Ангел за маской греха

Глава 34

Эля

Мы ехали по городу молча. Я смотрела в окно, наблюдая, как за стеклом мелькают знакомые улицы, фасады домов, вывески магазинов, потоки людей на тротуарах. Музыка тихо играла на фоне, заполняя тишину между нами.

Постепенно улицы становились шире, деревья чаще, архитектура менее плотной. Я уже догадывалась, куда мы направляемся, но окончательно поняла, когда увидела знакомый вход. Огромный городской парк — самый большой в городе. Здесь было всё: тенистые аллеи для прогулок, зелёные лужайки для пикников, уютные кафе, даже открытый кинотеатр. И, конечно, целая зона аттракционов с яркими вывесками, разноцветными флагами и доносящимися издалека криками восторга.

Молотов припарковался на просторной стоянке, заглушил двигатель и повернулся ко мне.

— Ты любишь аттракционы?

Я моргнула, не сразу поняв, что он спрашивает всерьёз, а не шутит.

— Да, — ответила я немного неуверенно, всё ещё пытаясь осознать, что мы действительно здесь.

Его губы изогнулись в довольной улыбке. Он вышел из машины, обошёл её и открыл мою дверь, протянув руку.

— Тогда пошли.

Мы шли по широкой аллее парка, и я всё ещё не могла до конца поверить в происходящее. Вокруг царила атмосфера настоящего праздника — дети носились с воздушными шарами и облаками сладкой ваты в руках, пары обнимались и фотографировались у ярких декораций, музыка из динамиков смешивалась с далёкими визгами на американских горках и смехом на каруселях.

— Мы идём кататься на аттракционах? — уточнила я, всё ещё с недоверием глядя на него.

— Да, — ответил он просто, будто это была самая обычная вещь в мире.

Я не удержалась от усмешки.

— Серьёзно? Ты собираешься кататься на аттракционах? — Я посмотрела на него с лёгким вызовом и усмешкой. — Просто не могу представить тебя на детской карусели. Ты же обычно выглядишь так, будто у тебя каждая минута расписана на месяц вперёд и совещания даже во сне. — Я на секунду замолчала, а потом добавила: — А ты вообще любишь аттракционы?

Мы уже подошли к зоне развлечений. Яркие вывески, музыка, запах попкорна и жареных пончиков висел в воздухе. Молотов выбрал один из аттракционов — «Орбиту», где двухместные кабинки вращались и поднимались на приличную высоту. Мы встали в очередь к кассе.

Он усмехнулся, и в глазах мелькнула та самая озорная искорка, которая появлялась всё чаще.

— Не знаю. Я ни разу на них не был.

Я посмотрела на него с недоверием.

— Что? Серьёзно? Даже в детстве?

Он покачал головой.

— Даже в детстве.

Маленький мальчик, который никогда не катался на каруселях, не визжал от восторга на аттракционах, не выпрашивал у родителей ещё одну поездку. В голове эхом отозвались слова Варвары Петровны: «У мальчика не было нормального детства. Его отец... это был жестокий человек». Что это был за отец, если лишил ребёнка даже таких простых радостей?

Я решила продолжить разговор, не давая повиснуть тяжёлой паузе.

— Мы с родителями и Славиком сюда постоянно приезжали, — сказала я, оглядываясь вокруг. — Я каталась практически на всём. На чашках до головокружения, на колесе обозрения, даже на этих гигантских качелях, которые переворачивают вверх ногами. — Я усмехнулась. — Правда, вот на американских горках так и не решилась прокатиться. Смелости не хватило. Всегда находила какую-нибудь отговорку.

Не успела я договорить, как Молотов схватил меня за руку и потащил за собой.

— Куда мы... — начала я, но потом поняла, куда он направляется.

Американские горки. Огромные, возвышающиеся над всем парком, с мёртвой петлёй на самой вершине и крутыми спусками, от одного вида которых становилось не по себе. Визги катающихся доносились даже отсюда.

— Нет, нет, нет, — запротестовала я, слегка упираясь, но он продолжал тащить меня вперёд. — Я же сказала, что боюсь!

— Эля, страхи нужно преодолевать, — сказал он, не замедляя шага. — К тому же, — он обернулся с усмешкой, — для меня это будет первый раз. Самое то, чтобы начать с чего-то запоминающегося.

