Ангел за маской греха

Глава 43

Дмитрий Молотов

Красный свет светофора вспыхнул впереди. Передо мной остановилось несколько машин. Я мог бы рискнуть — выехать на встречку, проскочить на красный. Но по перекрёстку уже шёл плотный поток машин слева направо, одна за другой, без промежутков. Если попаду в аварию сейчас, ей точно не помогу. За эту ночь я уже собрал кучу штрафов — превышение скорости, проезд на жёлтый, пересечение сплошной, обгон в неположенном месте. Но врезаться в кого-то — это конец. Я резко затормозил, пальцы сжали руль до побеления костяшек.

Я смотрел на экран телефона, следил за точкой. Она всё ещё не двигалась. Поток машин перед перекрёстком всё никак не кончался. Машина за машиной. Бесконечный, мучительный поток.

Я нажал на контакт Василия, не отрывая взгляд от дороги. Он ответил после первого гудка.

— Дмитрий Александрович?

— Скидываю тебе координаты, — сказал я, не тратя времени на объяснения. — Вызывай полицию и скорую. Сейчас же. Говори, что чрезвычайная ситуация, возможно, похищение. Позвони кому надо из своих знакомых, чтобы приехали быстро, без бюрократии. И отправь кого-то из наших людей. Всех, кто есть поблизости. Делай всё, что нужно.

— Понял, — коротко ответил Василий.

Я скинул ему точку, вернулся в приложение и положил телефон рядом на пассажирское сиденье, где он был всё время на виду. Светофор наконец сменился на зелёный. Едва поток машин тронулся, я вдавил педаль газа в пол и рванул вперёд, обгоняя всех, кто не успел набрать скорость. Двигатель взревел, стрелка спидометра поползла вверх. Лес был всё ближе. Красная точка всё ещё на месте.

Держись, Эля. Пожалуйста, держись. Я уже еду.

Я свернул с трассы на грунтовую дорогу. Асфальт сменился неровной, ухабистой колеёй, машина подпрыгивала на каждой кочке. Фары выхватывали из темноты узкую полосу земли, деревья по бокам, кусты. Потом грунтовка перешла в проселочную дорогу — ещё уже, ещё хуже. Ветки скребли по бокам машины, где-то справа что-то треснуло.

Темнота была плотной, почти осязаемой. Город остался далеко позади, здесь не было фонарей, не было света из окон домов. Только лес, чёрный и глухой, поглощающий всё вокруг.

Красная точка на экране была уже совсем близко. Совсем рядом.

Я резко затормозил, увидев силуэт машины впереди. Она стояла у обочины, наполовину скрытая деревьями. Я открыл бардачок, достал небольшой складной нож и травмат, проверил, заряжен ли. Заряжен. Сунул за пояс и выскочил из машины.

Тишина. Абсолютная тишина. Никого вокруг. Ни звука, ни движения.

Я огляделся. Луна выглянула из-за облаков, бледная и холодная, и её свет чуть осветил пространство вокруг. Стало видно контуры деревьев, тропинку, уходящую вглубь леса, пятна теней на земле. Я достал телефон, не включая фонарик — свет мог выдать меня. Посмотрел на экран. Точка была здесь. Совсем рядом. Метров двадцать, может, тридцать вглубь леса.

Со стороны, где была красная точка, раздался шорох. Я замер, прислушиваясь. Потом ещё один — шелест листвы, треск ветки. Она там. Она должна быть там.

Я двинулся вперёд, быстро, почти бегом, но старался идти тихо, наступая осторожно, избегая сухих веток, которые могли хрустнуть под ногами. Каждый звук казался оглушительным в этой тишине. Дыхание, шаги, шелест одежды. Я сжал травмат в руке, готовый выстрелить в любой момент.

Впереди мелькнул свет. Слабый, жёлтый — фонарь. Я пошёл на него, ускоряя шаг, продираясь сквозь кусты и ветки. И вдруг земля под ногами провалилась. Я едва удержал равновесие, отшатнулся назад, выбросив руки вперёд, чтобы не упасть. Яма. Прямо передо мной зияла яма в земле — глубокая, прямоугольная, с неровными, осыпающимися краями. Свежевырытая.

Страшная догадка пронзила сознание. Это не яма. Это могила.

Я заглянул внутрь. Пусто. Земля на дне рыхлая, неровная, но никого там нет.

Сердце забилось бешено, оглушительно, отдаваясь в висках. Я сорвался с места и побежал на свет — уже не скрываясь и не таясь. Ветки хлестали по лицу, царапали кожу, кусты цеплялись за одежду, но я просто ломился вперёд, к этому свету.

И то, что я увидел, заставило кровь вскипеть в жилах.

Красная пелена мгновенно застлала взгляд. Ярость вспыхнула так резко, так всепоглощающе, что на секунду в голове просто погасло всё остальное. Такое сильное желание убить, стереть с лица земли, уничтожить я испытывал впервые. Слепое, жгучее, готовое разорвать всё на части.

