Ангел за маской греха

Глава 27

Эля

Я вернулась в свою комнату. Правда, комната теперь уже не запиралась — дверь оставалась открытой, и я могла свободно ходить по дому. Никто меня не останавливал, не спрашивал, куда я иду. Я общалась с Варварой Петровной. Она готовила мне что-то лёгкое, полезное, всегда спрашивала, как я себя чувствую. Иногда я выходила на улицу, гуляла по территории, дышала свежим воздухом, пыталась привести мысли в порядок.

Каждый день я ездила на капельницы. И каждый раз Молотов ездил со мной. Даже если у него были какие-то дела, встречи, звонки — он всегда находил время, приезжал за мной и мы вместе ехали в клинику. Сидел в кабинете, пока мне ставили капельницу, молча читал что-то в телефоне или просто смотрел в окно. Но всегда был рядом.

Постепенно я начала приходить к мысли, что мне больше не стоит его бояться. Он не будет меня заставлять «отрабатывать» долг. Он мог бы это сделать уже много раз — возможностей было предостаточно. Но он не прикасался ко мне. Никаких намёков, никаких двусмысленных взглядов или слов. Я только сейчас начала это осознавать. Да, он держал меня при себе, не отпускал домой, но ни о каком сексе речи не было. Он просто заботился — искренне интересовался моим самочувствием, следил, чтобы я принимала лекарства.

Мне даже пришла в голову мысль, что он сожалеет о том, что совершил. Иначе я не могла объяснить его поведение. Я наконец-то могла мыслить более здраво. Больше не было той пустоты, в которой я просто существовала последние недели, когда мысли вообще не формировались, а я просто плыла по течению. Могла строить планы, решать, что делать дальше.

Я даже начала думать о том, чтобы попросить его отпустить меня домой. Но что-то подсказывало мне, что он не отпустит, и уже не из-за долга. Он опасался за меня, это было очевидно. Я видела, как он напрягается, когда я выхожу из дома, замечала те мгновения, когда он смотрел на меня с каким-то тяжёлым выражением, думая, что я не вижу. Телохранитель в машине, который теперь всегда сопровождал нас. Всё это кричало об одном — он боялся, что меня снова попытаются убить.

А я как раз перестала бояться. Логика была простой и очевидной: меня убивать некому. У меня никогда не было врагов, не было людей, которые желали бы мне смерти. Убить пытались Молотова — у такого человека наверняка полно конкурентов, тех, кому он перешёл дорогу или кого подставил в бизнесе. Убийцы просто оказались недостаточно умными и перепутали стаканы. Мне не повезло, вот и всё. Получалось, что из-за Молотова я чуть не умерла, но именно благодаря Молотову осталась жива. Не повези он меня сразу к своему врачу, не среагируй так быстро — я бы просто не выжила.

После той единственной истерики в больнице, когда я ревела и обвиняла его, я больше не переживала. Вообще. Ни разу. Как будто выплакала всё за один раз, и на этом эмоции закончились. Это удивляло меня саму — я ожидала, что буду бояться, нервничать, вздрагивать от каждого звука. Но вместо этого чувствовала только спокойствие. Наверное, все потрясения последнего времени притупили способность остро реагировать. Я просто приняла случившееся как очередной факт и продолжала жить дальше.

Я даже стала разговаривать с Молотовым.

Сначала это были короткие, осторожные фразы — «как себя чувствуешь», «нужно что-нибудь». Потом чуть больше. Он спрашивал про Славика — как он, есть ли какие-то новости. Я отвечала односложно, но без той злости, что была раньше. Говорила, что мы с Лизой созваниваемся каждый день, что Славе становится лучше, что у него уже началась реабилитация. Он кивал, слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы.

Естественно, Лизе про попытку моего убийства я не рассказала.

Однажды вечером, когда Варвара Петровна уже ушла, я сидела на диване в гостиной и включила какую-то комедию, потому что хотелось чего-то лёгкого, не требующего размышлений. Французская картина, абсурдная, с дурацкими шутками и нелепыми ситуациями. Я даже не особо вникала в сюжет, просто смотрела, позволяя себе расслабиться.

