Ангел за маской греха

Глава 23

Эля

Я собралась очень рано. Задолго до обеда, ещё когда солнце только начало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежно-розовые оттенки.

Я ожидала, что дверь снова будет заперта. Но нет. Комната больше не была тюрьмой. По крайней мере, сегодня.

Всё утро я просидела в огромной гостиной, которая казалась слишком безупречной, чтобы в ней сидеть. Смотрела в окно, на сад, где утреннее солнце высушивало вчерашний дождь.

Варвара Петровна периодически заходила то с чаем, то с бутербродами, которые я почти не трогала. Пыталась разговорить меня, спрашивала о чём-то — как спала, не холодно ли, не нужно ли чего. Я отвечала коротко, односложно, но не грубила. Она, кажется, понимала и не настаивала, только грустно качала головой и уходила, оставляя меня наедине с мыслями.

Молотов приехал ровно в два часа дня.

Я услышала звук мотора, хлопок двери машины. Молотов зашёл в дом с коробкой в руках и сразу протянул её мне.

Открыла. Внутри лежали новые черные кроссовки.

На мгновение я растерялась. Он и об этом подумал. А ведь я забыла, что в мокрых носках на кладбище не походишь, что нужна нормальная обувь.

Дорога прошла в молчании.

Я сидела на пассажирском сиденье, смотрела в окно, следила, как мелькают деревья, дома, люди на улицах. Обычная жизнь, которая продолжалась, пока я была взаперти. Мир не остановился. Он просто шёл дальше, без меня.

Вдруг я почувствовала, что ко мне возвращалась способность мыслить. Не просто существовать, плывя по течению, а думать. Анализировать. Задавать вопросы.

Что ему от меня нужно?

После той страшной ночи он больше ко мне не прикасался. Ни разу. Даже намёков никаких не было, если не считать тех угроз, которыми он заставлял меня есть. Но даже те, кажется, были пустыми. Он не собирался их выполнять. Я это чувствовала.

Может, ждёт, когда у меня всё «заживёт»? Когда я приду в себя физически и морально? Чтобы потом снова...

Тогда зачем вот это всё? Лечение Славика — огромные деньги, которые он отдал, не моргнув и глазом. Поездка на кладбище — согласие без вопросов, без условий. Забота — бинтование моих порезанных рук, смена повязок, мазь на раны. Еда, одежда, даже кроссовки.

Может, он чувствует вину? Пытается искупить то, что сделал?

Но тогда зачем он напоминает мне, для чего я в этом доме? Зачем запирает дверь? Зачем держит меня рядом с собой?

Непонятно. Всё было таким запутанным, противоречивым, нелогичным.

А спросить я не решалась. Боялась услышать ответ. Боялась, что он снова скажет что-то про долг, про отработку, про то, что я принадлежу ему. И тогда вся эта хрупкая иллюзия человечности, которую я пыталась в нём разглядеть, рассыплется в прах.

Мы подъехали.

Кладбище было тихим, почти пустынным в этот будний день. Высокие деревья, аккуратные дорожки, ряды памятников. Тишина, нарушаемая только пением птиц и шелестом листвы.

Молотов вышел из машины, обошёл её, открыл багажник.

Я подошла и обомлела.

Багажник был полностью заполнен. Множество саженцев в небольших контейнерах — цветы, маленькие кустарники, молодые хосты с широкими листьями. Ромашки, лаванда, что-то ещё, чего я даже не успела рассмотреть.

Он... он купил всё это для могил моих родителей?

Молотов протянул мне небольшую коробку, нетяжелую, но звенящую изнутри. Я открыла. Инструменты. Совочек, грабельки, перчатки, секатор.

Сам взял несколько контейнеров с цветами в руки.

— Всё сразу не взять, — сказал он, глядя на меня. — Веди. Потом вернёмся за остальным.

Я развернулась и пошла по знакомой дорожке, петляющей между рядами памятников. Ноги помнили путь: сворот налево, потом прямо, мимо старой берёзы. А он молча шёл следом, неся цветы в руках.

