Ангел за маской греха

Глава 36

Эля

Я сидела, уставившись в окно, и не могла пошевелиться.

Знакомый подъезд с облупившейся краской на двери. Моя улица с покосившимся фонарём на углу. Мой дом. Всё, к чему я так стремилась вернуться.

— Ты хотела домой, — сказал Молотов тихо. — Вот ты и дома.

Я медленно повернулась к нему. Молотов смотрел на меня, и в его глазах была грусть. Настоящая, глубокая, та самая, что я видела в кафе. Только теперь она была ещё сильнее, почти осязаемой, будто её можно было потрогать руками.

Он отпускает меня домой.

Я должна была обрадоваться. Вскочить с места, распахнуть дверь, выбежать из машины и не оглядываться. Я так долго этого хотела, так отчаянно мечтала вернуться к своей жизни, к своему миру. А сейчас просто сидела в полнейшей растерянности, не зная, что делать, что сказать, как вообще себя вести.

Молотов помолчал, потом заговорил снова, медленно подбирая слова:

— Эля, я... — Он выдохнул, провёл рукой по лицу. — Я виноват перед тобой. За то, что сделал. Я всю жизнь имел дело с людьми, которые врут, манипулируют, используют друг друга. Я забыл, что бывают другие. Привык думать, что все одинаковые — лживые, продажные, что честность и чистота — это просто маска. Я не разглядел среди этой грязи, не заметил… что передо мной был цветок. Нежный и чистый. И я просто растоптал его, даже не задумавшись. — Его голос стал ещё тише. — Прости меня за это. За то, что держал тебя рядом. За свой эгоизм. Тебе нужно домой. Возвращайся к своей жизни. Убийцу твоих родителей поймали. Угроза миновала. Ты свободна.

Я сидела неподвижно, бездумно потирая пальцами маленькое пятнышко на штанах, не зная, что ему ответить, что вообще делать. Выйти из машины прямо сейчас? Или остаться? Что-то сказать? Но что именно?

Да, он действительно причинил мне боль. Огромную, непростительную боль. Но он же помог Славе. Оплатил операцию, дал моему брату шанс на нормальную жизнь. Спас меня от убийцы. Закрыл собой от пуль. Разве это не искупление? Разве этого недостаточно?

Я решила задать другой вопрос, тот, который не давал мне покоя с самого момента стрельбы, возникал снова и снова, требовал ответа. Мне даже захотелось позвать его по имени. Дима. Просто Дима. Но я снова не смогла. Что-то внутри меня сопротивлялось, я не смогла переступить этот барьер.

— Скажи... — Я подняла на него глаза. — Ты ведь сразу понял, что стреляли в меня, правда? Почему ты закрыл меня собой? Ты мог крикнуть мне, чтобы я легла, и сам упасть. Увернуться. Спрятаться. Спастись. Почему ты не сделал этого?

Может, он хотел искупить вину таким образом? Отдать свою жизнь за то зло, что причинил мне?

Он молчал. Смотрел на меня долго, не отрываясь, и в его взгляде было что-то такое... Я видела подобное только в хороших голливудских фильмах. В тех редких, настоящих историях про любовь, где герой смотрит на героиню так, будто она — единственное, что имеет значение в этом мире. Там была нежность, которую невозможно подделать. Грусть, от которой сжималось сердце. Тоска. Боль. Что-то глубокое, невысказанное, но настолько явное, что не заметить было невозможно.

У него ко мне... чувства?

Осознание ударило внезапно, как разряд тока. Прошлось по телу волной, оставляя за собой оцепенение. Я не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла оторвать от него взгляд. Шок. Чистый, ошеломляющий шок.

И где-то глубоко внутри вспыхнула крошечная искорка радости. Тихая, робкая, едва заметная. Но она была. И я не могла её не почувствовать.

