Ангел за маской греха

Глава 24

Дмитрий Молотов

Я стоял и смотрел на могилу жены.

Аня меня отпустила ещё тогда, когда лежала в больнице. Когда уже понимала, что может не выжить, хоть я и твердил ей обратное, обещал, что всё будет хорошо, что ее лечат лучшие врачи, что она поправится.

Она взяла с меня обещание. Слабыми пальцами сжала мою руку и заставила пообещать, что я буду жить дальше. Не замкнусь в себе. Снова женюсь. У меня будут дети. Что я не превращу свою жизнь в памятник ей.

Я обещал. Соврал, глядя ей в глаза. Потому что не мог отказать. Не мог забрать у неё эту последнюю надежду на то, что я буду счастлив.

Но я всё равно цеплялся. К каждой женщине, к которой испытывал хоть малейший интерес, я бессознательно примерял мерку Ани. Сравнивал. И все оказывались не такими. Не достаточно умными, не достаточно тёплыми, не достаточно живыми. Всегда чего-то не хватало.

Пора, Дима. Пора уже её отпустить.

Четыре года — достаточный срок для траура. Пора жить дальше, как я обещал. Перестать искать её тень в каждой женщине. Позволить себе чувствовать что-то к кому-то другому.

Надо же, какое странное совпадение. Могилы родителей Эли и Ани находились на одном кладбище. Буквально в двадцати метрах друг от друга. Два горя, две трагедии так близко друг к другу.

По привычке я потянулся в карман за сигаретами. Пальцы нащупали знакомую пачку, вытащили одну.

В этот момент я заметил, что Эля стоит рядом.

Она зачем-то пошла за мной. Не осталась у могил родителей, не пошла к машине. Последовала следом, как привязанная. Стояла в нескольких шагах, молчаливая, потерянная, глядя на памятник Ани.

Это было неправильно. Она должна была убегать. Кричать. Звать на помощь. Хотя бы пытаться сбежать. Мы на кладбище, здесь люди, можно закричать, попросить о помощи, позвонить в полицию.

Но она даже не пыталась. Стояла рядом со мной, и даже не думала бежать.

Стокгольмский синдром? Или просто сломалась окончательно?

С тех пор как я оплатил лечение её брата и устроил перевод в другую клинику к лучшему нейрохирургу, она хоть немного ожила. Стала поднимать на меня глаза. Какая-то часть её вернулась — живая, думающая, чувствующая. Не вся, но хоть что-то.

Где-то в глубине души жило эгоистичное чувство — я был рад, что хоть так могу загладить свою вину. Спасти жизнь её брата, раз уже сломал её собственную.

Но чувство вины все равно жгло меня изнутри. Не становилось меньше с каждым днём, наоборот, росло, разъедало, не давало спать по ночам.

Я даже обратился к своему знакомому в этой стране, который работал в надзорных органах. Попросил устроить проверку той клиники, где лечили мальчика. Внезапную, тщательную, придирчивую, такую, чтобы им потом неповадно было так выжимать деньги из отчаявшихся людей, тянуть с лечением, обманывать.

С каких пор я стал борцом за справедливость? С каких пор, правда? С каких пор мне стало не всё равно на чужие судьбы?

А потом Эля сказала мне «спасибо».

Что-то внутри сорвалось, когда она посмотрела на меня этими живыми глазами и произнесла это слово. Не пустыми, мёртвыми, какими они были все эти дни.

Меня тянуло к ней. Непреодолимо, иррационально. Хотелось прикоснуться — не так, как в ту ночь, которую я проклинал каждый день. По-другому. Показать, что я могу быть другим. Что я не только чудовище.

Я поцеловал её.

Она не ударила, не оттолкнула. Замерла, но позволила. И в эту секунду что-то вспыхнуло внутри — глупая, безумная надежда. Что, может быть, не всё потеряно. Что между нами возможно хоть что-то, кроме ненависти и страха.

Но потом она произнесла те слова, которые были хуже пощёчины. Я понял, насколько глупо и эгоистично было на что-то надеяться.

Через несколько минут я заметил, что Эля ушла. Пошла куда-то в глубину, между рядами памятников.

Может, всё-таки решила сбежать? И это было бы правильно.

Я уже несколько дней не запирал её дверь. Намеренно оставлял открытой. Ждал, что она попытается уйти, выскользнуть, позвать на помощь.

Но она не пыталась. Даже не пробовала.

Где-то в глубине души я был рад, что она рядом. Эгоистично, подло рад. Потому что не хотел её отпускать. Не был готов отказаться от её присутствия.

Но это было неправильно. Я не имел права держать её как пленницу.

Я так и стоял у могилы Ани, глядя на белый мрамор, на фотографию жены.

Эля вернулась в могиле. Опустилась на колени возле ограды и начала сажать цветы.

Шок сковал меня на месте. Зачем? Зачем она это делает?

Неужели она настолько добрая? Или настолько сломленная, что уже не отличает, кому помогает?

Или... или она просто человек. Настоящий, живой человек, который не может пройти мимо пустой земли, когда в руках цветы.

Уже в машине, когда мы ехали обратно в тишине, я твёрдо решил — её нужно отпустить.

Глупо надеяться на что-то. Может, она меня когда-нибудь и простит — через годы, когда боль притупится. Но разве это что-то меняет?

Она оказалась слишком хрупкой. Не борется, не сопротивляется, покорно сидит взаперти. Это неправильно. Нужно вернуть её к прежней жизни — к балету, к друзьям, к нормальному миру.

Сегодня на могилах, когда мы работали вместе, она разговаривала. Немного, односложно, но говорила. Спрашивала про удобрения, про полив, про то, куда лучше посадить кустарники. Была живой.

Ей нужно выйти куда-то. Не просто на улицу, а в мир, к людям, к жизни.

Внутри меня шла война.

С одной стороны — эгоистичное, низкое желание держать её рядом. Не отпускать. Видеть каждый день, слышать её за стеной, знать, что она здесь, в нескольких метрах. Прикасаться хотя бы изредка, случайно. Быть рядом, даже если она ненавидит каждую секунду этой близости. Мне было хорошо от её присутствия, и плевать, что ей от этого плохо. Чистый, неприкрытый эгоизм.

С другой — понимание, что это неправильно. Что я не имею права. Что каждый день, проведённый здесь, ломает её сильнее. Что нужно отпустить, вернуть к нормальной жизни, пока ещё не поздно.

И тут родилась идея. Компромисс между моим эгоизмом и остатками совести.

Я выведу её за пределы за дома, в мир, к людям. Но ещё побуду с ней. Совсем немного. Последний раз, прежде чем отпущу навсегда.

Мы сходим в театр. Один раз.

Ей точно нравится театр — родители работали там, она выросла за кулисами, среди костюмов и декораций, под звуки оркестра. Это её мир. Может быть, он вернёт её к себе. Напомнит, кем она была.

Один вечер в театре. Один последний вечер.

А потом я сделаю правильную вещь — отпущу её. Исчезну из её жизни так же внезапно, как в неё ворвался.

Дорогие читательницы!

Я, как всегда, напоминаю: не забудьте поставить звездочки, если еще не сделали этого, оцените главы, пишите комментарии — так приятно видеть ваши отклики! И подписывайтесь, если еще не подписались.

Ваша поддержка — лучшее вдохновение! 📖