Ангел за маской греха

Глава 30

Эля

Молотов должен был заехать за мной после обеда и отвезти на последнюю капельницу. И сегодня я не просто поеду на процедуру и вернусь обратно. Сегодня я попрошу отвезти меня домой.

Я уже репетировала в голове, как скажу ему это. Спокойно и уверенно. Он должен меня отпустить. Просто обязан. У него не осталось оснований держать меня здесь.

Возможно, это мой последний день в этой комнате.

Мысль была странной. Она пугала и одновременно приносила облегчение. Я медленно обвела взглядом пространство вокруг. Забирать с собой я ничего не собиралась. Только свое: ключи от квартиры, банковскую карточку, на которой едва ли осталось хоть что-то, и телефон. Я пришла сюда ни с чем. И уйду так же.

Его подарки так и лежали на столе, где он их оставил. Нетронутые, всё ещё в упаковке. Я ни разу не посмотрела, что внутри. Не хотела и не собиралась. Что бы там ни было, это не имело значения. Я не хотела брать от него ничего, кроме того, что он мне должен — свободу.

Сегодня был идеальный для возвращения домой. Несостоявшегося убийцу поймали. Его показания записали под протокол. Полиция всё оформила, увезла его в больницу под конвоем. Все угрозы нейтрализованы. Больше нет никаких причин держать меня здесь. Последняя капельница, и всё. После неё я скажу ему. Попрошу отвезти меня домой. Мы поговорим в машине, я все объясню. Он поймёт. Он просто обязан понять.

При мысли о вчерашнем меня передёрнуло. Воспоминания были слишком свежими, слишком чёткими, будто это случилось час назад, а не вчера. Андрей на мне — тяжёлый, пьяный, липкий. Его руки на моём теле. Его вес, выдавливающий воздух из лёгких. Невозможность вздохнуть, закричать, вырваться. А потом Молотов с пистолетом в руке, с лицом, искажённым яростью, с пальцем на спусковом крючке. Этот взгляд, в котором не было ничего человеческого.

Слишком много в этом доме произошло со мной плохого. Слишком много боли, страха и ужаса. Я не могла здесь оставаться. Не хотела. Каждый угол напоминал мне о чём-то, от чего хотелось убежать и никогда не возвращаться.

Хотя...

Я не оттолкнула его вчера. Когда всё закончилось, когда он подошёл ко мне и обнял. Я позволила ему держать себя, гладить по волосам, утешать. И это было странно. Потому что в тот момент мне было не страшно. Совсем. Наоборот — спокойно. Правильно. Как будто в его объятиях я могла выдохнуть, отпустить весь ужас и просто быть.

Потом он сделал мне травяной чай. Принёс в комнату сам, поставил на тумбочку, тихо сказал, что это успокоит, поможет уснуть. Я смотрела на дымящуюся чашку и невольно вспомнила, как выплеснула в него содержимое чашки. Тогда я была в отчаянии, готовая на всё, лишь бы причинить ему боль. А сейчас... я просто взяла чашку и выпила. Медленно, маленькими осторожными глотками, чувствуя, как горячая жидкость с травяным привкусом разливается теплом по телу, успокаивает дрожь в руках.

И чай действительно помог. Я уснула почти сразу — глубоко, без кошмаров, без пробуждений посреди ночи с бешено колотящимся сердцем и мокрой от пота спиной.

Но это ничего не меняло. Мне нужно было домой, к своей жизни.

Когда Молотов приехал, я с удивлением обнаружила, что за рулем его машины сидит его водитель-телохранитель. Значит, мы поедем втроем.

Это было странно. Мне казалось, что Молотов предпочитает сам водить машину и не любит лишнее общество на своей личной территории. Автомобиль явно входил в эту категорию. Так почему сегодня за рулем телохранитель? Несостоявшегося убийцу же поймали. Угроза устранена. Разве теперь не время вернуться к обычной жизни, без телохранителей и водителей? Или он что-то поменял? Решил теперь всегда ездить с охраной?