Молотов потянулся ко мне через салон. Его рука легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, и он притянул меня к себе медленно, но настойчиво. Вторая рука скользнула по моей щеке, пальцы зарылись в волосы у виска, большой палец провёл медленную линию по скуле. И в следующую секунду его губы накрыли мои.

Поцелуй был медленным, глубоким и требовательным. Его губы двигались уверенно, настойчиво, забирая дыхание, не оставляя выбора, кроме как ответить. И я ответила. Не думая, не анализируя, просто позволяя себе раствориться в этом моменте. Его язык коснулся моего мягко, но настойчиво, исследуя, требуя больше. Я почувствовала его вкус — что-то тёплое, мужское и притягательное одновременно. Руки сами потянулись к его плечам, вцепились в ткань кофты, притягивая ближе.

Что-то внутри меня вспыхнуло — горячее, пульсирующее, разливающееся волной по всему телу. Затрепетало и сжалось сладкой, почти болезненной судорогой где-то внизу живота. Дыхание сбилось окончательно, сердце колотилось так громко и бешено, что казалось, он его слышит.

Он отстранился первым. Посмотрел на меня — взгляд потемневший, тяжёлый, полный чего-то глубокого и невысказанного. Потом усмехнулся, и в глазах мелькнула насмешливая, почти издевательская искорка.

— А ты и вправду совершенно не умеешь целоваться.

Меня это огорошило. Даже немного обидело. Вдруг захотелось доказать ему, что это не так, что он ошибается.

Но он, казалось, не заметил моего насупившегося вида. Развернулся, потянулся на заднее сиденье и достал оттуда и небольшой пакет. Протянул мне.

— Это тебе.

Я взяла пакет, заглянула внутрь. Коробка с телефоном. Новым, запечатанным.

— Но... — начала я.

— Это просто телефон, — перебил он спокойно. — Твой еле дышит, экран разбит, постоянно глючит. Удивительно, как он вообще ещё работает. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Если он окончательно сломается, как ты будешь общаться с тётей и братом? Сомневаюсь, что тебе сейчас по карману такая покупка. — Пауза. — Это самый обычный телефон, не айфон последней модели. Так что не придумывай лишнего и просто возьми.

Я держала пакет в руках и просто сидела, не зная, что делать. Выйти из машины? Хочу ли я вообще выходить? Что ему сказать? Мысли метались, сталкивались друг с другом, не давали сосредоточиться.

— Иди уже, — сказал он мягко, кивая на подъезд. — Поздно.

Я потянулась к ручке двери, открыла её, вышла. Обернулась, посмотрела на него через открытую дверь.

— Спасибо, — выдавила я тихо.

Он молча кивнул.

Я закрыла дверь — хлопнула ею громче, чем хотела, — и пошла к подъезду, держа в руках пакет и плюшевого медведя. Ноги двигались сами, словно на автопилоте.

Внутри бушевал хаос — мысли, эмоции, ощущения смешались в один сплошной ком, который я не могла распутать. Я достала из кармана ключи, приложила к считывателю на двери подъезда, услышала щелчок открывшегося замка. Но перед тем, как толкнуть дверь, не выдержала. Обернулась.

Молотов не уехал. Машина всё ещё стояла на том же месте, и я видела его силуэт за стеклом. Он смотрел на меня.

В каком-то странном, почти трансовом состоянии я зашла в подъезд. Лифт приехал быстро, я вошла, нажала кнопку девятого этажа и прислонилась к холодной металлической стенке. Доехала. Открыла дверь в квартиру ключом, который всё ещё держала в руке. Переступила порог. Тишина. Пустота. Эхо моих шагов по полу.

Я бесцельно прошлась по комнатам, не зная, что делать, куда себя деть. На кухне у раковины стояли две кружки, те самые, из которых Молотов пил кофе в тот день. Я машинально взяла кружки, включила воду, помыла их медленными, отстранёнными движениями. Поставила обратно в шкаф.