Мы дошли. Я остановилась перед двумя серыми гранитными памятниками, стоящими рядом. Мама и папа. Их лица смотрели на меня с фотографий счастливые и живые. Такими я их и запомнила.

Слёзы подступили мгновенно, обжигающей волной. Я быстро смахнула их рукавом, стараясь взять себя в руки, не разрыдаться здесь и сейчас.

Всё было заросшим. Трава, сорняки, какие-то кусты пробились сквозь гравий. Я приезжала сюда последний раз ещё ранней весной. Тогда всё было под снегом, можно было не видеть запустения.

Мне было тяжело находиться здесь одной, слишком тяжело.

Поначалу, сразу после похорон, мы с Лизой приезжали постоянно, каждую неделю, иногда чаще. Убирали, приносили цветы, сидели рядом на скамейке, разговаривали с ними. Но когда Лиза уехала за границу со Славой, я смогла приехать сюда только один раз. С тех пор — ни разу. Не было сил. Не было того, кто поддержал бы.

С весны меня здесь не было. Почти полгода. Но годовщину я пропустить не могла.

И сейчас я была рада — как бы странно это ни звучало — что здесь не одна. Пусть рядом и мой мучитель. Пусть монстр. Но не одна.

Сходив ещё несколько раз к машине и перенеся все саженцы, я надела перчатки и опустилась на колени. Начала полоть, расчищать заросшее пространство, выдирая сорняки с корнями.

— Правой старайся поменьше, — сказал Молотов негромко, стоя рядом.

Я кивнула, не поднимая глаз.

А я и так делала почти всё левой рукой. Порез на ладони уже покрылся тонкой корочкой, но любое движение, любое сжатие кисти отзывалось тупой ноющей болью. Особенно если пытаться что-то схватить или потянуть.

Молотов уже несколько дней не делал мне перевязок. Оставил только тюбик мази, которую я сама наносила на порезы дважды в день. Бинты больше были не нужны, царапины на левой ладони почти зажили, а правую я берегла.

Я думала, прикидывала, куда что посадить. Ромашки к маме — она их, как и я, любила. Лаванду к папе — он всегда говорил, что этот запах успокаивает. Кустарники по краям ограды. Сколько времени у меня на всё это уйдёт? Час? Два? Учитывая, что большую часть работы придётся делать одной рукой...

Потянувшись за инструментами, я подняла голову и обнаружила, что Молотова рядом нет.

Видимо, ушёл. Будет ждать меня в машине, пока я закончу.

Снова наклонилась к земле, выдирая очередной упрямый сорняк, чьи корни ушли глубоко.

Но через несколько минут послышались шаги. Тяжёлые, размеренные, приближающиеся по гравию.

Я обернулась.

Молотов шёл к могилам с большой металлической лейкой в одной руке полной воды, судя по тому, как напряжённо он её нёс, и садовой лопатой в другой. Настоящей, большой садовой лопатой, а не совочком.

Я замерла, держа в руках пучок вырванных сорняков, и просто смотрела на него, не в силах поверить.

Он только мельком глянул на меня, как будто ничего особенного не происходит, и прошёл к дальнему углу ограды. Воткнул лопату в землю и начал копать. Металл легко входил в утрамбованный грунт под его весом и силой.

Монстр... он собирается мне помогать?

Шок парализовал на мгновение.

Я просто сидела на коленях, не в силах оторвать взгляда, наблюдая, как он работает — снимает верхний слой дёрна, копает аккуратные ямки для саженцев, выбирает камни и отбрасывает их в сторону.

Кто ты? — хотелось закричать. — Кто ты на самом деле?

Но я не закричала. Вместо этого я молча вернулась к своей работе.

Мы работали слаженно, будто давно привыкли делать это вместе. Он копал ямки, я полола сорняки, освобождала саженцы от пластиковых коробок, стараясь не повредить корни. Хорошо, что все растения были с землёй на корнях, ведь лето не лучшее время для пересадки. Но так, с комом земли, был шанс, что всё приживётся.

Говорили односложно, только о деле — где копать, сколько лить, как лучше расположить. Никаких лишних слов. Но это была какая-то странная гармония, неожиданная и непонятная.

