Ангел за маской греха

Глава 40

Эля

Я очнулась от пронзительного, въедливого холода, который пробирал до самых костей. Влажная, сырая земля под боком, под щекой, жёсткие комки грязи впивались в кожу. Осень уже вступила в свои права — воздух был промозглым, густым, насыщенным запахом прелых листьев, мокрой коры и надвигающегося дождя. Я лежала на земле и чувствовала каждую неровность, каждый острый камешек, впивающийся в рёбра и бедра. Тело затекло, онемело от неподвижности и холода.

Голова раскалывалась от пульсирующей, тупой боли, которая разливалась волнами от затылка к вискам, отдавала в глаза, в зубы. Подташнивало. Я с огромным трудом разлепила веки, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд. Темно. Почти непроглядная темнота вокруг, лишь смутные очертания деревьев, чёрные силуэты стволов, едва различимые в тусклом, мерцающем свете откуда-то сбоку.

И звуки. Странные, методичные, пугающе близкие звуки.

Шорох земли. Глухой, тяжёлый удар металла о грунт. Ещё один. И ещё. Что-то острое втыкалось в землю, поднимало её, отбрасывало в сторону с шуршанием и глухим стуком. Копали. Кто-то рядом копал яму.

Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Руки были связаны за спиной — туго, до боли, грубая верёвка врезалась в кожу запястий, натирала до жжения. Рот я открыть не смогла — что-то липкое, шершавое намертво заклеивало губы, не давая раздвинуть их ни на миллиметр. Скотч. Я попыталась закричать, но из горла вырвался только приглушённый, жалкий, почти животный стон.

— О, ты пришла в себя, — раздался голос сбоку. Знакомый, до ужаса знакомый голос. — Это зря, конечно.

Я с мучительным усилием повернула голову в сторону света, пытаясь разглядеть, кто там. В свете небольшого походного фонаря, стоящего на земле у края ямы, я увидела того, кого совершенно не ожидала увидеть. Пашу.

Удивление смешалось с ужасом, создавая какой-то дикий, абсурдный коктейль эмоций. Он стоял в яме по колено, держал в руках лопату и копал.

Не яму — могилу.

Хоть я едва пришла в себя, хоть сознание всё ещё плыло, туманилось от боли, но я поняла. С ледяной, пронзительной ясностью поняла, что он копает могилу. И, судя по всему, эта могила предназначена для меня.

Ужас накрыл меня ледяной волной, парализовал всё тело. Сердце забилось бешено и хаотично. Я отчаянно замычала, дёргаясь всем телом, пытаясь освободиться, но верёвки только сильнее впивались в кожу. Паника захлестнула с головой, лишая остатков здравого смысла.

Паша оперся на край лопаты, тяжело и прерывисто дыша, словно только что пробежал марафон. Судя по всему, копать было тяжело, и он решил сделать передышку. В свете фонаря его лицо выглядело бледным, измождённым, с глубокими тенями под глазами и блестящими от пота висками.

— Ты меня так и не вспомнила, да? — произнёс он спокойно, почти с любопытством.

Он смотрел на меня долго, внимательно, изучающе. Потом наклонился ближе.

И тогда что-то щёлкнуло в моей голове. Резко, будто кто-то включил свет в тёмной комнате.

Авария. Я была в сознании, лежала в разбитой машине, не в силах пошевелиться, задыхаясь от острой боли в животе. И кто-то подошёл к машине. Склонился надо мной — точно так же, как сейчас. Посмотрел в глаза долгим, оценивающим взглядом. А потом начал рыться в машине, ворошить обломки, отбрасывать куски металла и стекла, что-то настойчиво искать. А я просто смотрела на него, не в силах пошевелиться или позвать на помощь, и смотрела на это лицо.

Это был Паша, который сейчас копал мне могилу. Не Егор, который сейчас в тюрьме.

Мой мозг стёр это воспоминание, запрятал его глубоко, защищаясь от невыносимой травмы. Но сейчас оно вернулось со всей ужасающей ясностью и чёткостью, будто это случилось вчера.

— Вот, — усмехнулся он, глядя мне прямо в глаза с каким-то мрачным удовлетворением. — По глазам вижу, что вспомнила. Значит, не зря ты здесь.

Он оперся обеими руками на лопату, достал из кармана мятый носовой платок и вытер вспотевший лоб, шею. Он явно устал, ему нужна была передышка.

Меня снова сковала паника. Абсолютная, всепоглощающая паника, которая парализовала тело и разум. Всё, что происходило в моей жизни раньше — всё, что когда-то казалось мне страшным, невыносимым, ужасающим — всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что я чувствовала сейчас. Никогда ещё мне не было так страшно.

