Ангел за маской греха

Глава 35

Эля

Последний выстрел. Мишень качнулась, но не упала. Промах.

Оператор объявил результат и протянул мне небольшой магнитик с логотипом парка — утешительный приз. Я взяла его, рассматривая с улыбкой.

— А ты будешь? — спросила я, оборачиваясь к Молотову.

Он взял винтовку, даже не примериваясь. Встал к стойке, поднял оружие и выстрелил. Раз. Два. Три. Мишени падали одна за другой, методично, без единого промаха. Десять выстрелов — десять попаданий.

Оператор присвистнул с уважением и достал с верхней полки большого плюшевого медведя — почти в половину моего роста, мягкого, с добрыми глазами-пуговицами и алой лентой на шее.

Молотов взял игрушку и повернулся ко мне. Протянул медведя, и в его глазах мелькнула та самая озорная искорка.

— Держи. Твой трофей.

Я приняла медведя, обхватив его обеими руками, и не смогла сдержать улыбку. Огромный, нелепый, совершенно детский, абсолютно не вписывающийся в мою жизнь последних месяцев. Но именно поэтому мне было так приятно его получить.

Мы еще покатались на нескольких аттракционах, походили по парку, и к тому времени, как солнце начало клониться к закату, ноги уже гудели от усталости. Я несла своего плюшевого медведя, обхватив его одной рукой, и чувствовала, что неплохо бы присесть.

Молотов, видимо, заметил это.

— Перекусим? — предложил он, кивая в сторону аллеи с кафе и ресторанчиками.

— С удовольствием, — выдохнула я.

Мы направились туда, где вдоль дорожки выстроились в ряд уютные кафешки с яркими вывесками и открытыми верандами. Я сразу узнала одно из них по знакомому логотипу, светлому дереву и плетёным креслам. Это была популярная сеть, и одно из таких кафе совсем недавно открылось прямо возле моего дома. Я всё собиралась туда сходить, но как-то не складывалось — то времени не было, то просто не хотелось идти одной.

— О! — Я махнула рукой в сторону вывески. — Я давно хотела попробовать их десерты, но всё никак не доберусь.

— Тогда сейчас самое время, — сказал он, направляясь к входу.

Внутри было светло и по-домашнему уютно. Мы выбрали столик на открытой веранде, откуда открывался вид на парк и аллеи с гуляющими людьми. Я усадила медведя на соседний стул, и он теперь восседал там, глядя на нас своими добрыми пуговичными глазами, будто и правда был полноценным участником нашего свидания. Свидания?

Официантка принесла меню в кожаных обложках. Я раскрыла его и сразу утонула в разнообразии десертов. Я выбрала капучино со взбитыми сливками и посыпкой из тёртого шоколада и торт «Прага» — трёхслойное произведение искусства с густым шоколадным кремом, покрытое глазурью.

Обычно я старалась не злоупотреблять сладким. Балет не прощал слабостей — каждый лишний грамм отражался в зеркале, влиял на высоту прыжков, на лёгкость поддержек, на то, как сидит костюм. Сладкое было роскошью, которую я могла позволить себе крайне редко. Но сегодня... сегодня я решила, что можно.

Мы сделали заказ. Официантка удалилась, а я откинулась на спинку кресла и посмотрела на Молотова. Вспомнила, как он стрелял в тире. Уверенно, точно, методично.

— Где ты научился так стрелять? — спросила я, не скрывая любопытства. — Ты что, профессионально занимался? Или в армии служил?

Молотов медленно покачал головой, глядя куда-то мимо меня.

— Отец научил, — ответил он просто. — Ещё в детстве. Говорил, что мужчина должен уметь защитить себя и своих. Что это не просто навык, а необходимость.

Отец. Опять этот отец. Тот самый жестокий человек из рассказа Варвары Петровны. Который не водил сына в парки и на карусели, но зато научил держать в руках оружие. Который забрал у него детство, но взамен вложил совсем другие уроки. Жёсткие, холодные, опасные.

Попыталась представить маленького мальчика с винтовкой в руках. Вместо игрушек — мишени. Вместо сказок на ночь — наставления о том, как выжить. Какое это было детство? Что ещё он знает такого, чему его учили вместо обычных детских радостей?

Я вспомнила ещё один момент — более редкий навык, чем умение стрелять, — и вдруг решилась спросить о том, о чём думала уже давно.

— А замки отмычками вскрывать тоже отец научил?