Молотов вошёл в гостиную, остановился в дверях, посмотрел на экран. Я ждала, что он уйдёт — как обычно, когда заходил проверить, всё ли в порядке. Но вместо этого он подошёл и сел рядом. Не вплотную, оставив между нами приличное расстояние, но всё равно рядом. Я напряглась, не зная, что это значит, но он просто откинулся на спинку дивана и уставился в экран.

Мы молчали. На экране главный герой пытался спрятать от жены огромный торт, который случайно заказал на двадцать персон вместо двух, и в процессе умудрился застрять в шкафу. Ситуация была настолько идиотской, что я невольно усмехнулась.

Молотов тоже хмыкнул, тихо, почти незаметно.

Я покосилась на него. Он смотрел на экран с лёгкой усмешкой, и это было так странно, так непривычно — видеть его не напряжённым, не собранным, не холодным. Просто человеком, который смотрит глупую комедию.

Следующая сцена была ещё смешнее — герой вывалился из шкафа прямо на праздничный стол, и торт оказался размазан по всей кухне. Я негромко рассмеялась. Молотов усмехнулся шире, покачал головой.

— Идиот, — пробормотал он, глядя на экран.

— Полный, — согласилась я, и сама удивилась тому, как легко это прозвучало.

Мы досмотрели фильм до конца. Смеялись — не всегда одновременно, иногда один из нас хихикал, когда другой оставался серьёзным, но это было... нормально. Обычно. Как будто мы не были теми, кем были ещё недавно — его пленницей и её тюремщиком. Как будто между нами не было всего того ужаса, боли, страха и ярости. Как будто мы просто два человека, которые вместе смотрят кино.

Когда титры поползли вверх, он поднялся, кивнул мне и ушёл. Не сказал ни слова, но я почувствовала, что что-то изменилось. Какая-то невидимая стена между нами чуть-чуть треснула.

После этого мы стали общаться чаще. Не то чтобы много, но мы уже не находились в той напряжённой тишине, что была раньше.

Как-то раз я сидела в беседке, а Зевс подбежал ко мне с мячом в зубах и бросил его к моим ногам, требовательно глядя снизу вверх. Я кинула мяч, он помчался за ним, а Молотов, который как раз вышел на улицу, остановился и посмотрел на нас.

— Можешь бросать дальше, — сказал он. — Он любит побегать.

Я кинула ещё раз, Зевс радостно залаял и ринулся вперёд. Молотов подошёл ближе, присел рядом с псом, когда тот вернулся, и похлопал его по боку.

— Смотри, — сказал он и поднял руку. — Зевс, сидеть.

Пёс мгновенно сел, не сводя с него внимательного взгляда.

— Лежать.

Зевс лёг, вытянув передние лапы.

— Голос.

Громкий, чёткий лай.

Молотов достал из кармана что-то, видимо, заранее припасённое лакомство, и протянул псу. Зевс схватил его, довольно завиляв хвостом.

— Ты сам его дрессировал? — спросила я, наблюдая за ними.

— Сам, — кивнул он. — С самого детства. Он умный, быстро схватывает. Вот, смотри.

Он показал ещё несколько команд — «рядом», «апорт», «фас» на воображаемого противника, и Зевс выполнял каждую с удивительной точностью. Было видно, что между ними настоящая связь — пёс смотрел на Молотова с обожанием, а тот, несмотря на всю свою холодность с людьми, с собакой был мягким, внимательным.

— Он слушается только тебя? — спросила я.

— В основном. Но может и других, если доверяет. Ты ему нравишься, — добавил он, глядя, как Зевс снова подбежал ко мне с мячом. — Он не всех подпускает так близко.

Мы ещё какое-то время играли с Зевсом вместе. Я кидала мяч, Молотов давал команды, пёс носился между нами, счастливый и довольный. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне хорошо. Спокойно, легко. Что я не напрягаюсь, не жду подвоха, не боюсь. Просто нахожусь рядом с этим человеком, который ещё недавно казался мне чудовищем, и чувствую себя... нормально.

Это было странно и пугающе. Но я не стала об этом думать, просто приняла как факт и продолжила играть с собакой.