Мое сердце тоскливо сжалось. Я так тщательно всё планировала — как попрошу его отвезти меня домой, как объясню, что больше нет причин меня держать. Разговор в машине казался идеальным вариантом: нейтральная территория, он за рулем, я рядом, спокойная беседа по дороге. Но с телохранителем впереди никакого разговора не получится. Молотов не станет обсуждать личное при свидетелях. Да и я не хочу.

Ладно. Значит, поговорю с ним в больнице. В палате, пока ставят капельницу. Там мы всегда оставались вдвоем — медсестра приходила только установить систему и тут же исчезала. Полчаса наедине. Этого хватит, чтобы всё сказать.

В больнице всё было как обычно. Мы зашли в знакомую палату, я села в кресло, медсестра быстро и привычно поставила капельницу, проверила, что всё в порядке и ушла. Молотов устроился в кресле напротив, достал телефон.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Надо просто сказать. Открыть рот и произнести слова. Что тут сложного? Обычная просьба, обычный разговор. Но язык словно прилип к нёбу, и я все никак не могла собраться с духом.

Как мне к нему обратиться?

В мыслях он по-прежнему был Молотовым. Не Димой, не Дмитрием. В этот момент я с удивлением поняла — «монстр» исчез. Просто взял и растворился где-то на задворках сознания, будто его никогда там не было. Когда это случилось? Вчера? Позавчера? Или ещё раньше, а я только сейчас заметила? Странное чувство — обнаружить, что в голове что-то изменилось без твоего ведома, само собой.

Так как же его назвать?

Дмитрий? Слишком официально, холодно, как будто я обращаюсь к незнакомцу в офисе. Дима? Ещё хуже — слишком тепло, слишком по-свойски, как будто между нами что-то есть. Что-то личное. Андрей сразу стал просто Андреем без всяких внутренних метаний. Обычный человек с обычным именем. А здесь каждый вариант казался неправильным, неуместным, чужим.

В итоге я решила вообще никак его не называть. Просто сказать, без обращения.

Я прокашлялась. Резко, громче, чем собиралась.

Он оторвался от телефона. Поднял на меня взгляд.

— Отвези меня домой после капельницы.

Слова вышли ровнее, чем я боялась. Почти спокойно, без дрожи, без мольбы. Просто просьба. Или требование. Я сама не поняла.

Он смотрел на меня молча. Секунда, другая, третья. Лицо как маска — абсолютно непроницаемое, без единой эмоции. Я пыталась найти хоть что-то в этом взгляде: злость, раздражение, сомнение. Хоть намёк на то, что творится у него в голове. Но ничего. Пустота. Он просто смотрел, и от этого молчаливого взгляда становилось тяжелее дышать, будто воздух в палате сгустился и давил на грудь.

А потом он коротко произнёс:

— Нет.

Внутри что-то оборвалось. Резко, болезненно, будто натянутая струна лопнула и ударила по самому больному месту. Слово повисло между нами — короткое, жёсткое, окончательное. Я не могла пошевелиться. Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к нёбу, а сердце забилось так бешено, что я физически ощущала каждый удар где-то в горле.

— Почему?

Голос не слушался. Сорвался, дрогнул, превратился в жалкий полушёпот. Я ненавидела себя за это. За эту слабость, за дрожь в голосе, за то, что не смогла спросить твёрдо и требовательно.

Молотов молчал. Сидел напротив, смотрел на меня тем же непроницаемым взглядом, в котором невозможно было прочитать ничего. Секунды растягивались, превращались в мучительную вечность. Тишина давила на уши, на виски, на всё тело сразу.

А потом он заговорил — медленно, тщательно подбирая слова, будто боялся сказать лишнее:

— Я не думаю, что это был Андрей. Да, он покушался на меня раньше и не раз. Но покушение на тебя... — Он замолчал на мгновение, и что-то промелькнуло в его глазах. Что-то тревожное. — Это был кто-то другой.

Мир качнулся.