Странно, но я смогла спросить об этом совершенно спокойно, без дрожи в голосе, без того тяжёлого комка в горле, что обычно появлялся при воспоминаниях о тех событиях — о дне, когда он вскрыл дверь моей квартиры, нашёл меня под кроватью, где я пряталась, дрожа от страха. Просто спросила, потому что мне вдруг стало по-настоящему интересно. Искренне, без всякой злости или обиды. Просто любопытство.

Молотов посмотрел на меня внимательно, изучающе, будто пытался понять, всё ли со мной в порядке и не прячется ли за этим вопросом что-то болезненное. Потом медленно потянулся к карману джинсов, достал связку ключей. Я присмотрелась — на кольце, помимо обычных ключей, висело несколько тонких металлических инструментов, закреплённых как брелоки.

— Да, тоже отец, — ответил он просто и снял отмычки с кольца, положил на стол между нами. — Вот, смотри. — Он взял одну из них, тонкую и изогнутую. — Эта называется «крючок». Используется для поднятия штифтов в цилиндре замка. Вот эта, — он показал на другую, плоскую, с небольшим изгибом на конце, — натяжной ключ. Вставляется первым, создаёт напряжение. А это, — он поднял третью, похожую на маленькую расчёску, — «грабли». Для быстрого вскрытия простых замков. Вставляешь, проводишь туда-сюда по штифтам, и если повезёт — замок открывается за пару секунд.

Я слушала, как завороженная, разглядывая эти маленькие металлические штучки, которые казались такими безобидными, но при этом могли открыть практически любую дверь.

— Можно? — спросила я, протягивая руку.

Он кивнул. Я взяла отмычки, покрутила в пальцах, почувствовала их вес, гладкость металла. Потом протянула обратно. Молотов аккуратно собрал их, закрепил на кольце и убрал в карман.

— Если тебе когда-нибудь понадобится вскрыть замок или сейф, — сказал он с лёгкой усмешкой, — обращайся. Помогу.

Я фыркнула, не удержавшись от улыбки.

— Буду иметь в виду. — Помолчала секунду, потом добавила: — И часто ты этим занимаешься?

— Крайне редко, — покачал он головой. — Почти никогда, если честно. Но привычка носить их с собой осталась. Отец всегда говорил: лучше иметь инструмент и не использовать, чем нуждаться в нём и не иметь.

Мне вдруг стало так интересно, по-настоящему, почти до навязчивости, узнать о нём больше. О его прошлом, о его отце, о том детстве, которого, судя по всему, не было. Что это был за человек, который учил сына стрелять и вскрывать замки вместо того, чтобы водить его в парки и на карусели?

— Кем был твой отец? — спросила я осторожно. — Зачем он учил тебя всему этому? И мама… разве она не была против этого?

Я замялась, вдруг испугавшись, что зашла слишком далеко.

— Извини, если это слишком личное. Можешь не отвечать, если не хочешь.

Молотов не выглядел обиженным или закрытым. Наоборот, он ответил спокойно, почти буднично, будто рассказывал о погоде:

— Мама умерла, когда мне было пять. Я её почти не помню. А отец... — Он помолчал, подбирая слова. — Отец был криминальным авторитетом. В своё время довольно влиятельным. Он брал меня с собой прямо с детства. На разборки, на встречи, туда, куда детей обычно не водят. Я видел это всё — людей, которые приходили к нему, как они разговаривали, как решали вопросы. Видел, что происходит, когда кто-то не выполняет договорённости. Потом, конечно, он ушёл из этого мира, стал законопослушным предпринимателем. Но считал, что дети не должны расти с иллюзиями о том, какой на самом деле бывает жизнь. Что мир жестокий, и нужно уметь защищаться. Вот и учил всему, что знал сам.

Я смотрела на него, пытаясь переварить услышанное. Криминальный авторитет. Разборки. Ребёнок на таких встречах. Для меня всё это было чем-то из фильмов — далёким, нереальным, существующим только на экранах в тёмных кинозалах. А он рос в этом. Видел это своими глазами, слышал, чувствовал. Жил в том мире, где оружие и отмычки были не игрушками из магазина, а настоящими инструментами выживания.

— Это... — Я замялась, не зная, что сказать. — Это тяжело, наверное. Видеть такое в детстве.

Он пожал плечами.

— Я не знал другого. Для меня это было нормой.

— Мне жаль, — тихо сказала я. — Про маму. Что ты её почти не помнишь.

Молотов кивнул коротко, благодаря за сочувствие, но не углубляясь в тему.

Я замолчала на секунду, потом решилась спросить то, что вертелось на языке:

— А ты сейчас... — Я осторожно подбирала слова. — Ты занимаешься... тем же? Чем твой отец раньше?

Он усмехнулся, и в глазах мелькнуло что-то ироничное.

