Ангел за маской греха

Глава 33

Эля

Мы поехали обратно в больницу. Но Молотов не вернулся в свою палату, как я ожидала. Вместо этого он направился в ординаторскую, а я осталась ждать в коридоре, устроившись на жёстком стуле у стены.

Через какое-то время дверь открылась, и он вышел вместе с врачом. Мужчина с усталым лицом выглядел явно недовольным.

— Дмитрий Александрович, — начал врач с нескрываемым неодобрением в голосе, — я категорически не одобряю ваше решение отказаться от дальнейшего лечения в стационаре. Вам всё ещё нужно наблюдение. Вы поступаете крайне опрометчиво.

Молотов вежливо, но твёрдо ответил:

— Я всё решил. Буду осторожен, обещаю. Какая разница, где лежать — здесь или дома? Если что-то пойдёт не так, я сразу приеду обратно.

Врач покачал головой с явным недовольством, потом перевёл взгляд на меня. Протянул листок бумаги, который держал в руках.

— Швы нужно обрабатывать каждый день. Сегодня не требуется, завтра начнёте. Перевязывать регулярно. Здесь всё написано — препараты, частота обработки, на что обращать внимание. — Он снова посмотрел на Молотова строго. — Покой. Никаких физических нагрузок. Никакого поднятия тяжестей, резких движений. Больше отдыха, меньше стресса. И если поднимется температура, появится краснота вокруг швов или усилится боль — немедленно сюда. Поняли?

Молотов кивнул коротко, давая понять, что всё услышал и принял к сведению. Мы попрощались с врачом, который ушёл, всё ещё качая головой.

Я посмотрела на Молотова, когда мы остались одни в коридоре.

— Ты точно уверен, что стоит сейчас выписываться? Может, послушаешь врача и останешься ещё на пару дней?

Он поморщился и ворчливо бросил:

— Только не начинай, а. Сначала Василий полчаса меня отчитывал, как школьника. Потом ты переживала. Потом врач читал нотации. Теперь снова ты. Я уже слышал всё про покой и осторожность раз десять за сегодня.

Меня это неожиданно развеселило. Он вёл себя как упрямый подросток, которого все вокруг пытаются образумить, а он только упирается назло. На лице даже появилось что-то похожее на недовольную гримасу, совсем не подходящую серьёзному взрослому мужчине.

Мы вернулись в его дом. Едва мы переступили порог, как из кухни выбежала Варвара Петровна.

— Дмитрий Александрович! Дима, дорогой мой! — воскликнула она и буквально кинулась к нему, обняла аккуратно, стараясь не задеть раненое плечо.

Он тоже обнял её, опустив подбородок ей на макушку. В этом объятии было столько тепла и искренности, что я невольно отвела взгляд, чувствуя себя лишней в этом моменте. Это было что-то личное, семейное, то, что не предназначалось для посторонних глаз.

Только сейчас я почувствовала облегчение. Настоящее, глубокое облегчение, которое разлилось по телу теплом. Действительно всё позади. Степан не пошёл за нами в дом. Молотов отпустил его. Телохранитель больше не нужен. Больше не нужно было оглядываться через плечо, вздрагивать от резких звуков, бояться каждой тени. Угроза миновала.

Оставалось только одно — моя свобода.

Сбегать я пока не собиралась. Не после того, как он закрыл меня от пуль своим телом. По крайней мере, пока он окончательно не поправится. А потом я снова поговорю с ним. Теперь всё изменилось. Я поняла, что у него действительно были основания тогда не отпускать меня. Его страхи были обоснованными, реальными. Мне действительно угрожала серьезная опасность. Но теперь всё позади. Убийцу поймали. Угрозы больше нет. Значит, нет и причин держать меня здесь.

А хотела ли я свободу?

Домой — да, определённо. Хотелось ли мне навсегда попрощаться с этим домом? С этими стенами, которые видели столько страха и боли? Да. Однозначно да.

А вот с Молотовым...

При мысли об этом что-то сжалось внутри. Какая-то непонятная грусть, тяжесть на сердце. Словно прощание с ним было бы потерей чего-то важного. Но это же неправильно. Совершенно неправильно. Я не должна так думать. Не должна так чувствовать. Не после всего, что было.

Я отмахнулась от этих мыслей. Не хочу сейчас в этом копаться. Разбираться, что правильно, а что нет, что я должна чувствовать, а что не должна. Подумаю об этом потом. Или вообще не буду.