— Да какая, к чёрту, разница?! — Голос сорвался на крик. Я не сдержалась. Вся выдержка, всё спокойствие, которое я так старательно собирала по кусочкам, разлетелось в одно мгновение. — Это тебя пытались убить! Не меня — тебя! И рядом с тобой мне грозит в тысячу раз большая опасность, чем где-либо ещё! Если бы не ты, ничего этого вообще бы не случилось! Ничего!

Его лицо дрогнуло. Едва заметно — мышца на скуле дёрнулась, губы сжались плотнее. Он медленно выдохнул, и когда заговорил снова, голос стал другим. Мягче. Почти... сожалеющим.

— Нет, Эля. Ты останешься со мной.

Это всё ещё Молотов. Мой Монстр. Нельзя забывать об этом ни на секунду.

Все мои заготовки, все тщательно продуманные аргументы, весь идеальный план разговора — всё разлетелось в пыль. Я так готовилась. Так верила, что всё получится. Что он отпустит меня, потому что больше нет причин держать. Андрея поймали. Угроза нейтрализована. Логика была на моей стороне. Здравый смысл был на моей стороне. Я была так чертовски уверена, что он поймёт, согласится, просто отвезёт домой, и всё закончится.

А теперь... теперь всё рухнуло. Полностью. Я сидела с иглой в вене и смотрела на человека, который только что перечеркнул все мои надежды одним коротким словом.

Слёзы жгли где-то за веками, горячие, предательские, подступали всё ближе. Вместе с ними поднималась злость — жгучая, едкая, та самая злость, которая заставляет кричать, швыряться вещами, разбивать что-то об стену. Я стиснула зубы так сильно, что челюсти заболели. Ни за что. Ни единой слезинки.

— Отрабатывать долг, так ведь?

Голос прозвучал глухо, ровно, почти безжизненно. Будто я говорила не о себе, а о ком-то постороннем.

— Я тебе должна. За Славика, за его лечение, — Я сделала паузу, сглотнула ком в горле, который никак не хотел проходить. — И, видимо, до конца своей жизни так и не расплачусь.

Взгляд сам собой соскользнул в сторону, на капельницу. Жидкость медленно, методично капала в трубку. Кап. Кап. Кап. Один удар. Два. Три. Я считала капли, чтобы не смотреть на него. Чтобы не видеть выражение его лица.

— Я действительно благодарна тебе за Славика, — сказала я тише, почти шёпотом. — Знаешь...

Усмешка вышла кривой, горькой, совсем не похожей на улыбку.

— Если бы мне кто-то раньше сказал, через что мне придётся пройти, чтобы Славик смог нормально ходить, чтобы он получил лечение, шанс на нормальную жизнь... — Голос дрогнул, но я продолжила. — Я бы снова пошла на всё это. Без колебаний. Я не жалею о том, что случилось. Но я ненавижу этот дом. Я ненавижу...

Слова застряли где-то в горле, отказались выходить дальше. Я замолчала, уставившись в одну точку.

— Меня, — закончил он за меня.

Голос прозвучал тихо, осторожно. Почти как вопрос, на который он боялся услышать ответ.

Я промолчала.

Потому что не знала, что ответить. Ненавидела ли я его? Вопрос казался простым, но ответ... ответ где-то потерялся. Я должна была ненавидеть. По всем законам логики, морали, элементарного здравого смысла — должна была. После всего, что он сделал, после того, через что заставил меня пройти. Но когда я пыталась нащупать внутри эту ненависть, докопаться до неё, найти хоть искру того жгучего чувства — там была пустота. Ни ненависти, ни отвращения, ни даже злости. Что-то другое. Что-то сложное, запутанное, чему я не могла подобрать название и не хотела.

— Скажи уже, чего ты от меня хочешь, — выдохнула я устало и обессиленно. — Просто объясни. Я хочу нормальной жизни. Обычной, понимаешь? Мне в сентябре на учёбу возвращаться. У меня там друзья, занятия, жизнь, в конце концов. Я не могу вечно сидеть здесь взаперти, как... как...

Пленница. Слово крутилось на языке, готовое сорваться, но я не произнесла его вслух. Оно повисло в воздухе невидимым грузом.