— Нет, что ты. Я законопослушный бизнесмен. Всё честно. — Он сделал паузу, усмешка стала чуть шире. — Ну... почти всегда. Скажем так, я стараюсь оставаться в рамках закона, когда это возможно.

Я посмотрела на него внимательно, и он продолжил уже серьёзнее:

— Бизнес, деньги, власть — это не то место, где всё чисто и прозрачно. Иногда приходится идти по головам. Иногда использовать не совсем законные методы. Да, сейчас не те времена, когда можно ворваться с пистолетом и отжать чужое. Но грязи всё равно много. Коррупция, давление, манипуляции, подставы. Если ты на это не идёшь, если играешь только по правилам — ты никогда ничего не достигнешь. Останешься внизу. Власти не будет. Денег не будет. Может, за редким исключением. Отец всё это знал и показывал мне с детства, чтобы я не питал иллюзий. Чтобы понимал, как устроен мир на самом деле. И что если хочешь чего-то добиться, нужно быть готовым играть по этим правилам.

Я молчала, переваривая его слова. Они были жёсткими, циничными даже, но в них была своя правда. Мир действительно не был справедливым. Я это знала, но всё равно...

— Знаешь, — сказала я наконец, — я бы ни на что не променяла своё детство. Даже если бы мне пообещали взамен все деньги мира, всю власть, какую только можно иметь. У нас не было власти, не было связей, мы жили скромно. Но у меня были родители, которые любили меня. Был Славик. Были карусели, мороженое, поездки на море. Это было... счастьем. Настоящим. — Я посмотрела на него. — Не в деньгах счастье. И не во власти.

Молотов посмотрел на меня долго, внимательно.

— В чём-то ты права, — сказал он наконец. — В чём-то нет. Лично меня всё устраивает. Я не знаю другой жизни. Для меня это норма. Я не чувствовал себя обделённым. — Он усмехнулся. — А насчёт денег... да, счастье не в них. Но чтобы понять это по-настоящему, нужно сначала иметь деньги.

Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди.

— Деньги — это возможности. Это власть. Когда у тебя их нет, ты зависишь от других. Просишь, умоляешь, надеешься на милость. А когда у тебя есть деньги, люди готовы делать для тебя что угодно. Просто так. Потому что иметь тебя в должниках выгодно. Потому что ты можешь им что-то дать взамен. — Он сделал паузу. — Помимо этого, деньги — это возможность заниматься любимым делом, не думая о том, как заплатить за аренду. Путешествовать, куда захочешь. Получить лучшую медицину, когда это нужно. Это часть жизни. Может быть, даже кусок счастья.

Его голос стал тише, серьёзнее.

— Да, не всё можно купить. Отец не смог купить здоровье матери. Мои деньги не помогли Ане. — Он посмотрел мне в глаза. — Но есть и другие случаи, когда деньги и возможности решают всё. Уж тебе ли не знать.

Намёк был очевиден. Славик. Его лечение. Деньги и возможности спасли моего брата. И для меня это счастье. Огромное, невероятное счастье.

Я молчала, потому что он был прав. Полностью прав. Всё было не так однозначно. На всё можно смотреть с разных сторон.

— Я понимаю, — сказала я тихо. — И согласна с тобой. Но... вся эта гонка. Деньги, деньги, деньги. Из каждого утюга: как заработать, у кого больше, кто круче, кто успешнее. Это... не мое. Я не могу этого понять.

— И правильно, — кивнул он. — Каждому своё. Кто-то рождён для бизнеса, денег, власти. А кто-то — для сцены, для искусства, для того, чтобы вдохновлять других. Ты — из вторых. И это хорошо.

Я замолчала, не находя слов. Внутри всё ещё крутились мысли, пытаясь уложиться в какой-то порядок.

Официантка принесла заказ. Мой капучино и торт «Прага». Молотов заказал что-то посущественнее — большой сэндвич с мясом и чёрный кофе.

Я смотрела на него, пока он благодарил официантку и придвигал к себе тарелку. Прокручивала в голове его рассуждения, вспоминала, как он говорил о жизни, о деньгах, о власти, о своём прошлом. И снова он показался мне таким взрослым. Слишком взрослым. Вот час назад на каруселях рядом со мной был молодой парень, который смеялся, дурачился, визжал на горках, словно мальчишка. Почти ровесник. А сейчас передо мной сидел мужчина с тяжёлым багажом за плечами, с жёстким взглядом на мир, с опытом, который не укладывался в голове. Я даже разглядела тонкие морщинки у уголков его глаз, едва заметные складки на лбу, когда он хмурился.

Сколько же ему на самом деле лет?