Так прошло ещё несколько дней. Мне сделали предпоследнюю капельницу. Молотов отвёз меня домой, как обычно проводил до порога, коротко кивнул и уехал — сказал, что у него встреча. Я осталась одна и почувствовала, как внутри что-то окончательно устоялось, оформилось в чёткое решение.

Последняя капельница, и я попрошусь домой. Он должен меня отпустить. Курс лечения закончится, я буду здорова, и оснований держать меня здесь больше не будет. Да, возможно он боится за меня, но я не могу вечно прятаться в его доме. Мне нужно вернуться к своей жизни. К нормальности.

С этими мыслями я прошла на кухню. Варвара Петровна как раз заканчивала что-то готовить — накрывала кастрюлю крышкой, вытирала руки о полотенце.

— Эля, я убегаю, — сказала она, снимая фартук. — У внука день рождения. Ужин на плите, только разогреть.

Она торопливо собралась и ушла, оставив меня в тишине большого дома.

Я вышла на террасу. День выдался на удивление приятным — солнце светило ярко, но не обжигало, не было той удушающей жары, от которой хочется спрятаться в тень. Лёгкий ветерок приносил прохладу, воздух был чистым и свежим. Идеальная погода, чтобы просто посидеть на солнце, почитать книгу. Без надзора Молотова, без его напряжённого взгляда, без ощущения, что за мной постоянно следят.

Взяв книгу, я устроилась в шезлонге. Уже начинало вечереть — солнце клонилось к горизонту, но всё ещё грело. Я подумала, что неплохо было бы получить свою дозу витамина D, позагорать немного. Организм после заточения явно нуждался в солнце.

Шорт у меня не было, да я бы, честно говоря, и не отважилась их надеть в доме Молотова. Но сейчас его не было. И Варвары Петровны тоже. Я была одна.

Я огляделась, словно проверяя, точно ли никого нет, и решилась — просто закатала футболку повыше, почти под грудь, открыв живот и бока. Если Молотов вернётся раньше времени, я быстро опущу её обратно. Ничего страшного.

Откинувшись на спинку шезлонга, раскрыла книгу и погрузилась в чтение, наслаждаясь теплом на коже и редким ощущением свободы.

Книга меня затянула, поэтому шорох я заметила не сразу. Сначала это был какой-то далёкий звук, неотчётливый, который я просто проигнорировала. Потом он стал ближе — шаги по траве, неровные, тяжёлые. Я подняла глаза от книги и замерла.

Ко мне направлялся какой-то парень. Его пошатывало — он делал шаг, потом слегка заносило в сторону, потом снова выравнивался. Судя по всему, он был пьян. Я быстро огляделась, оценивая ситуацию. Уйти в дом я не успею — он уже слишком близко, он меня видел. Вставать и убегать? Это только привлечёт больше внимания.

Сердце забилось быстрее. Парень подошёл ближе, и я смогла разглядеть его лицо. Внутри что-то ёкнуло — я его знаю. Видела раньше. На том вечере, на который Молотов заставил меня пойти. Он разговаривал с Молотовым, и между ними витало что-то тяжёлое, неприятное. Я тогда чётко уловила — они друг друга недолюбливают. Может, даже ненавидят.

Он остановился рядом с моим шезлонгом и окинул меня медленно, сверху вниз, таким сальным, липким взглядом, от которого захотелось съёжиться. Я вдруг вспомнила, что футболка у меня закатана, что живот открыт, и резко дёрнула ткань вниз, прикрываясь.

— Ух ты, — протянул он. Язык у него заплетался, слова выходили нечёткими, размазанными. — Я, конечно, знал, что братец со шлюшкой спутался, но чтобы к себе домой привёл — это что-то новенькое... — Он присвистнул, покачав головой. — Дима, Димочка, куда ты катишься.

Братец? У Молотова есть брат? Это его брат?

Мозг лихорадочно пытался это переварить. Молотов никогда не упоминал о брате. Но теперь, когда я присмотрелась, сходство было очевидным — те же черты лица, тот же разрез глаз, даже голос звучал похоже, хотя этот говорил совсем по-другому, развязно и грубо, без той холодной сдержанности, что была у Молотова.