— Мы можем переехать, — сказал он спокойно, будто предлагал что-то совершенно обыденное. — На учёбу вернёшься.

Я моргнула. Уставилась на него, не веря услышанному.

— Что? — Голос прозвучал глухо. — И что дальше? Ты будешь стоять над душой на лекциях? Сидеть за соседней партой и записывать конспекты? Провожать меня в туалет между занятиями? Проверять, с кем я разговариваю в коридоре?

— Эля...

— Так что теперь?! — голос снова сорвался на крик, стал пронзительным, неконтролируемым. — Ты всю оставшуюся жизнь будешь держать меня рядом с собой? Как собственность? Как вещь?! — Я задыхалась от собственных слов, от ярости, которая распирала грудь. — Отпусти меня! Просто отпусти! Я хочу домой, ты понимаешь?! Домой!

Он не двигался. Сидел напротив, смотрел на меня тяжёлым, неотрывным взглядом — таким пристальным, что я физически ощущала его вес. В этом взгляде не было ни сомнения, ни капли колебания. Только холодная решимость.

Тонкая грань между контролем и хаосом, которую я так старательно удерживала, треснула и рассыпалась. Я смотрела на него, и в глазах жгло — от слёз, от злости, от отчаяния. Ярость поднималась волной, захлёстывала с головой, лишала способности думать.

Вот она. Та самая ненависть, которую я не могла найти минуту назад. Оказывается, она всё это время была здесь — просто ждала нужного момента, чтобы вырваться наружу.

В этот момент — именно в этот конкретный момент — я его ненавидела. Всем существом. Всей душой. За то, что он не слушает, не слышит, не понимает. За то, что решает за меня. За то, что держит меня здесь, будто я не человек, а его чёртова собственность.

Слова вырвались сами — резкие, злые, сказанные на одном дыхании:

— Ненавижу тебя.

Может, это была правда. Может, ложь. А может — просто сиюминутная вспышка, рождённая отчаянием и бессилием. Но в ту секунду я верила каждой букве.

Он не ответил.

Просто долго смотрел. Лицо всё такое же непроницаемое, как маска, но... что-то промелькнуло в глазах. Что-то тёмное, опасное. Мне вдруг показалось — нет, я почувствовала — что за этим ледяным спокойствием бушует буря. Настоящая, разрушительная буря, которую он еле сдерживает.

Страх кольнул где-то в груди, острый и внезапный. Это же Молотов. Монстр. Человек, который взял меня силой, поставив на мне клеймо шлюхи и не дав даже шанса объясниться. Человек, который держал пистолет у виска Андрея с таким выражением лица, будто готов был нажать на курок без единого сожаления. Который способен на всё. И я только что сказала ему...

Но он просто встал, развернулся и вышел из палаты.

Я осталась одна. Взгляд сам собой скользнул на капельницу. Прозрачная жидкость стекала в трубку — ещё половина бутылки. Может, чуть больше. Минут двадцать, не меньше. Двадцать минут наедине с собственными мыслями и этой удушающей тишиной.

Всё пошло не так. Совершенно не так, как я планировала. План, на который я так рассчитывала, разлетелся вдребезги при первом же столкновении с реальностью.

Злость клокотала внутри, горячая и удушающая, будто кипящая вода. Руки дрожали, я сжала их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Хотелось что-то разбить, швырнуть об стену, закричать так громко, чтобы вся эта чертова палата содрогнулась.

А потом пришла мысль — я сбегу.

Он же не держит меня на цепи, не запирает дверь на ключ круглые сутки. У меня есть ноги, телефон, дом. Я просто уеду, когда его не будет рядом, сяду в такси и уеду. Он вернёт меня обратно? Отлично, я снова сбегу. И ещё раз. И столько раз, сколько потребуется, пока ему это не надоест, пока он не поймёт, что я не собираюсь сдаваться и покорно сидеть у него дома.

Мысль грела изнутри, давала хоть какую-то иллюзию контроля над собственной жизнью.

Дверь открылась. Он вернулся. Бросил на меня короткий, нечитаемый взгляд и опустился в кресло напротив.