— Мне не хотелось этого делать, честное слово, — начал он, глядя куда-то в темноту, словно оправдываясь перед невидимым судьёй. — Против тебя лично я ничего не имею. Но ты так на меня пялилась! И в театре, и сейчас, на банкете. — Голос стал резче, злее. Он передразнил меня высоким, издевательским тоном: — «Где же я вас видела? Никак не могу вспомнить! Буду теперь пытаться вспомнить, кого вы мне напоминаете».

С ужасом я поняла, что отчасти сама загнала себя в эту яму. Своим любопытством, своими настойчивыми попытками вспомнить, где видела его, я подтолкнула его к этому. Дала ему понять, что я опасна, что рано или поздно память вернётся.

— И рано или поздно ты бы всё вспомнила, — продолжил он, втыкая лопату в землю с особой злостью. — Может, в полицию пошла бы. Может, к любовничку своему обратилась, к этому Молотову. Да какая, в общем-то, разница! — Он остановился, тяжело дыша. — Может, ты бы и не доказала, что именно я был за рулём. Может, меня бы даже оправдали. Но карьера — карьера была бы кончена! Понимаешь?! Всё, к чему я шёл, всё, что строил годами! Депутат, замешанный в ДТП со смертельным исходом? Да даже если суд меня оправдает, народ не простит. Вряд ли кто-то стал бы за меня голосовать после такого скандала. Репутация была бы уничтожена навсегда.

Паша посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то жалкое и одновременно безумное.

До меня медленно доходило. Я пыталась осознать, понять масштаб происходящего. Он убьёт меня. Просто убьёт и закопает, чтобы спасти свою карьеру.

— Так что да, — подытожил он почти спокойно, как будто речь шла о чём-то очевидном. — Это я был за рулём той машины, что влетела в вашу. Не Егор. Егор спал мертвецки пьяный на заднем сиденье. Даже не проснулся от удара, представляешь? Так что виноват я. Только это никто никогда не узнает.

Он как злодей из дешёвого фильма, промелькнула мысль сквозь пелену ужаса. Перед тем как убить жертву, он рассказывает ей всё — мотивы, планы, детали. Но было одно чудовищное отличие: я абсолютно не могла ничего сделать. Связанная по рукам и ногам, с заклеенным скотчем ртом, в глухом лесу, где никто не услышит. Он уже вынес мне приговор. Я умру здесь, буду закопана в этой яме ради чужой политической карьеры. А он — настоящий убийца моих родителей. Стоит передо мной живой и копает мне могилу.

Паша перевёл дух, вытер рукавом пот со лба, снова взялся за лопату и продолжил копать, не переставая говорить:

— Честно, мне тебя жаль. Правда. Ты ведь симпатичная, милая девчонка. Вроде никому ничего плохого не сделала. Да и мне самому всё это претит, поверь. Но Егор — этот бесполезный идиот — дважды пытался тебя убрать, и дважды обосрался. Сначала отравление — ты выжила. Потом стрельба — опять мимо. Пришлось самому брать дело в руки, раз уж он такой бездарь.

Я с трудом воспринимала его слова. Сознание плыло, мысли путались, но где-то на периферии билась одна навязчивая мысль: почему Егор согласился взять вину на себя? Что Паша ему пообещал? Деньги? Защиту? Или просто запугал? Какая разница теперь? Какое это вообще имеет значение, когда я лежу здесь и жду смерти?

Я подумала о Молотове. Он будет меня искать — я была в этом абсолютно уверена. Он ведь всегда находил выход, всегда успевал сделать то, что нужно. У него всё всегда под контролем. Он найдёт меня. Должен найти. Надежда вспыхнула на секунду ярким огоньком. Но потом пришло холодное осознание: когда он успеет? Как он вообще меня найдёт? Мой телефон наверняка выключен. GPS в меня, увы, не встроен. Он просто не успеет. Не сможет так быстро узнать, где я.