Я встала, отложив книгу. Наверное, должна была испугаться — я была одна, он пьян и явно настроен недружелюбно. Но злость пришла первой, заглушив страх. Горячая, резкая злость на его взгляд, на его слова, на то, что он вообще смеет так со мной разговаривать. Странно, но он не подавлял меня, как Молотов. От него не исходило той тяжёлой, давящей силы, перед которой хотелось отступить.

— Убирайся, сейчас же.

Он сделал шаг ближе.

— О, смотрите-ка, какая смелая, — протянул он с ухмылкой, окидывая меня взглядом. — Да я тебя прекрасно знаю, детка. Рыжая Эльза. Я ходил на твои танцы, между прочим, и не раз. Видел тебя голой, так что можешь не прикрываться. — Он хмыкнул. — Рыжий цвет волос тебе больше идет, кстати. Что, решила поскромнее выглядеть для братца?

Стало неприятно, липко и мерзко. Да, я танцевала в клубе, но никогда не спала с клиентами. Но кого это волновало? Большинству всё равно — не видят разницы. Стриптизёрша значит шлюха, без вариантов. И теперь это будет тянуться за мной всегда. Прячься не прячься — всё равно найдутся те, кто узнает, ткнёт носом и ещё грязи добавит от себя.

О том, что он много раз видел меня без одежды, я старалась не думать — это было тогда, в другой жизни. Я не собиралась это терпеть. Кто он вообще такой, чтобы меня оскорблять?

— Вали отсюда, — бросила я резко. — Сейчас же. Или у тебя будут проблемы.

Он расхохотался. Громко, противно, сгибаясь пополам от смеха.

— Ты серьёзно думаешь, что мой братец за тебя заступится? — выдохнул он. — Что примчится на белом коне и спасёт свою стриптизёршу?

Отсмеявшись, он выпрямился, покачнулся и продолжил, уже серьёзнее:

— Поверь, дорогая, мой братик относится к шлюхам именно как к шлюхам. Я вообще удивлён, что он после Ани опустился до стриптизёрши. Обычно такие у него на один раз — переспал, расплатился и выставил за дверь к утру. Ты что, вообразила себя особенной? Думаешь, он тебя здесь держит, потому что влюбился? Что будет содержать, как жену?

Я резко развернулась и пошла к дому. От его слов было гадко, как будто он размазал по мне что-то грязное. Пусть Молотов сам с ним разбирается, когда вернётся. Я просто хотела уйти и запереться в доме.

Но он схватил меня за футболку и резко дёрнул на себя.

Ткань затрещала. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и оказалась в его объятиях. Меня обдало таким густым перегаром, что чуть не стошнило.

— Да погоди ты, — выдохнул он мне в лицо, крепко прижимая к себе. — Я вообще-то к братцу пришёл, но тут такая удача. Помоги мне отомстить, а?

Я попыталась оттолкнуть его, упёрлась руками ему в грудь.

— Пусти! — крикнула я, извиваясь.

Он только крепче сжал меня в объятиях. Рука скользнула вниз, легла на ягодицу, сжала и ущипнула. Меня окатило волной такого омерзения, будто на кожу вылили что-то склизкое, от чего хотелось содрать с себя одежду и смыть всё это кипятком.

— Ты знаешь, — протянул он, наклоняясь ближе, — что Дима увёл у меня девушку? Прямо из-под носа. Женился на ней. А я её, между прочим, любил. — Он хмыкнул, его дыхание обжигало мне щёку. — Конечно, Аня и ты — это небо и земля. Она была настоящей леди, ну а ты… ты понимаешь. Но братик так разозлится, когда узнает, что я к тебе прикоснулся. Вот это будет месть.

Я начала вырываться сильнее, дёргаться, пытаясь освободиться, но он держал крепко. Несмотря на алкоголь, сила в нём было много, и против неё мои попытки освободиться казались жалкими.

— Да успокойся ты, — усмехнулся он, не отпуская. — Я заплачу больше, чем братец. Ты ведь всё равно за бабки трахаешься, так какая разница с кем?

Я резко изогнулась, вывернулась из его хватки и, собрав все силы, ударила коленом между ног. Жёстко, со всей злостью, что накопилась за эти минуты.