Потом зашла в ванную. На полу всё ещё валялся рыжий хвост Эльзы. Я подняла его, повертела в руках, разглядывая спутанные искусственные пряди. Потом донесла до кухни и швырнула в мусорное ведро. Он упал туда с глухим шорохом.

Вернулась в комнату и просто опустилась на кровать. Сидела, рассматривая знакомое пространство вокруг. Мой стол у окна. Моя полка с книгами. Всё было на своих местах. Всё знакомое до боли, но одновременно чужое. Далёкое. Будто я вернулась в дом, который когда-то был моим, но за эти недели перестал им быть. Будто я здесь больше не живу.

Я должна была чувствовать счастье, эйфорию, облегчение. Что угодно, но только не эту странную, гнетущую пустоту. Всё же закончилось. Я дома, в своей комнате, лягу в свою постель. Славик поправляется, с каждым днём ему становится лучше. Осенью они с тётей вернутся, и мы снова будем вместе. Убийцу родителей поймали — он за решёткой, справедливость наконец восторжествовала. Можно выдохнуть. Жить дальше. Строить планы. Я свободна.

Но счастья не было. Совсем.

Почему? Из-за того, что он со мной сделал? Из-за того, что я теперь совсем другая — сломанная, изменившаяся, не та наивная девушка, которой была до встречи с ним? Или из-за того, что мы расстались?

Его поцелуй всё ещё горел на губах. Прикосновения его рук ещё ощущались на коже. И внутри поселилась какая-то странная, необъяснимая тоска. Тяжёлая, давящая тоска от того, что мы больше не вместе. От того, что он где-то там, а я здесь.

Но ведь я именно этого хотела. Разве не так? Разве не об этом мечтала каждый день?

Что я вообще хочу на самом деле? Быть с ним? Рядом с ним?

Мысль казалась абсурдной. Безумной. Совершенно, категорически неправильной.

Взгляд зацепился за полотенце на стуле, то, которое он сдернул с меня перед тем, как зажать обнаженную в своих руках, а затем бросить на кровать. И вдруг, глядя на этот кусок ткани, я поняла.

Я его простила. По-настоящему простила.

Где-то глубоко внутри, в том самом месте, где живут настоящие чувства, я отпустила обиду, боль, злость, страх. Всё. Простила его за всё, что он сделал.

Но мысль о том, что я, оказывается, не так уж сильно хотела с ним расставаться... пугала. Это было неправильно. Странно. Стокгольмский синдром? Вполне возможно. Хотя его уже невозможно было назвать мучителем. Он заботился обо мне. Кормил, лечил, защищал. Спас мне жизнь.

А его чувства? То, что я прочитала в его глазах сегодня, когда он смотрел на меня в машине? Была ли это любовь? Или просто чувство вины, которое он пытался искупить любыми способами? Попытка загладить то, что сделал?

И что теперь вообще делать? Он отпустил меня. Открыл дверь клетки и дал свободу. Я дома. У меня есть всё, о чём я мечтала. Всё, как я хотела.

Так почему же внутри зияет такая огромная, холодная пустота?

Посидев ещё немного в тишине, я решила отвлечься и посмотреть на телефон, который он мне купил. Достала пакет, вытащила коробку. Действительно не айфон последней модели — обычный смартфон, но новый, хороший. Я распаковала его, аккуратно сняла защитную плёнку с экрана, достала из старого телефона симку и переставила. Включила. Решила, что все нужные приложения установлю потом, когда буду в настроении разбираться.

Хотела убрать коробку обратно в пакет, но заметила, что там ещё что-то лежит. Небольшая коробочка, плоская, обтянутая бархатом.

Я вытащила её, открыла.

Внутри лежал кулон на тонкой серебряной цепочке. Необычный, изящный — маленький ангел с распростёртыми крыльями, вырезанный из прозрачного хрусталя или кристалла. Свет от лампы преломлялся в гранях, рассыпаясь радужными бликами.