Эля лежала на земле. Грязная, исцарапанная, её белое платье было перепачкано землёй и чем-то тёмным — кровью, наверное. Голова в крови — тёмное пятно на виске блестело в свете фонаря. Руки и ноги связаны верёвками. Рот заклеен скотчем. Глаза широко раскрыты, полны ужаса.

И над ней — этот урод. Он обмотал верёвку вокруг её шеи и тянул, натягивал, душил. Она извивалась, пыталась вырваться, дёргалась всем телом, но связанная, не могла ничего сделать. Лицо уже начинало синеть.

Я не помню, как преодолел расстояние между нами. Просто в одну секунду я был там, у края поляны, а в следующую — уже летел на него, сбивая с ног, отрывая его руки от верёвки. Ярость била в висках, в груди, заполняла всё, не оставляя места ни для чего другого.

Урод попытался сопротивляться — дёрнулся, замахнулся, попытался оттолкнуть меня, но я не дал ему даже секунды. Схватил его за горло одной рукой, а другой ударил — в челюсть, резко, со всей силы, вкладывая в удар всю ярость, которая кипела внутри. Хрустнуло. Он осел мешком, голова откинулась набок, тело обмякло. Вырубился.

Жив. Грудь поднималась и опускалась — дышал. Я его не убил, хотя каждая клетка моего тела орала, требовала добить его прямо здесь, сейчас, не оставить ему ни единого шанса. Но не сейчас. Сейчас была важна только Эля. Она не должна была видеть, что я с ним сделаю. Не должна была слышать. Ей нужна была помощь. Сначала она. Этот ублюдок — потом.

Я резко обернулся и увидел, что могила — яма, в которую я чуть не свалился — оказалась совсем рядом. Буквально в паре метров от того места, где он её душил. В темноте, в страхе за Элю, я просто не смог оценить расстояние. А он лежал прямо у края, почти на самой кромке ямы.

Я не удержался. Занёс ногу и пинком свалил его в яму — одним резким, злым толчком. Тело покатилось по краю, осыпая землю, и глухо шлёпнулось на дно. Я достал телефон, включил фонарик и посветил вниз. Лицо высветилось в луче света, и я его узнал.

Это был один из спонсоров банкета. А еще он был тогда в театре вместе с Олей. Молодой депутат. Перспективный, амбициозный. Я слышал про него — многообещающая карьера, светлое будущее. И вот он теперь, в яме, которую сам выкопал для Эли.

Хотелось достать травмат и выстрелить ему прямо в голову. Не ранить — убить. Или ещё лучше — взять эту верёвку, которой он её душил, и задушить его самого. Медленно, собственными руками, чтобы он прочувствовал каждую секунду, каждый миг того, что испытывала она. Чтобы понял, каково это — умирать в петле, задыхаться, хватать воздух, которого нет. А потом закопать его здесь, в этой могиле, которую он для неё вырыл. Засыпать землёй и забыть, будто его никогда не было.

Но не сейчас.

Я стоял над ямой, смотрел на него — бессознательного, с разбитой челюстью, лежащего на дне в грязи — и думал: сегодня ты не умрёшь. Ты умрёшь позже. Не от моей руки. От руки сокамерника, может быть. Или от несчастного случая в тюрьме — такое бывает сплошь и рядом. Что-нибудь обязательно произойдёт. Я об этом позабочусь. Но позже. И Эля об этом даже не узнает.

Всё это пронеслось в голове за секунду. А потом я метнулся к Эле.

Упал на колени рядом с ней, выхватил из кармана складной нож, раскрыл его одним движением. Руки дрожали — чёрт, как же они дрожали — но я заставил себя действовать быстро, точно. Перерезал верёвки на запястьях, потом на ногах. Грубые узлы поддавались с трудом, лезвие скользило, пилило волокна, и я боялся задеть её кожу, но торопился, не мог остановиться.

Верёвки лопнули, упали на землю. Я бросил нож в сторону и потянулся к её лицу, осторожно, дрожащими пальцами подцепил край скотча и снял его. Она судорожно вдохнула ртом — хрипло, болезненно, жадно.

И в ту же секунду бросилась ко мне. Обвила руками мою шею, прижалась всем телом — так крепко, так отчаянно, будто боялась, что я исчезну. Я обнял её в ответ, притянул ближе, одной рукой придерживая за спину, другой гладя по волосам — по грязным, спутанным, липким от крови волосам.

— Всё, — прошептал я ей на ухо, сам не узнавая собственный голос — хриплый, сорванный. — Всё, Эля. Я здесь. Ты в безопасности.

На меня обрушилось всё разом. Страх — огромный, всепоглощающий, запоздалый. Страх того, что я мог не успеть. Что мог опоздать на минуту, на секунду, и её бы уже не было. Что я мог потерять её прямо здесь, в этом лесу, в темноте. Навсегда. Я прижимал её к себе сильнее, чувствуя, как она дрожит, как её сердце колотится под рёбрами, как она дышит — живая, тёплая, рядом. Моя.

Я чуть не потерял её.