— Можно начать с чего-нибудь менее смертельного!

— Знаешь, есть такая теория: если хочешь победить страх, нужно начинать сразу с самого страшного, — продолжил он невозмутимо. — Чтобы потом всё остальное казалось детской забавой. — К тому же мне нужно восполнить всё то, что упустил в детстве.

Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Но один я туда не пойду. Мне нужна моральная поддержка. Вдруг я высоты испугаюсь? Ты же не оставишь меня одного в такой важный момент?

— Ты сейчас серьёзно? — Я посмотрела на него так, будто он только что сказал что-то абсолютно невероятное. — Ты? Испугаешься?

— Вполне возможно, — ответил он с абсолютно серьёзным видом. — У меня же не было практики в детстве. Совсем никакой. — Он сжал мою руку чуть крепче.

— Манипулятор, — выдохнула я, качая головой, но уже не сопротивлялась.

Страшно было. По-настоящему, до дрожи в коленях страшно. Но одновременно внутри поднималось что-то другое — предвкушение, азарт, какое-то почти детское волнение. И ещё желание разделить с ним этот момент.

Мы шли к кассе, и я украдкой смотрела на него. На этого серьёзного, властного мужчину, который сейчас тащил меня к американским горкам с таким энтузиазмом, будто мальчишка, решивший испытать судьбу. Владелец клуба, бизнесмен. В парке аттракционов.

Это тот ли Молотов, которого я знала? Властный, жёсткий, всегда контролирующий ситуацию? Или его кто-то подменил? А может, это и есть настоящий? Неужели один человек может быть таким разным — то холодным и пугающим, то почти... обычным?

Я точно сошла с ума. Иначе как объяснить, что я добровольно иду на аттракцион, которого боялась всю жизнь, держась за руку с человеком, который ещё недавно был моим личным монстром?

Мы подошли к входу на аттракцион. Очередь двигалась быстро, и вот уже наша очередь. Оператор проверил билеты, махнул рукой, приглашая занять места. Я села в вагончик, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно всем вокруг. Металлическая защитная дуга опустилась на плечи с глухим щелчком, и оператор проверил крепления, потянув за них с силой.

Всё. Пути назад нет.

Я сжала поручни так крепко, что костяшки пальцев побелели. Молотов сидел рядом, абсолютно спокойный, будто мы просто катались на карусели для малышей.

Вагончик дёрнулся и начал медленно подниматься вверх по рельсам. Металлический лязг, скрежет колёс, всё выше, выше, выше. Я смотрела вниз — парк становился всё меньше, люди превращались в точки.

— Эля, — позвал он.

Я резко обернулась. Он протянул руку, и я схватилась за неё, как за спасательный круг. Его ладонь была тёплой, крепкой, уверенной.

И кому тут нужна была моральная поддержка? Он выглядел невозмутимо, будто катался на таких горках каждый день.

Вагончик замер на самой вершине. Секунда тишины. Я успела увидеть весь парк, раскинувшийся внизу, город на горизонте, небо над головой.

А потом падение.

Резкое, головокружительное, выворачивающее всё внутри наизнанку. Я закричала — громко, не сдерживаясь, от страха и восторга одновременно. Ветер бил в лицо, сносил волосы назад, дыхание перехватило. Поворот, ещё один, мёртвая петля — мир перевернулся, я висела вниз головой, всё плыло перед глазами. Крик застрял в горле, сердце колотилось бешено, адреналин разливался по венам горячей волной.

Страх смешался с восторгом, с диким, почти детским счастьем. Я орала, смеялась, не понимая, где заканчивается одно и начинается другое. Рука Молотова крепко держала мою, не отпускала ни на секунду.

Ещё один поворот, спуск, резкий подъём, и вот вагончик начал замедляться, въезжая на финишную платформу. Мы остановились.

Я сидела, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Защитная дуга поднялась с щелчком, но я всё ещё держалась за поручни, пытаясь прийти в себя.

Молотов встал первым, протянул мне руку, помогая выбраться. Мы вышли на платформу, и я наконец-то посмотрела на него.

Волосы взъерошены, щёки слегка раскраснелись, а в глазах неприкрытый восторг, почти мальчишеский. Он улыбался широко и открыто, так, как я его ещё ни разу не видела.