На следующее утро я проснулась рано. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, заливая комнату мягким золотистым сиянием. Через стенку доносились приглушённые шаги. Молотов тоже уже не спал, судя по звукам, ходил по своей комнате.

Швы, обработка ран. Врач вчера говорил, что сегодня нужно обрабатывать. Мне идти к нему? Предложить помощь? Или подождать, пока он сам выйдет и попросит? Одной рукой он точно не справится — плечо ещё можно как-то перевязать самому, но обработать спину, где пулевые ранения, это невозможно без посторонней помощи.

Идти к нему в комнату или подождать пока он выйдет?

Сомнения закрались в голову. Неловко идти к мужчине в спальню с утра пораньше, особенно когда он там один, только проснулся, может, ещё не до конца одет. Но я быстро задвинула эту неловкость куда подальше. Он закрыл меня от пуль. Ему нужна помощь и наблюдение. Он вообще ещё должен лежать в больнице под присмотром врачей, если бы не был таким упрямым. Это меньшее, что я могу сделать.

Я подошла к двери его спальни и несмело постучалась.

Дверь открылась почти сразу. Молотов посмотрел на меня удивлённо. Он явно не ожидал, что я к нему приду. Хотя в доме, кроме нас, никого не было, но, видимо, он не думал, что я сама решусь к нему прийти.

Молотов стоял в дверном проёме слишком близко, обнажённый по пояс, и я невольно сделала полшага назад.

От него исходил свежий запах геля для душа, смешанный с чем-то ещё — его собственным, едва уловимым ароматом. Волосы влажные, тёмные пряди слегка взъерошены, капли воды стекали по шее. Я снова отметила про себя его мощное телосложение — широкие плечи, чётко очерченные мышцы груди и пресса. Раньше его тело заставляло меня чувствовать себя маленькой и беззащитной. А сейчас... сейчас было что-то другое. Любопытство, может быть. Или просто интерес. Я разглядывала его почти отстранённо, замечая детали — на груди два небольших шва от дренажа, аккуратно стянутых нитками, тёмные синяки вокруг них, уже желтеющие по краям.

Я на мгновение растерялась, не зная, куда деть взгляд. Моё внимание невольно скользило по этим линиям мышц, по тому, как они проступали под кожей, по капле воды, медленно стекающей по груди. Потом я спохватилась, оторвалась от разглядывания и быстро подняла глаза на его лицо.

— Тебе нужно обработать швы. Я... могу помочь, если хочешь.

Он кивнул и отступил в сторону, освобождая проход.

— Заходи. Я схожу за аптечкой.

Молотов развернулся и направился в ванную, а я переступила порог его спальни.

Я сделала пару шагов внутрь. Взгляд сам собой скользнул на огромную кровать, застеленную шелковыми простынями.

И всё вернулось.

То, что потихоньку начинало расплываться в памяти, терять чёткость контуров, вдруг обрушилось на меня с пугающей ясностью. Резкий звук разрываемого платья. Страх, сковавший все тело. Боль. Острая, раздирающая боль, от которой хотелось кричать, но не хватало воздуха даже на крик. Его руки на моём теле — властные, не оставляющие шанса вырваться. Невозможность сопротивляться. Невозможность остановить это. Отчаяние, беспомощность, ужас.

Всё это накрыло меня волной, затянуло в себя так глубоко, что настоящее растворилось. Комната исчезла. Остались только острые, режущие воспоминания. Та ночь.

— Эля. Эля!

Голос доносился откуда-то издалека, будто сквозь толстый слой воды. Я не сразу поняла, что меня зовут.

Медленно повернула голову. Мир вокруг качнулся, поплыл, потом медленно сфокусировался обратно. Настоящее вернулось, вытеснило прошлое. Молотов стоял рядом, с аптечкой в руках, смотрел на меня внимательно, изучающе.

Он помолчал секунду, не отводя взгляда, будто пытался понять, что только что произошло. Потом тихо предложил:

— Пойдём в гостиную. Там будет удобнее.

Я молча кивнула и быстро вышла из комнаты, стараясь не оглядываться на эту проклятую кровать.

Мы спустились на первый этаж. В гостиной было светло и просторно, солнечные лучи заливали комнату, отражались в полированных поверхностях, делали всё вокруг каким-то нереально ярким. Я старалась дышать ровно, сосредоточиться на чём угодно, кроме тех воспоминаний, что всё ещё цеплялись за сознание.

Это в прошлом. Всё это в прошлом. Это не повторится.

