой, оставив эту ловушку. А она попалась.

Ещё одна рана. Ещё одна боль и снова из-за меня. Прямо или косвенно — какая разница? Результат один.

Я достал аптечку, обработал её руки. Затем унёс её обратно в комнату на руках. Не хватало ещё, чтобы она наступила на осколки.

Взял бинты. Правую замотал плотно. Левую тоже забинтовал, хотя там можно было и не делать этого — просто царапины. Но я наматывал виток за витком, превращая её ладони в огромные варежки. Так, чтобы она ничего толком делать не могла. Не размотала бы сама, даже если захочет — слишком туго, слишком много слоёв.

Я теперь боялся, что она что-то сделает с собой. Пустой взгляд, слёзы, покорность — всё это пугало. А бинты... это была какая-то иллюзия контроля. Иллюзия того, что я могу её защитить. Даже от неё самой.

Внезапно я заметил, что халат распахнулся. Грудь почти обнажена, бедро открыто. Я подавил неуместное желание, которое всколыхнулось внутри — низкое, животное, неправильное. Плотно запахнул халат, затянул пояс.

Колено она тоже повредила. Ссадина, кровь. Снова достал перекись, обработал. Она не дёрнулась, не поморщилась. Просто сидела и смотрела в потолок.

А когда я попытался её накормить — поднёс ложку с супом ко рту, — она отвернулась. Снова этот злобный взгляд, полный ненависти.

Я едва не закатил глаза. Упрямая.

Ведь она не ела вчера, я наблюдал за ней на ужине. Пара канапе за весь вечер, не больше. Тогда я подумал, что бережёт фигуру, как все эти девчонки. Плюнул на это, не придал значения. А она просто боялась. Нервничала так, что не могла есть.

И вот сейчас снова отказывается. После всего, что произошло, после травм и слёз, она всё ещё находит в себе силы сопротивляться.

И это радовало. Странно, да? Но радовало. Злость — это жизнь.

Пришлось припугнуть. Сказал, что если не будет есть — трахну снова.

Мерзость. Чистая мерзость.

Я чувствовал себя мерзавцем. Хотя как ещё должен чувствовать себя мерзавец? Именно так — отвратительно, мелко, жалко. Шантажировать травмированную девчонку сексом, чтобы она поела. Это новое дно, которого я достиг.

Она открыла рот. Поела. Медленно, неохотно, но поела.

И я кормил её с ложки, чувствуя, как внутри всё скручивается от отвращения к самому себе.

Эля улеглась обратно на кровать и снова уставилась в одну точку на стене. Пустой взгляд. Ни слёз, ни злости. Просто пустота.

Смогу ли я хоть как-то ей помочь? Или уже слишком поздно? Можно ли вообще исправить то, что нельзя отменить? Я не знал ответа. Впервые в жизни я не знал, что делать. Все мои деньги, связи, власть — всё это было бесполезно. Нельзя купить прощение. Нельзя заставить забыть.

Ещё вчера она сияла, хоть и боялась, хоть и дрожала, но в ней была жизнь. Огонь. А сейчас лежала с пустым взглядом, словно кто-то выключил в ней свет.

Глаза опухшие от слёз, синие круги под глазами. Губы потрескавшиеся. На шее — засосы, тёмные, почти фиолетовые. Метки, которые я оставил, не задумываясь. Уверен, на бёдрах их ещё больше. Синяки от пальцев, следы моих рук. Даже волосы будто потускнели, потеряли блеск, спутались.

Но даже в таком состоянии она была красивой. Невероятно красивой.

Ангел, которому вырвали крылья. Я вырвал.

Эля снова уснула. Провалилась в сон почти сразу, как только я забрал пустую миску.

Я начал думать. Действовать.

У меня сегодня не было намечено никаких дел. Встречи перенесены, звонки можно отложить. Никто не ждал меня в офисе. Я поехал в магазин. Сам. Хотя мог отправить Василия или кого-то ещё, они бы всё купили и привезли. Но я поехал сам. Зашёл в торговый центр, прошёлся по отделам. Купил самых обычных женских вещей.

Когда проходил мимо ювелирного, увидел кулон — небольшой, изящный, голубой камень в серебряной оправе. Топаз, кажется. Красивый, нежный.

Я представил его на её шее. Под цвет глаз, которые вчера смотрели на меня с ужасом, а сегодня были пусты. Купил.

Вернулся домой. Заглянул в комнату. Она спала. Беспробудно, но уже спокойнее. Дыхание ровное, лицо расслабленное. Без кошмаров, судя по всему.

Я решил, что она останется здесь. Так безопаснее.

В глубине души я понимал, что это эгоизм. Что я просто делаю, как мне удобно. Силком заставляю девчонку оставаться со мной, чтобы как-то исправить то, что натворил. Или хотя бы попытаться. Иллюзия контроля, иллюзия того, что я могу что-то изменить.

Но я убеждал себя, что это ради её безопасности. Что ей нужен уход. Что она в таком состоянии не справится одна. Что я должен за ней присмотреть. Ложь, которую я сам себе скармливал.

Я подготовил соседнюю комнату. Тоже сам. Снял ручки с окон отвёрткой, сложил в ящик. Убрал все предметы из стекла — вазы, рамки, декоративные безделушки. Керамику тоже. Всё, что можно разбить и использовать как оружие — против меня или против себя. Заменил посуду на пластиковую.

Превратил комнату в безопасную клетку. Мягкую тюрьму, где ей не будет грозить опасность.

Когда Эля проснулась, я увёл её в соседнюю комнату. Она шла покорно, не сопротивлялась. Я надеялся, она промолчит, просто примет. Но она всё-таки спросила. Тихо, с дрожью в голосе, но спросила. Что дальше.

