Ангел за маской греха

Глава 31

Эля

Мы сидели в зоне ожидания уже два часа.

Всё произошло очень быстро. Его почти сразу положили на носилки, врачи действовали слаженно, без суеты, но с какой-то пугающей срочностью. Потом повезли обратно через те самые двери, из которых мы вышли буквально минуту назад, и сразу в операционную. Я только успела увидеть, как носилки скрылись за поворотом коридора.

Степан — я наконец-то узнала имя водителя-телохранителя — принёс кофе из автомата. Протянул пластиковый стаканчик, и я его тихо поблагодарила.

Он вообще не отходил от меня теперь ни на шаг. Даже когда я ушла в туалет, чтобы отмыть руки, он молча пошёл следом и ждал у двери. Я стояла над раковиной, смотрела на свои ладони под струёй ледяной воды. На моих руках было много крови. Слишком много. Она стекала розовыми ручейками в раковину, окрашивала воду, не желая смываться полностью.

Я сделала глоток кофе. Горячая жидкость обожгла рот, горечь разлилась по языку, но этот ожог был ничем по сравнению с тем, что разъедало изнутри.

Меня жгли мои последние слова. Те два слова, что я бросила ему в палате, не сдержавшись.

«Ненавижу тебя».

Эти слова вгрызлись в сознание, не давали покоя, прокручивались снова и снова, как заезженная пластинка. Я сказала ему это. А потом он закрыл меня собой. Принял пули на себя. И теперь лежал на операционном столе, истекая кровью, а последнее, что услышал от меня, была моя ненависть.

Что, если он умрёт с этими словами? Что, если последнее, что он запомнит обо мне, будет моя злость, мой крик, моё... враньё? Потому что я сама не знала, правда ли это была. Ненавидела ли я его на самом деле или просто хотела причинить боль, отомстить за то, что он не отпускает меня?

Перед глазами мельтешил мужчина, который приехал, кажется, через полчаса после того, как Молотова увезли в операционную. Его звали Василий. Высокий, широкоплечий, с жёстким лицом и внимательным взглядом. Он о чём-то негромко переговаривался со Степаном, потом куда-то звонил, отдавая какие-то распоряжения. Затем снова разговаривал со Степаном, что-то показывал на телефоне.

Потом он подошёл ко мне. Остановился рядом, посмотрел внимательно.

— Вы Элина?

— Да, — ответила я тихо. Он кивнул и присел на соседний стул.

— По камерам засекли стрелка. Уехал на мотоцикле сразу после стрельбы. — Василий помолчал секунду. — Пока не ясно, кто это, но мы его быстро вычислим. Это вопрос времени. Полиция работает, наши люди тоже. Он наследил, слишком много свидетелей, да и камер вокруг достаточно. Найдём.

Я кивнула, не зная, что ответить.

— Пока Степан будет всё время с вами, — продолжил он деловито. — Он отвезёт вас домой, когда будете готовы. Если захотите навестить Дмитрия Александровича, звоните Степану, он вас сопроводит. Если нужно куда-то ещё, тоже обращайтесь к нему. Мы советуем пока никуда не ходить одной, не рисковать.

Он помолчал, потом добавил:

— Хотя, если честно, думаю, вам бояться особо нечего. Стрелок сейчас точно заляжет на дно. Мы почти уверены, что это не профессионал, не киллер. Это именно тот человек, которому нужна была эта смерть. Лично нужна. А такие после провала обычно прячутся.

Я слушала его слова, пыталась переварить информацию. Теперь конвой стал ещё плотнее, контроль ещё жёстче. Степан будет ходить за мной повсюду, не отходя ни на шаг. Хотя, если честно, моя свобода, к которой я так отчаянно стремилась ещё утром, волновала меня сейчас в самую последнюю очередь.

Но зачем всё это? Охрана, предосторожности, опасения. Ведь стреляли в Молотова, так? Не в меня. В него.

Я попыталась успокоить себя этой мыслью, убедить, что всё логично. Василий просто исполнительный помощник, человек, который привык решать проблемы своего босса. Он наверняка в курсе, что Молотов уже какое-то время везде таскает с собой какую-то девушку. И теперь, когда босс лежит на операционном столе, он просто берёт ситуацию под свой контроль. Делает то, что от него ожидается. Это нормально и профессионально.

Из коридора появился врач. Высокий мужчина лет пятидесяти, в зелёной операционной форме, с усталым, но спокойным лицом. Он направился к нам.

Мы все трое — я, Степан и Василий — синхронно поднялись с мест, словно по команде.

Врач остановился перед нами, снял медицинскую шапочку и провёл рукой по седеющим волосам.