Когда мы закончили, я ещё стояла, не в силах уйти. Смотрела на преображённые могилы — ухоженные, с цветами, с зеленью. Такими, какими они должны быть.

Развернулась, посмотрела на оставшиеся саженцы в контейнерах. Их было ещё много, но садить было уже некуда.

Молотов проследил за моим взглядом.

— Оставь на дорожке, — сказал он спокойно. — Кто-нибудь подберёт. Здесь всегда нужны цветы.

Я кивнула, расставляя контейнеры у входа в ограду.

Он вытер руки о джинсы, отряхнул землю с лопаты.

— Можешь идти к машине. Или подожди меня здесь, — бросил коротко и пошёл вглубь кладбища, не оборачиваясь.

Мне не хотелось оставаться тут одной. Среди могил, в тишине, наедине с мыслями и болью.

Вместо этого я поплелась за ним, не зная даже, куда он идёт. Как привязанная. Как собака, которая не может отойти от хозяина.

От этой мысли стало мерзко. Но ноги продолжали идти следом.

Мы прошли совсем недалеко — несколько десятков метров по центральной аллее. Остановились у одной из могил.

Красивый памятник — белый мрамор, резная статуя ангела с опущенными крыльями. Всё ухожено до безупречности: ни единого сорняка, гравий выровнен, ограда покрашена. Даже цветы стояли свежие в огромной каменной вазе — белые розы, много.

С фотографии на памятнике смотрела молодая красивая девушка. Тёмные волосы, карие глаза, нежная улыбка.

Анна Молотова. Жена.

Даты под именем — она прожила всего двадцать пять лет.

Молотов стоял неподвижно, глядя на фотографию. Лицо каменное, непроницаемое, но в глазах... в глазах была боль. Такая глубокая, что я почувствовала её даже на расстоянии.

Он сунул руку в карман джинсов, достал помятую пачку сигарет. Вытащил одну. Потом заметил меня, стоящую в стороне, молчаливую. Глянул. И положил сигарету обратно в пачку.

Не знаю, зачем я это сказала. Слова сорвались с губ раньше, чем я успела их обдумать, остановить, проглотить обратно.

— Мне жаль.

Зачем? Зачем я это сказала ему — монстру, насильнику, тому, кто сломал меня? Вдруг он разозлится? Вдруг решит, что я лезу не в своё дело?

Но вместо ярости или холода на его лице появилось что-то другое. Он грустно улыбнулся — не той жёсткой полуулыбкой, что я видела раньше, а настоящей, печальной, пропитанной болью.

— У Ани всегда было слабое здоровье, — начал он тихо, глядя на фотографию. — С детства. Но она была... живой. Яркой. Не хотела сидеть дома, беречь себя. Хотела жить полной жизнью, пока может.

Он замолчал на мгновение, сглотнул.

— Мы поехали в отпуск. Я предлагал ей Европу — Италию, Францию, Швейцарию. Комфортно, безопасно, хорошая медицина рядом на всякий случай. Но Аня мечтала об Африке. О настоящем сафари по саванне. Видеть львов, слонов, закаты над бескрайними равнинами. Она так загорелась этой идеей, что я не смог отказать. — Его голос дрогнул, стал глуше. — Мы провели там две недели. Она была счастлива. По-настоящему счастлива. Смеялась, фотографировала всё подряд, не могла налюбоваться.

Пауза затянулась. Я не решалась даже пошевелиться.

— Уже когда мы вернулись, она заболела. Сначала думали — просто простуда, акклиматизация. Но температура не спадала. Потом начались судороги, кровоизлияния. — Он сжал челюсти, в скулах заходили желваки. — Лихорадка Денге. Смертность — один процент. Один чёртов процент. Но она... она попала именно в него. Лучшие врачи, лучшие клиники — ничего не помогло. Через неделю её не стало.

Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом.

Я стояла молча, не зная, что сказать. Что можно сказать после такого? «Мне жаль» — уже прозвучало, и это было пусто, бессмысленно. Никакие слова не вернут человека, не залечат такую рану.