— Любовничек твой, — произнёс Паша, словно читая мои мысли и продолжая размеренно копать, — конечно, некстати объявился. Не думал, что он тут будет торчать. Но ничего, всё продумано. Я весь вечер провёл на виду — общался с Олей, с деканом, с другими студентами, со спонсорами. Постоянно мелькал, всем улыбался, речи толкал. Никто и не заметит, что я куда-то отлучился. А потом я сам же и буду участвовать в твоих поисках, изображать обеспокоенного знакомого. — Он хмыкнул. — Против него, кстати, я тоже ничего не имею. Но пусть знает, что в жизни не всё так легко даётся. Таким, как он, хорошо — на папины деньги катаются, как сыр в масле. Всё схвачено, всё куплено. Молодой, богатый, крутой. А кому-то приходится пробиваться с самых низов, чуть ли не прислуживать перед нужными людьми, годами карабкаться наверх. — Он посмотрел на меня жёстко. — Так что прости, милая. Ты просто слишком большая угроза для моей карьеры.

Он замолчал, сосредоточившись на работе, и только мерный звук лопаты нарушал тишину леса.

А я была в полном шоке и молила кого угодно о спасении — Бога, судьбу, вселенную, любые высшие силы, которые могли меня услышать. Умирать категорически не хотелось. Страх смерти был таким острым, таким физически ощутимым, что я готова была на всё — лишь бы не оказаться в этой яме, лишь бы не задохнуться под слоем земли.

И я попыталась ползти.

Со связанными руками и ногами это было почти невозможно, но я всё равно пыталась. Неуклюже перекатывалась с боку на бок, отталкиваясь плечом от земли, извиваясь всем телом. Острые коряги впивались в кожу, царапали руки и лицо, корни деревьев цеплялись за одежду. Я ползла сантиметр за сантиметром, медленно, мучительно медленно отползая от края ямы, которая зияла в земле чёрной дырой. Дыхание вырывалось сквозь нос хриплыми, отчаянными рывками. Я не думала, куда ползу, не строила планов — просто отползала от этой ямы, от Паши, от смерти.

Далеко уползти не получилось. Через несколько метров я зацепилась платьем за торчащую из земли корягу — острый, изогнутый сук впился в ткань и не отпускал. Я попыталась дёрнуться, освободиться, перекатиться в сторону, но коряга держала крепко, а связанные руки не давали дотянуться и отцепиться.

Я дёргалась всё отчаяннее, но коряга не отпускала, и я в итоге просто замерла, обессиленная, лёжа на холодной земле. Грудь вздымалась и опадала, лёгкие горели, во рту пересохло от страха. Где-то далеко в голове мелькнула мысль: «Всё. Конец. Я застряла здесь, как животное в капкане».

В этот момент я поняла, что звуки копания прекратились. Лес погрузился в жуткую, зловещую тишину, которая давила на уши и заставляла кровь стыть в жилах.

Я услышала шаги за спиной — тяжёлые, размеренные, приближающиеся со стороны ямы. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим ударом, заставляя сердце биться ещё быстрее, ещё хаотичнее. Он шёл за мной. Паша шёл за мной, чтобы закончить начатое.

Через мгновение я почувствовала что-то на шее — что-то грубое, колючее, жёсткое. Верёвка. Она обвилась вокруг горла петлёй и резко, одним рывком затянулась. Воздух перекрыло мгновенно. Я попыталась вздохнуть, дёрнулась всем телом, пытаясь втянуть хоть каплю кислорода, но ничего не вышло — только жгучая, разрывающая боль в горле и абсолютный, слепой, животный ужас. В глазах потемнело, вспыхнули красные пятна, в ушах нарастал оглушающий гул. Я дёргалась, извивалась, пыталась хоть как-то ослабить петлю, но я была совершенно беспомощна. Сознание начало ускользать, уплывать куда-то в темноту, мир сужался до одной-единственной мысли: «Это конец. Я умру прямо сейчас».

А потом петля ослабла. Верёвка перестала душить, давление на горло исчезло, и воздух хлынул в лёгкие. Я жадно, судорожно втягивала носом воздух, не могла надышаться. Мне хотелось распахнуть рот, вдохнуть полной грудью, но скотч не давал, и я могла только хрипеть и хватать воздух короткими, отчаянными вдохами через нос. Кислород обжигал горло, но я глотала его снова и снова.

Где-то совсем рядом раздался глухой удар. Потом ещё один, короче. Шорох. Звук падающего тела. А затем наступила тишина — такая резкая, такая полная после всего этого кошмара, что я на секунду подумала, что оглохла.

Быстрые шаги приближались ко мне, шуршали по земле, и я не знала, кто там — не могла понять, бояться мне или надеяться. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас разорвётся.

Через мгновение чьи-то руки коснулись моего лица — осторожно, бережно, с какой-то отчаянной нежностью. Я с трудом подняла взгляд сквозь пелену слёз и ужаса и увидела его.

Молотова. Нет, не Молотова. Диму. Моего Диму.