— Ну как тебе? — спросила я, всё ещё пытаясь отдышаться и успокоить бешено колотящееся сердце.

— Это было... — Он замолчал на секунду, подбирая слова, а потом рассмеялся коротко и качнул головой. — Чёрт. Я многое потерял, не катаясь раньше.

Мы вышли с платформы на твёрдую землю. Я всё ещё чувствовала, как ноги подрагивают от остатков адреналина, когда нас остановил сотрудник в яркой форменной жилетке. Он держал в руках планшет с экраном и улыбался той профессиональной улыбкой, которой улыбаются все, кто что-то продаёт.

— Не хотите фотографии с аттракциона? — спросил он бодро, уже поворачивая экран к нам. — Посмотрите, какие отличные кадры! Можем распечатать прямо сейчас, это займет буквально пару минут.

Я посмотрела на экран и почувствовала, как щёки начинают гореть.

На фотографии мы держались за руки. Молотов выглядел так, будто находился не на американских горках, а позировал для съёмки в каком-нибудь глянцевом журнале. Волосы растрепаны ветром, но не беспорядочно, а будто специально уложены стилистом для создания эффекта «небрежной элегантности». Лицо спокойное, чёрты чёткие, взгляд уверенный. Он получился невероятно, до неприличия красивым.

А я... Боже. Я получилась катастрофой. Рот распахнут в истошном крике, глаза вылезли из орбит, лицо перекошено гримасой чистого ужаса, волосы разлетелись во все стороны, словно на меня напал полтергейст. Я выглядела как персонаж из фильма ужасов в самый кульминационный момент.

— Нам эта фотография не нужна, — торопливо сказала я, уже отворачиваясь от экрана и пытаясь увести Молотова подальше.

— Две, пожалуйста, — сказал Молотов, уже протягивая сотруднику купюры.

— Что?! — Я резко обернулась к нему. — Ты серьёзно? Фотография же ужасная!

— А мне нравится, — спокойно ответил он, не отрывая взгляда от экрана.

— Ну конечно тебе нравится, — выдохнула я с досадой. — Ты то получился красивым, как модель с обложки журнала, а я как жертва маньяка!

Типично женская реакция, конечно. Когда получаешься на фотографии плохо, хочется, чтобы эта фотография исчезла с лица земли, сгорела, растворилась в воздухе, и никто никогда её не увидел. А он, разумеется, хочет её не просто сохранить, но ещё и распечатать в двух экземплярах.

Молотов медленно повернулся ко мне и ухмыльнулся, так, что уголки глаз собрались в мелкие морщинки, а во взгляде появилось что-то насмешливое и одновременно тёплое.

— Ты считаешь меня красивым? — спросил он.

Я слегка растерялась. Вот же чёрт. Сама себя подставила. Сказать «нет» было бы откровенной ложью. Я действительно считала его красивым. Но признаться в этом вслух, прямо сейчас, когда он стоит так близко и смотрит на меня с этой чёртовой ухмылкой... Это было слишком. Слишком честно. Слишком откровенно.

Он стоял передо мной, слегка нависая, явно ожидая ответа. На губах играла улыбка — та самая, которая делала его лицо совершенно другим, почти мальчишеским, но при этом невыносимо привлекательным.

Я решила просто увильнуть от неудобного вопроса. Сменить тему. Переключить его внимание на что угодно, лишь бы не продолжать этот разговор.

— Пойдём на тот аттракцион! — торопливо выпалила я, указывая на вращающуюся вдалеке конструкцию «Ротора», которая крутила людей с такой бешеной скоростью, что казалось, их вот-вот вырвет центробежной силой наружу.

Молотов усмехнулся ещё шире. По его лицу было видно — он прекрасно понял мой манёвр и наслаждался тем, как я пытаюсь выкрутиться.

Фотографии были готовы буквально через минуту. Сотрудник протянул два глянцевых снимка. Молотов взял оба, один вручил мне, а второй убрал в бумажник, который из кармана джинсов.

Мы катались на всём. Абсолютно на всём, что только было в этом парке. На страшных аттракционах, где внутренности выворачивало наизнанку, и на детских каруселях, где мы просто кружились под весёлую музыку, смеясь над абсурдностью ситуации. Я визжала от восторга, хваталась за его руку на резких поворотах, чувствовала, как адреналин разливается по венам горячей волной.