Удивляло другое — почему он мне это рассказывает? Зачем? Мы не друзья. Мы даже не знакомые. Он — мой мучитель, я — его жертва. Какое мне дело до его мёртвой жены?

Но почему-то было дело. Странно, неправильно интересно.

Монстр, оказывается, любил. По-настоящему любил. Это точно была любовь — я слышала это в каждом слове, видела в его глазах, в том, как он смотрел на фотографию. Не привязанность, не привычка, не собственничество. Любовь. Та самая, настоящая, о которой пишут в книгах.

Значит, он способен на это чувство. Значит, внутри монстра был человек. Или был когда-то, до того как его жена умерла.

И это делало его... другим. Но не оправдывало. Никогда не оправдает.

Я постояла ещё немного, борясь с непонятным порывом. Потом, не понимая сама, что делаю, развернулась и быстро пошла обратно к могилам родителей.

Взяла оставшиеся цветы, схватила маленькую лопатку, лейку и вернулась к могиле Анны.

Возле ограды была узкая полоса голой земли, ухоженной, но пустой. Я опустилась на колени, не обращая внимания на холод и влажность, которые тут же пропитали штаны. Выкопала несколько неглубоких ямок, быстро и торопливо, будто боялась передумать. Аккуратно высадила цветы. Примяла землю вокруг. Полила водой из лейки.

Я не смотрела на Молотова. Но чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, пристальный, ошеломлённый.

Зачем я это делаю?

Не знаю. Не понимаю. Жалею его? Сочувствую? Или просто не могу оставить цветы без дела, когда есть пустая земля?

А может, это какой-то больной инстинкт — заботиться о том, кто держит меня в плену? Задабривать мучителя? Искать его одобрения?

Я почувствовала себя полной дурой. Сажаю цветы на могиле жены монстра, который изнасиловал меня. Как низко я пала? Где моё достоинство?

— Спасибо, — услышала я его голос. Тихий. Хриплый. Полный какой-то невыразимой благодарности.

Я не ответила. Просто встала, отряхнула колени и пошла к машине, не оборачиваясь.

Дорогу обратно мы провели в молчании.

Абсолютном, плотном, давящем. Я смотрела в окно, следя за мелькающими пейзажами, но не видела их на самом деле. Мысли крутились в голове бешеным вихрем.

Всё было так странно. Так непонятно. Так не укладывалось ни в какие рамки.

Скажи мне кто-то ещё пару месяцев назад, что я спокойно сяду в машину монстра, который изнасиловал меня, чтобы поехать к нему домой после того, как мы совместно сажали цветы на могилах моих родителей и его жены, — я бы не поверила. Ни за что. Это было за гранью любой реальности, за пределами здравого смысла.

Да, я была ему благодарна. За Славика — безмерно, бесконечно благодарна. За помощь сегодня — тоже. Но...

Но я себя убеждала, что ненавижу его. Должна ненавидеть. Обязана ненавидеть.

Это правильно. Это нормально. Это единственная адекватная реакция на то, что он со мной сделал.

По-другому быть не должно. Не может.

Но почему тогда я его не оттолкнула, когда он меня поцеловал? Почему посадила цветы на могиле его жены, сама, по собственной воле, без принуждения? Почему, слушая его рассказ об Ане, я чувствовала не злорадство, не равнодушие, а что-то похожее на сочувствие? На понимание?

Что со мной не так?

Когда мы вернулись, я молча вышла из машины и направилась в дом. Сразу направилась в свою безликую комнату, но, поднимаясь по лестнице, услышала его голос:

— Эля.

Я остановилась. Обернулась. Он стоял внизу, у подножия лестницы, глядя на меня снизу вверх.

— Сходишь со мной в театр? — спросил он. Не приказал, не потребовал. Именно спросил.

Я ошарашенно уставилась на него, не понимая, что происходит. Театр? Он что, серьёзно? Зачем? Почему? Это ловушка? Игра? Издёвка?

— Считай это... благодарностью, — добавил он, встретившись со мной взглядом. — За лечение брата.

Театр. Он приглашает меня в театр. Как на свидание. Как будто между нами что-то нормальное, человеческое.

Абсурд. Полный, законченный абсурд.