Сказал, что остаётся здесь.

Увидел, как что-то в ней сломалось ещё больше. Глаза наполнились слезами, губы задрожали, но она сдержалась. Проморгалась. Не заплакала. Гордая. Упрямая. Даже разбитая вдребезги, она всё ещё держалась.

Эля, не спрашивай. Больше ничего не спрашивай. Просто прими.

Но она спросила. Почему.

И что мне было ей сказать? Правду? Что я боюсь отпустить её, потому что не знаю, что она сделает? Что мне нужно контролировать ситуацию, иначе я сойду с ума от неизвестности? Что это чистый эгоизм, прикрытый заботой?

Я напомнил ей жёстко и холодно. Как всегда делал, когда нужно было поставить на место. Что я решил, и этого достаточно. Без объяснений, без оправданий.

Увидел, как она вздрогнула. Словно я ударил её. И внутри что-то сжалось, противно и больно. Отвращение к самому себе накатило горячей, удушающей волной.

Я развернулся и пошёл за едой. Но она окликнула меня, голос злой, яростный. Потребовала развязать руки, чтобы позвонить.

Злость. Живая, горячая злость. И я снова обрадовался ей, как идиот.

Я вернулся. Встал рядом — слишком близко, нависая. По привычке. Запугать, подавить, заставить подчиниться. Старые методы, которые работали всегда.

Интересно, кому она собралась звонить? В полицию? Вряд ли она пойдёт туда. Да и я дал понять, что это бесполезно.

Смелость в её глазах испарилась мгновенно, уступив место страху. Я увидел, как она сглотнула, как напряглась.

Пауза затянулась. Я думал, кому ещё она может позвонить. И вспомнил — родители обычно первые, кому звонят в беде.

— Родителям? — спросил я.

Эля посмотрела на меня с такой яростью, что я почти отшатнулся. Сказала, что родители мертвы.

Удар. Я застыл, переваривая информацию. А потом вспомнил — она говорила об этом. Вчера. В кабинете управляющего. Она говорила про аварию. Про родителей. Про то, что нужны деньги для брата.

Я слышал всё это. Но не слушал. Пропустил мимо ушей, отмахнулся, как от чего-то незначительного. Потому что был занят другим — думал о том, когда снова увижу её без одежды. О том, как она будет стонать подо мной.

Всё, что она говорила, я пропускал мимо. Каждое слово, каждую деталь её жизни, каждую боль. Это было для меня фоновым шумом. Помехой на пути к желаемому. Потому что она была для меня не человеком, а объектом. Вещью, которую я купил на ночь.

И вот теперь каждое её слово всплывало в памяти. Как упрёк, как доказательство моей слепоты.

Я сходил за аптечкой. Не собирался оставлять доступ к лекарствам в её комнате, мало ли что ей взбредёт в голову. Перемотал ей руки, снова обе, хотя левую можно было не трогать. Но всё же оставил возможность шевелить пальцами, держать ложку.

Состояние Эли менялось каждую минуту. То вспышка злости — глаза горят, челюсть сжата. То пустота — взгляд стеклянный, отсутствующий. Непредсказуемая.

Есть ли вероятность, что она что-то сделает с собой?

Не знаю. Не могу понять. Обычно я хорошо читаю людей — это необходимый навык в моём деле. Но её... её я не могу прочитать. Слишком много всего намешано.

Я вышел из комнаты и закрыл дверь на ключ. В комнате нет ничего, чем можно причинить серьёзный вред. Я проверил дважды. Окна не открываются. Стекла и керамики нет. Только мягкое, безопасное, пластиковое.

Дал ей время переодеться. Минут двадцать, может, больше. Потом принёс поесть, поставил поднос на стол тихо, почти бесшумно.

Она даже не заметила моего прихода. Лежала на кровати, свернувшись калачиком, уткнувшись в телефон. Экран светился голубоватым светом, освещая её лицо. Смотрела какие-то видео. Листала, листала, листала. Бесконечная лента контента, которая заглушает мысли.

Вроде пока с собой кончать не собирается.

Я ушёл в свою спальню. Закрыл дверь за собой и сразу почувствовал, что мне здесь неприятно находиться. Воздух какой-то тяжёлый, давящий. Хотя всё уже убрано — ни разбитых часов, ни пепельницы, ни окровавленной простыни. Постель свежая, застелена чистым бельём. Пол вымыт. Никаких следов.

Но память о той ночи никуда не делась. Она въелась в стены, в мебель, в сам воздух. Я видел её везде — распластанную на кровати, рыдающую под душем, смотрящую на меня пустыми глазами.

Пусть. Пусть это въестся ещё глубже. Пусть каждый раз, заходя сюда, я буду помнить, каким мерзавцем оказался.

Её комната была по соседству. Через стену я слышал тихий звук видео — приглушённый, едва различимый, но достаточный. Контроль. Я знал, что она там, что она жива, что пока не делает ничего опасного, но она могла побыть одна, без моего присутствия.

Телефон завибрировал. Василий. Всё готово, информация на почте.

Я открыл ноутбук, закурил. Глубокая затяжка — дым обжёг лёгкие, горечью осел на языке. Зашёл в почту, нашёл письмо от Василия, кликнул.

Информации оказалось много. Слишком много. Обычно такие объёмные досье Василий присылает на криминальных авторитетов или бизнесменов с тёмным прошлым — людей, чьи жизни полны скелетов в шкафах. А тут... обычная девчонка.

Видео. Фотографии. Документы. Медицинские карты. Целая жизнь, аккуратно разложенная по папкам и файлам.

Я затянулся снова, выдохнул дым в потолок и начал смотреть.