— Операция закончена, — сказал он ровным голосом. — Дмитрий Александрович потерял много крови, было проведено переливание. Одна пуля попала в плечо, задела мышцы и мелкие сосуды — оттуда и было основное кровотечение. Вторая застряла в области лопатки, нам пришлось её извлекать — она задела край лёгкого, но без серьёзных повреждений. Мы всё зачистили, остановили кровотечение, наложили швы. — Он сделал паузу, оглядел нас. — Жизни ничего не угрожает. Пациент молодой, крепкий, организм справится. Восстановление займёт время, но прогноз благоприятный.

Василий выдохнул с облегчением. Степан кивнул, не меняя выражения лица. А я почувствовала, как напряжение внутри вдруг ослабло, словно невидимая рука, сжимавшая меня всё это время, наконец разжалась.

— Сегодня и завтра Дмитрий Александрович будет в реанимации, — продолжил врач. — Там мы будем следить за его состоянием, контролировать показатели. Навещать нельзя, так что приходить смысла нет. Послезавтра, если всё пойдёт хорошо, после обеда переведём его в общую палату. Вот тогда можно будет его навестить.

Облегчение накрыло меня мощной волной.

Только сейчас я поняла, как всё это время боялась. Боялась, что он умрёт. Боялась, что последнее, что я ему сказала, было «ненавижу тебя». Боялась, что мой монстр, человек, который перевернул мою жизнь с ног на голову, умрёт. Страх был настоящим, пронзительным, почти физическим. Он сидел где-то в груди тяжёлым комом и не давал вздохнуть полной грудью.

Но он будет жить. И внутри вспыхнуло что-то тёплое, радостное, почти счастливое.

Степан увёз меня обратно в дом Молотова. Дорога прошла в молчании — я смотрела в окно, не в силах сосредоточиться ни на чём, кроме слов врача, которые звучали в голове снова и снова. «Жизни ничего не угрожает».

Варвара Петровна уже была в курсе. Встретила нас в холле с красными глазами и заплаканным лицом. Она сразу кинулась ко мне, обняла, спросила, как я, всё ли в порядке. Переживала она очень сильно — это было видно по дрожащим рукам, по тому, как она судорожно комкала фартук. Молотов был для неё не просто работодателем. Она относилась к нему почти как к сыну.

Я попыталась дозвониться до Лизы. Телефон мой всё ещё работал, но с трудом — экран глючил, постоянно гас, касания не всегда срабатывали. Но в итоге я смогла набрать номер. Лиза ответила почти сразу.

Говорила я недолго. Спросила, как дела, как Слава. Она сказала, что всё хорошо. Он потихоньку пытается ходить. После года в коляске это давалось непросто, ноги ещё слабые, координация не та. Но он был счастлив. По-настоящему счастлив. И это было главное.

Идею с побегом я пока отложила. Не могла я уехать после того, как он закрыл меня собой. Хоть и пуля летела в него. В него же? Но он подумал обо мне, даже после моих слов. После того, как я сказала, что ненавижу его.

Нужно было поговорить ещё раз, когда он придёт в себя.

Да и убежать у меня всё равно не получилось бы. Оказалось, что Степан теперь не просто будет меня везде сопровождать — он поселился в доме. Варвара Петровна приготовила ему комнату на первом этаже, рядом с кухней. Он появлялся каждый раз, когда я выходила на улицу, молча следовал за мной, держался на расстоянии, но всегда в пределах видимости.

Варвара Петровна тоже осталась с ночёвкой, что меня удивило и даже обрадовало. Не очень комфортно было бы оставаться наедине со Степаном в этом большом доме. С Варварой Петровной можно было поговорить, отвлечься. Мы так и провели вечер — сидели на кухне, пили чай.

Она рассказывала о маленьком Молотове. Какой он был серьёзный ребёнок, всегда слишком взрослый для своего возраста. Как помогал отцу, как заботился о младшем брате, хотя разница между ними была всего три года. Я слушала, и мне было интересно. Трудно было представить того холодного, жёсткого Молотова маленьким мальчиком.

Это помогало не думать о том, что случилось. О крови на асфальте. О моих последних словах.

Следующий день я никуда не ходила. Просто оставалась в доме, ходила по комнатам, не находя себе места.

А на следующий день, как только Степан сообщил мне, что Молотова переводят в палату, мы сразу поехали в больницу.

Я зашла в палату. Сердце колотилось где-то в горле, руки слегка дрожали. Не знала, чего ожидать. Не знала, что скажу, когда увижу его.