После всех этих откровенностей, после всего, что он рассказал, я решилась спросить напрямую.

— А сколько тебе лет?

— Двадцать девять, — ответил он просто.

Я как раз поднесла чашку капучино к губам, сделала глоток и чуть не подавилась. Закашлялась, торопливо поставила чашку обратно, чувствуя, как горячая жидкость обожгла горло.

Двадцать девять?!

Он был молод. Невероятно, поразительно молод. Я не знала, какую цифру ожидала услышать. Тридцать? Тридцать пять? Сорок? Точно не двадцать девять. Всё это время я пыталась определить его возраст, смотрела на него, пыталась угадать, но никак не могла. Он казался то старше, то моложе, в зависимости от ситуации, от того, что говорил, как смотрел. Но двадцать девять...

Видимо, то, как ты выглядишь, зависит не от прожитых лет, а от того, какой была твоя жизнь. Он был взрослым с самого детства. Наверное, даже в пятнадцать не выглядел на свой возраст. Дело было не в морщинах — их у него почти не было. Дело было в чём-то другом. Во взгляде. В движениях. В том, как он держался, говорил, смотрел на мир.

Молотов посмотрел на меня с явным недовольством, слегка прищурившись.

— А ты сколько думала?

Я замялась, не зная, что ответить. Сказать ему правду? Что когда я впервые его увидела, подумала, что ему около тридцати пяти? А потом, когда узнала его ближе, стала думать, что ему скорее тридцать, может, тридцать два?

Молотов облокотился на стол, подался чуть вперёд и посмотрел на меня внимательно, с лёгким прищуром. Ждал.

Мне вдруг стало смешно. От его недовольного, почти обиженного выражения лица. От того, как он снова стал живым, почти по-мальчишески уязвимым. Он казался моложе именно в такие моменты, когда терял эту непроницаемую маску серьёзного бизнесмена.

Я подавила смех и, стараясь выглядеть серьёзной, соврала:

— Так и думала. Двадцать восемь. Ну, или двадцать девять.

Он посмотрел на меня ещё более недовольно, почти мрачно.

— Ты врёшь, — произнёс он с полной уверенностью. — Держу пари, ты решила, что мне лет тридцать пять, не меньше.

Я не выдержала и расхохоталась. Просто не смогла сдержаться. Смех вырвался сам собой, звонкий и искренний, и я даже не пыталась его остановить. Отвечать я не стала, просто взяла ложку и принялась за торт.

Боже, он был невероятно вкусным. Нежные шоколадные коржи, густой крем, который таял на языке, сладость, которая не была приторной, а была именно такой, как надо. Я отпила капучино — он оказался не хуже торта, идеально сбалансированным, с лёгкой горчинкой кофе и воздушной нежностью взбитых сливок. Я прикрыла глаза от удовольствия, наслаждаясь моментом.

Молотов больше не стал меня допрашивать. Принялся за свой сэндвич, ел молча, но я иногда ловила его взгляд. Он смотрел на меня, долго и задумчиво. И, может быть, мне показалось, но в его глазах было что-то грустное. Какая-то тихая, глубокая грусть, которую он не пытался скрыть, но и не показывал нарочно. Она просто была.

Мы доели в приятном молчании. Торт исчез с тарелки до последней крошки, капучино был допит до дна. Я откинулась на спинку кресла и почувствовала, как накатывает мягкая и приятная усталость, та самая, что приходит после долгого дня, полного впечатлений и эмоций. Аттракционы, смех, адреналин, разговоры — всё это свалилось на меня разом, и теперь тело требовало отдыха. Веки становились тяжёлыми, мысли плыли.

Молотов это заметил. Его внимательный взгляд задержался на мне. Он ничего не сказал, просто поймал официантку и расплатился.

— Поехали, — сказал он, вставая.

Я кивнула, с трудом заставляя себя подняться. Ноги казались ватными. Мы вышли из кафе и пошли к машине. Я села на пассажирское сиденье, пристегнулась на автомате, откинула голову на подголовник.

Молотов завёл двигатель. Машина тронулась с места. И я выключилась. Не успели мы даже отъехать от парка, как сон накрыл меня с головой, тёплый и непреодолимый.

Я проснулась, когда машина остановилась.

Было темно. Не совсем ночь, но уже сумерки — то время, когда небо окрашивается в глубокий синий, а фонари только начинают зажигаться. Я сонно моргнула, пытаясь сообразить, где мы. Всё вокруг было размытым, нечётким. Знакомое и одновременно непонятное.

Я протёрла глаза, окончательно просыпаясь, и посмотрела в окно.

И обомлела.

Мы стояли возле моего подъезда.