От него несло сигаретами вперемешку с резкой ментоловой свежестью. Значит, курил. Причём много, судя по запаху.

Я смотрела в потолок, считала трещины на побелке, он уткнулся в телефон. Капельница закончилась быстрее, чем я ожидала. Медсестра зашла, сняла иглу одним отработанным движением, заклеила место прокола пластырем и выскользнула за дверь с дежурной улыбкой.

Мы пошли к выходу молча, и он держался слишком близко, почти впритык, будто боялся, что я сейчас рвану куда-то прямо посреди больничного коридора. Глупо. Сейчас это бессмысленно. Вот когда он уедет на работу — тогда другое дело.

На улице солнце ударило в глаза ослепительной вспышкой, воздух был тёплым и душным, пропитанным городской пылью. Здание больницы тянулось вдоль дороги — длинное, серое, безликое. Машина стояла метрах в десяти, на небольшой парковке у въезда.

Когда мы были уже почти у машины, у меня зазвонил телефон. Незнакомый номер высветился на экране — длинный, с каким-то странным международным кодом. Я машинально остановилась и взяла трубку, поднеся её к уху.

Голос робота — механический, бесцветный, абсолютно безэмоциональный — начал монотонно тараторить что-то про выгодные кредиты и специальные условия только для меня. Молотов остановился в паре шагов, развернулся ко мне и замер, молча ожидая и не сводя с меня тяжёлого взгляда.

Я уже поднесла палец к экрану, чтобы сбросить этот бесполезный звонок, когда резкий, оглушительный хлопок разорвал тишину. Что-то просвистело в воздухе настолько близко к голове, что я физически ощутила это движение — будто раскалённая струя воздуха полоснула по виску, обожгла кожу. От неожиданности пальцы разжались сами собой, без моей воли, телефон выскользнул из руки и с глухим стуком рухнул на асфальт. Экран покрылся паутиной трещин.

Молотов рванул меня за руку с такой силой, что я едва не потеряла равновесие и не упала. Он развернул меня к себе одним резким движением, прикрыл собой, заслонил своим телом так, что я оказалась полностью за его спиной. Раздался ещё один выстрел, а следом, почти без паузы, второй.

Всё происходящее превратилось в хаотичную мешанину звуков и движений, которые я не могла разобрать. Я не понимала, что происходит, не могла сообразить, откуда стреляют, кто стреляет и почему именно сейчас. Молотов резко дёрнулся всем телом, будто кто-то с размаху толкнул его в спину. Но он не отпустил меня, не отстранился. Наоборот, оттеснил к стене здания и буквально прижал меня своим весом, закрывая собой полностью, не оставляя ни единого просвета.

Я слышала крики вокруг, чьи-то далёкие и испуганные голоса, но не видела ничего за его широкой спиной. Только чувствовала, как его дыхание стало тяжёлым и неровным, как напряглось всё тело под рубашкой.

А потом он начал заваливаться на меня.

Медленно и тяжело, будто ноги перестали его держать. Я инстинктивно подставила руки, подхватила его под мышки, изо всех сил пытаясь удержать, чтобы он не рухнул всем весом на твёрдый асфальт. Ноги подкашивались под его тяжестью, руки дрожали от напряжения и страха. Кое-как, с огромным трудом мне удалось его опустить, не дать просто упасть, а именно опустить, придерживая голову, чтобы он не ударился о землю.

Когда он оказался на спине, я увидела свои руки. Они были полностью в крови. Тёмно-красной, липкой, горячей. Я не сразу поняла, откуда её столько, а потом увидела, как она вытекает из-под его спины, растекается по асфальту тёмной лужей, которая становилась всё больше с каждой секундой.

Его дыхание было тяжёлым и прерывистым, грудь вздымалась неровно, с каким-то хрипом. Крови было слишком много, она продолжала течь, не останавливаясь, впитываясь в асфальт.

Молотов посмотрел на меня. Глаза были мутными, затуманенными болью, но взгляд оставался ясным и осознанным. Губы шевельнулись, и он прошептал так тихо, что я едва расслышала:

— Прости меня... за всё.