И где-то посреди всего этого, между криками на «Свободном падении» и смехом на «Чашках», я поняла, что счастлива. Просто счастлива. Я забыла обо всём: о той ночи, когда всё началось, о страхе, о боли, обо всех трудностях и бедах, которые преследовали меня последний год. Всё это растворилось, отступило на задний план. Сейчас был только этот момент — солнце, смех, его рука в моей. И этого было достаточно.

Потом мы зашли в комнату страха.

Я уже бывала здесь раньше, с родителями и Славиком, и прекрасно помнила все «страшные» моменты: где выскакивает маньяк с пилой, где из стены вылезает рука, где раздаётся жуткий крик. Я тайно надеялась, что Молотов хоть немного испугается. Хотя бы вздрогнет.

Но он меня разочаровал.

Прошёл через всю комнату с абсолютно невозмутимым лицом, даже когда «труп» выскочил из гроба прямо перед нами. Я подпрыгнула с визгом, а он даже бровью не повёл. Бесчувственный, что ли? Или просто видел в жизни вещи пострашнее, чем декорации с искусственной кровью?

Выйдя из комнаты страха, мы наткнулись на тир. Яркие мишени, плюшевые призы на полках, звук выстрелов.

— Пойдём пострелять? — предложил Молотов, кивая в сторону стенда.

— Я не умею, — призналась я честно.

— Я покажу, — сказал он просто и уже направился к прилавку.

Он взял винтовку у оператора, проверил, заряжена ли, потом повернулся ко мне и протянул оружие.

— Держи вот так, — сказал он, и я неуверенно взяла винтовку в руки.

Она оказалась тяжелее, чем я думала. Я попыталась прицелиться, но держала её как-то неправильно, неудобно.

— Подожди.

Молотов встал сзади, почти вплотную. Его руки легли поверх моих. Он мягко, но настойчиво поправил мой хват, сдвинул пальцы на правильное место, приподнял приклад выше.

— Вот так, — произнёс он тихо, почти у самого моего уха.

Его дыхание скользнуло по моей шее, тёплое и ровное. Он стоял так близко, что я чувствовала его грудь у себя за спиной, ощущала каждое его движение. Запах — тот самый, что я уже узнавала, смесь его одеколона и чего-то своего, личного. Сердце забилось быстрее, гулко, но уже не от страха перед аттракционом и не от адреналина. От чего-то совсем другого.

— Прицеливайся сюда, — его палец скользнул по моему запястью, направляя ствол точно к центру мишени. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но я чувствовала его всем телом. — Не дыши, когда стреляешь. Задержи дыхание на секунду. Вот... так. Хорошо.

Голос был низким, бархатистым, почти гипнотическим. Я пыталась сосредоточиться на мишени перед собой, на цели, но всё моё внимание предательски сосредоточилось на нём. На его близости. На том, как его руки обхватывают мои. На прикосновении его пальцев. На тепле его тела, которое я чувствовала спиной.

— Теперь нажми на курок. Плавно, без рывка, — прошептал он прямо мне в ухо.

Я нажала. Выстрел. Отдача ударила в плечо, но его руки тут же подхватили винтовку, не дав мне потерять равновесие. Мишень дрогнула и упала.

— Отлично, — сказал он, и я почувствовала, как его губы на мгновение почти коснулись моего виска. — Ещё раз. Давай.

Я выстрелила снова. Потом ещё. И ещё. Каждый раз он направлял мои руки, поправлял угол, шептал подсказки — тихо, спокойно, размеренно. Каждый раз я всё меньше думала о мишени перед собой и всё больше о нём. О том, как опасно близко мы сейчас стоим. О том, что стоит мне чуть откинуться назад, и я окажусь полностью прижата к его груди.

Но это неправильно. Меня не должны волновать его прикосновения. Не должны заставлять сердце биться быстрее. Не должны вызывать это тепло, разливающееся внутри. Это тот самый человек, который причинил мне столько боли. Который забрал мою свободу. Который... который спас мне жизнь. Который закрыл меня собой от пуль. Который оплатил лечение моего брата.

Я запуталась. В своих чувствах, в мыслях, в том, что правильно, а что нет. Не понимала, что происходит между нами. Знала только одно — его близость больше не пугала меня. Наоборот, я хотела, чтобы он стоял ближе.