Я повторяла эти слова про себя, как заклинание. Надо сосредоточиться на настоящем. На том, что происходит сейчас. На обработке ран, на перевязке. Просто делать то, что нужно, и не думать ни о чём другом. У меня получится.

Молотов поставил аптечку на стол, развернул стул спинкой вперёд и сел, опираясь здоровой рукой на спинку.

Я подошла ближе и впервые посмотрела на следы пуль. Одна рана в области лопатки — аккуратный шов, стянутый чёрными нитками, вокруг желтизна от синяка. Кожа покраснела, слегка припухла, но без признаков воспаления.

Эти пули были предназначены мне. Должны были попасть в мою голову, в мой череп. А попали в него.

Мысль эта снова пронзила сознание, оттеснив все воспоминания на задний план. Он подставил себя под выстрел ради меня.

Я открыла аптечку, достала антисептик, стерильные салфетки, бинты. Аккуратно обработала шов — смочила салфетку, провела по коже вокруг, стараясь не задеть саму рану. Молотов не шевелился, не издавал ни звука, сидел неподвижно.

Потом я перевязала плечо, наматывая бинт аккуратными, ровными витками. Закрепила край, проверила натяжение — не слишком туго, чтобы не передавить, но и не слишком свободно, чтобы держалось крепко.

— Готово, — тихо сказала я, отступая на шаг.

Молотов встал, повернулся ко мне и посмотрел с лёгкой, почти озорной усмешкой.

— Вообще-то я думал, что это будет делать Варвара Петровна, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то тёплое, почти игривое. — Но раз ты сама вызвалась... что ж, не буду отказываться.

Он улыбался так легко, почти по-мальчишески, и я невольно задумалась — а сколько ему вообще лет? Когда я его увидела в первый раз, подумала, что около тридцати пяти. Он и выглядел соответственно — давил своим присутствием, властностью, жёсткостью. Но сейчас, когда его лицо не было каменной маской, когда он улыбался и иногда шутил, мне стало казаться, что он моложе.

— Ты что-то хотела спросить? — уловил он мой взгляд.

Как у него это получается? Видеть всё по моему лицу, читать мысли, хотя сам чаще всего непроницаем, как каменная маска.

Но задать вопрос о возрасте я не решилась. Это слишком… странно.

— Нет, — покачала я головой. — Ничего.

И так я обрабатывала ему швы каждый день.

Утром мы шли в гостиную. Он садился на тот же стул, спиной ко мне, а я доставала аптечку и методично обрабатывала раны, меняла повязки.

Едва ему сняли швы, он сразу отказался от помощи Степана и снова стал водить машину сам. Рука пришла в норму, двигалась свободно, без скованности, хотя врач ещё советовал не перенапрягать её. Но Молотов, как всегда, был упрям. Остались только шрамы — один на спине, один на плече и еще один небольшой на груди от дренажа. Они уже побледнели, стали светлее, но никогда не исчезнут полностью.

После того как я стала его перевязывать, он взял привычку ходить по дому без футболки. И я откровенно, почти бесстыдно его рассматривала. Нет, конечно, не его самого. Я внимательно изучала шрамы, проверяла, всё ли в порядке, нет ли покраснений, припухлостей или каких-то странных изменений, которые могли бы говорить о проблемах. По крайней мере, я себе именно так говорила. Хотя взгляд почему-то всё время скользил чуть дальше, задерживался на линиях мышц, на изгибах тела, на том, как двигались его плечи, когда он что-то делал. Но это было чисто медицинское наблюдение разумеется.

Через несколько дней после контрольного осмотра, когда врач торжественно объявил, что всё зажило превосходно и можно возвращаться к обычной жизни, Молотов подошёл ко мне.

На нём были джинсы и серый спортивный свитшот, волосы слегка растрёпаны, будто он только что рассеянно провёл по ним рукой. Этот наряд ему невероятно шёл. Он выглядел таким... простым. Обычным красивым парнем, который пару лет назад закончил вуз, работает где-то в офисе и по выходным встречается с друзьями в кафе. Совсем не походил на того жёсткого, властного, пугающего владельца клуба, каким я его знала.

Нет, подумала я. Ему точно нет тридцати пяти.

— Собирайся, — сказал он, остановившись передо мной.

— Куда? Зачем?

Он усмехнулся, и в глазах мелькнула та самая озорная искорка, которая появлялась всё чаще в последние дни.

— Увидишь.