Молотов был в полусидячем положении, опираясь спиной на высоко поднятые подушки. Из груди выходила тонкая трубка, которая вела к прозрачной ёмкости на полу. Жидкость внутри была тёмно-красной, почти бордовой, и я быстро отвела взгляд, не в силах на это смотреть дольше секунды. Плечо было туго перемотано белыми бинтами, уже проступавшими слабыми жёлтыми пятнами.

Грудь обнажена. Торс мощный, мускулистый, с чётко прорисованными мышцами — широкие плечи, рельефный пресс, который сейчас напрягался при каждом неровном вдохе.

Его обнажённый торс мгновенно вернул меня в ту ночь. Когда он нависал надо мной, смотрел безумными, затуманенными желанием глазами на мою обнажённую, беззащитную кожу, а я задыхалась от боли и страха. Единственный раз, когда я видела его обнаженным. Я резко отмахнулась от этих мыслей, прогнала их прочь, но осадок остался — тяжёлый, липкий, неприятный. Тогда эта мощь пугала меня, подавляла, заставляла чувствовать себя ничтожной и слабой.

Но сейчас он казался уязвимым. Бледный, с трубками в теле, прикованный к больничной кровати, беспомощный. Вся та сила, что обычно исходила от него, куда-то улетучилась.

Глаза были прикрыты, ресницы тёмными полосками лежали на бледных, почти серых щеках. Но стоило мне переступить порог, как он их открыл. Резко, мгновенно, будто почувствовал моё присутствие раньше, чем услышал шаги. Повернул голову в мою сторону.

Во взгляде мелькнуло что-то, чего я не ожидала увидеть. Искреннее удивление. Брови слегка приподнялись, губы приоткрылись, словно он собирался что-то сказать, но не нашёл слов. Он явно не ожидал меня здесь. Совсем не ожидал. Не после тех слов, что я ему бросила.

Несмотря на изможденный внешний вид, его взгляд оставался ясным, острым, не затуманенным ни болью, ни лекарствами. Живой. Он был живой.

Я подошла ближе, взяла стул у стены и придвинула его к кровати. Села рядом. Вот и поменялись мы местами — теперь он на больничной койке, а я сижу рядом и смотрю на него.

Внезапно мне захотелось взять его руку в свои, сжать его ладонь, почувствовать тепло его кожи под пальцами. Желание было таким сильным и неожиданным, что я даже растерялась. Странное и совершенно нелогичное. Я быстро сцепила пальцы на коленях, будто боялась, что они сами потянутся к нему.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, нарушая тишину.

Молотов не ответил сразу. Смотрел на меня долго, внимательно, изучающе, будто пытался понять, что я здесь делаю.

— Не ожидал, что ты придёшь, — сказал он наконец. Голос хрипловатый, севший, но твёрдый.

Я удивлённо посмотрела на него, приподняла брови.

— Я думал, ты сбежишь, — продолжил он спокойно. — Вернёшься домой. Прекрасная же возможность.

Я даже вполне искренне рассмеялась.

— Ага, сбежать. Как же. Твой Василий приставил ко мне Степана, тот теперь от меня ни на шаг не отходит. Даже ночует теперь у тебя дома. — Я помолчала, потом добавила с лёгкой усмешкой: — Радует, что Варвара Петровна тоже там. А то с ним наедине оставаться как-то... неловко.

Молотов улыбнулся. Лицо оживилось, глаза заблестели, и от этой улыбки он вдруг показался почти здоровым, будто никаких пуль в спине и не было.

— Надо дать Василию премию, — сказал он с лёгкой усмешкой, и я снова негромко рассмеялась.

Потом смех стих, и наступила тишина. Я смотрела на его бледное лицо, на туго перемотанное плечо, на трубку, торчащую из груди и ведущую к ёмкости с кровью, и что-то болезненно сжалось внутри.

— Спасибо, — выдавила я наконец. Голос прозвучал глухо и неуверенно. — За то, что... закрыл меня. Ты мог бы среагировать по-другому — упасть, отскочить в сторону, прижаться к земле. Но ты развернулся и прикрыл меня собой. Сделал так, чтобы пуля меня случайно не задела. Даже после того, что я тебе сказала. Даже несмотря на...

Я замолчала, не находя слов, чтобы закончить мысль.

Молотов посмотрел на меня так серьёзно, так пронзительно, что мне вдруг стало не по себе. Взгляд тяжёлый, пристальный, проникающий насквозь, будто он видел что-то важное, чего я никак не могла понять. Воздух в палате сгустился, стал тягучим. Молчание затянулось, давило на виски, и я уже собиралась отвести глаза, не выдержав этого напряжения, когда он заговорил.

— Эля, — произнёс он медленно, тщательно подбирая слова, будто боялся, что я не пойму или не поверю. — Стреляли не в меня. Стреляли в тебя.