Я провела пальцем по холодной поверхности кристалла, ощущая идеальную гладкость граней. Потом, не удержавшись, достала кулон из коробочки и примерила перед зеркалом. Застегнула тонкую цепочку на шее. Ангел лёг на ключицы, переливаясь в свете лампы. Красиво. Очень красиво. Изящно и совсем не вычурно. Будто был создан специально для меня.

Постояла так несколько секунд, разглядывая своё отражение, потом сняла кулон, аккуратно положила обратно в коробочку и убрала её в ящик прикроватной тумбочки.

Следующие дни это чувство не отпускало. Пустота. Тоска. Желание увидеться с ним снова — услышать его голос, поймать его взгляд, почувствовать его присутствие рядом. Но я твёрдо решила для себя: это ненормально. Это неправильно. Просто сформировалась привычка за те недели, что я провела в его доме. Вот и всё. Хоть я его и простила, травма так быстро не проходит. Нужно прекратить возвращаться к нему мыслями. Я простила его. Благодарна за жизнь брата и за свою собственную. И на этом всё. Точка. Конец истории.

Я твёрдо решила попытаться выбросить эту дурь из головы и просто жить. Заниматься собой, своей жизнью, своим будущим. Каждое утро я вставала на пробежку — бегала по парку, пока лёгкие не начинали гореть от нехватки воздуха. Убрала всю квартиру до блеска — вымыла полы, окна, перестирала все вещи. Стала снова заниматься балетом дома, перед зеркалом. Мне нужно было восстановиться в академии, а со всеми последними событиями я совсем забросила тренировки. Тело отвыкло от нагрузок, мышцы ныли после каждого занятия, но я заставляла себя продолжать.

Лето подходило к концу. Мне нужно было съездить в деканат, подать документы на восстановление, заполнить заявления, собрать справки. Я оделась, взяла сумку и поехала в академию.

Всё прошло быстрее, чем я ожидала. Документы приняли, сказали, что с первого сентября я могу приступать к занятиям. Год потерян, но это было неважно. Главное — я возвращалась.

На обратном пути в переполненном автобусе я столкнулась с Мишей Дегтярёвым. Буквально — он резко обернулся, и мы едва не врезались друг в друга.

— Эля? — удивлённо спросил он, всматриваясь в моё лицо.

Миша учился на одном курсе со мной, только на другом факультете — музыкальном. Высокий, стройный, с тёмными волосами, которые всегда были слегка растрёпаны, и умными карими глазами, которые смотрели внимательно, с искренним интересом. Мне он нравился с самого первого курса. Но он никогда не оказывал мне знаков внимания, а я боялась сделать первый шаг, думая, что ему я совершенно неинтересна.

— Привет, Миша, — улыбнулась я.

Мы разговорились. Он спросил, как моё здоровье, полностью ли я оправилась после аварии, как дела у брата. Это меня удивило — он знал обо всем, что случилось в прошлом году. Хотя мы никогда не общались близко, он каким-то образом был в курсе того, что со мной произошло.

Мы болтали до самой моей остановки. Разговор был лёгким, приятным, без пауз и натянутости. Когда я начала собираться выходить, Миша вдруг сказал:

— Слушай, а может завтра прогуляемся? Если ты не занята.

Это было приглашение на свидание. Ещё недавно я бы прыгала от счастья, не веря своему счастью. А сейчас... ничего. Никакого трепета, никакого волнения. Просто спокойное понимание того, что мне предложили встречу.

Но я всё равно согласилась.

— Хорошо. Завтра.

Просто сейчас я в каком-то непонятном состоянии. Может, когда схожу на свидание, снова почувствую к нему симпатию. Она ведь никуда не могла деться, правда? Просто временно притупилась из-за всего, что произошло. А встреча с Мишей поможет вернуть всё на свои места. Поможет перестать думать о том человеке, о котором думать нельзя. И может быть у нас с Мишей все получится.