Он охнул, руки ослабли, лицо исказилось от боли. Я вырвалась и побежала, не оглядываясь, сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

Несмотря на страх и омерзение, мысли оставались на удивление ясными. Бежать в дом — плохая идея. Я могу не успеть запереть дверь, а за закрытыми дверями мне точно никто не поможет.

Зевс. Надо добежать до Зевса. Молотов, когда уезжал, всегда привязывал его на длинную цепь возле будки. Мне только добежать до зоны досягаемости цепи, и Зевс, я была уверена, не даст меня в обиду.

Я побежала к будке, на ходу схватила кочергу, что торчала из мангала. Будка уже была видна, Зевс заметил неладное — выскочил из своего укрытия и залился яростным лаем. Цепь натянулась, он рвался вперёд, но не мог добежать.

Не успела. Мне оставалось буквально метров пять, когда пьяный брат Молотова догнал меня, схватил за футболку и буквально отшвырнул назад. Я упала, больно ударившись ягодицами о землю, боль пронзила спину, выбила дыхание на секунду.

Но я была зла. Зла настолько, что боль мгновенно отступила. Я собиралась бороться.

Я тут же вскочила на ноги и со всей силы зарядила ему кочергой. Попала по лицу — металл рассёк кожу, брызнула кровь. Он отшатнулся с криком, но я не остановилась. Удар по руке, которую он выставил, пытаясь защититься. То ли удар был таким сильным, то ли он был слишком пьян, но он не устоял на ногах и упал. Я нанесла ещё несколько ударов — по груди, по плечу, не разбирая, куда попадаю. На его футболке расплывались пятна крови и сажи от кочерги.

Кочерга взметнулась вверх для ещё одного удара. Я целилась прямо в голову, но он резко перекатился в сторону — слишком быстро и неожиданно для пьяного. Я поняла это слишком поздно. Его рука метнулась вперёд, схватила меня за лодыжку и рванула на себя.

Я потеряла равновесие. Падение было жёстким, на бок, больно, кочерга едва не выскользнула из пальцев. Я попыталась снова ударить, размахнулась изо всех сил, но он успел перехватить металл на лету, вырвал кочергу одним резким движением и швырнул в сторону. Она отлетела слишком далеко, чтобы я успела дотянуться.

Он навалился на меня сверху, придавил всем своим весом так, что показалось, рёбра вот-вот треснут. Я брыкалась, царапала его лицо, шею, всё, до чего могла дотянуться, но он был тяжёлым, сильным, и моё сопротивление его не останавливало. Я набрала полную грудь воздуха и заорала так громко, как только могла:

— ПОМОГИТЕ!

Его ладонь тут же жестко впечаталась мне в рот, пальцы впились в щёки до боли. Я попыталась укусить, но он только сильнее надавил, еще сильнее наваливаясь мне на грудь и выдавливая остатки воздуха из лёгких. Дышать стало почти невозможно — воздух не проходил, в горле застрял ком паники. Я колотила его по спине кулаками, по бокам, но ему было всё нипочём, будто я просто слегка похлопывала его.

А он тем временем возился со шнурками моих штанов — дёргал, пытался развязать одной рукой, и сквозь тяжёлое, прерывистое дыхание приговаривал:

— Вот Димка-то в ярость придёт... Как разозлится... Ох, как он взбесится...

Штаны были мне велики — я всегда затягивала шнурки туго, на два плотных узла, чтобы не сползали. Ему никак не удавалось их развязать — пьяные пальцы не слушались, скользили, путались в ткани. Он рычал от злости, дёргал сильнее, а я продолжала брыкаться, извиваться под ним, пытаясь хоть как-то сбросить его.

Бесполезно. Его вес прижимал меня к земле намертво, не давая пошевелиться. Слёзы текли по вискам, горячие, беспомощные, размазываясь по лицу.

Зевс заливался диким лаем, таким яростным, какого я от него никогда не слышала. Цепь гремела, натягивалась до предела, пёс рвался вперёд, скулил, лаял не переставая. Я молила про себя, чтобы хоть кто-то услышал. Кто угодно. Или чтобы Зевс смог сорваться с цепи, разорвать её, добежать. Потому что ещё одно изнасилование я просто не переживу.