Поднял её на руки. Она обхватила руками мою шею, уткнулась лицом мне в плечо и так и держалась, не отпуская. Не плакала. Просто дышала, молчала и цеплялась за меня. Я понёс её к машине сквозь темноту леса, освещая путь дрожащим светом телефона, и она так и не разжала рук.

Потом всё смешалось в один сумбурный поток. Полиция. Скорая. Вопросы, показания, осмотры. Я стоял рядом с ней, не отходя ни на шаг — когда фельдшер проверяла её пульс и осматривала шею, когда полицейский записывал её слова в блокнот. Эля отвечала спокойно, чётко, без истерик. Голос не дрожал. Слёз не было. Она держалась так, будто это был просто ещё один день, ещё одно испытание, к которому она уже привыкла.

Я смотрел на неё — на грязное лицо, исцарапанные руки, борозду на шее, синяки на запястьях — и думал: она стала слишком сильной. Сильнее, чем должна быть в двадцать один год. Она не должна была привыкать к попыткам убийства. Не должна была спокойно рассказывать полиции, как её душили верёвкой. Но она привыкла, и это разрывало меня изнутри.

Обещаю, Эля, думал я, глядя на её профиль в свете фар полицейской машины. Обещаю, что это в последний раз. Больше ничего с тобой не случится. Клянусь.

Позже я узнал всю историю. Этот урод — Паша, молодой депутат с блестящей карьерой — убил её родителей. Это он был за рулём той машины, а не Егор Пономарёв, который сидел в тюрьме. А Пономарёв действовал по его указке — пытался отравить Элю, застрелить, убрать любым способом. Всё это делал он. Всё из-за одного человека, который боялся, что она вспомнит его лицо.

Эля столько пережила. Столько боли, страха, потерь. Она не должна была становиться сильнее. Не должна была закаляться в этом аду. И мы бы тогда не познакомились. Может быть, когда-нибудь встретились бы — в другое время, в других обстоятельствах. Но тогда она не потеряла бы родителей. Не работала бы ночами в этом клубе. Не пережила бы изнасилование. Не лежала бы в лесу со связанными руками, ожидая смерти возле ямы, вырытой специально для неё.

И я тоже был виноват. Я тоже часть того ада, через который она прошла. Я спас её сегодня. Но это не стирало того, что я сделал с ней тогда. Вина до сих пор жгла изнутри, тяжёлая, липкая, неотступная.

Увозя её домой, я всё думал об этих двух уродах — о Паше и о Пономарёве. Странно, но к Пономарёву я не испытывал такой ненависти, как к этому депутату. Даже тогда, когда считал его виновником всего — аварии, смерти родителей Эли, покушений на неё. Может быть, потому что не видел его в деле. Не видел, как он душит её верёвкой, как копает ей могилу, как смотрит на неё с холодным расчётом убийцы. Пономарёв был просто именем в деле, фигурой в новостях. А этот — он был реальным, живым чудовищем, которое я видел своими глазами.

Я все думал, что тюрьма — слишком мягкое наказание для Пономарева. Но так и не решил тогда, что именно с ним делать.

А сейчас я точно знал, кто какое наказание получит. Депутат умрёт. Не сегодня, не завтра, но умрёт. А Пономарёв... тут как повезёт. Он же перешёл дорогу «большим» и опасным людям. А его дружок, этот Паша, смог это скрыть, выручил его, прикрыл. Но теперь «большие» люди всё узнают.

И, может, его пожалеют. Может, дадут шанс искупить вину. А может, его найдут в камере с перерезанным горлом или он просто исчезнет без следа однажды ночью. Как повезёт. Как решат те, кому он задолжал. Мне всё равно. Его судьба меня не волнует. Главное, что Эля в безопасности.

Мы приехали к ней домой. Зашли в квартиру. Эля по-прежнему была спокойна — даже отказалась от каких-либо успокоительных. Я не стал настаивать.

Она ушла в душ, а я остался на кухне, варить кофе. Когда она вышла, волосы были ещё мокрыми, капли воды стекали на плечи. Светлая пижама — простая, домашняя, ничего особенного. Но Эля выглядела так... красиво. Просто красиво. Без косметики, без причёски, уставшая, с синяками на запястьях и ссадиной на шее — и всё равно красиво. Мне захотелось прижать её к себе, обнять, не отпускать. Но я сдержался.

Мы сели за стол, пили кофе молча. Она обхватила чашку обеими руками, смотрела в окно, иногда делала маленькие глотки. Я наблюдал за ней и видел, как постепенно глаза начинают закрываться, как голова клонится вниз, как она борется со сном, но проигрывает.

Хотелось остаться или увезти её с собой. Но я не хотел давить на неё своим присутствием. Сегодня было слишком много всего. Может, тот поцелуй ничего не значил. Может, это было действие шампанского, эмоций. Может, завтра она пожалеет.

Допив кофе, я поставил чашку в раковину и начал собираться.

Я уже надел куртку, когда услышал:

— Дима.

Меня буквально дёрнуло. Никогда ещё моё имя не звучало так — так значимо, так весомо. Звук собственного имени из её уст ударил по мне сильнее любого крика. Она назвала меня по имени. Впервые. За всё это время она ни разу не обращалась ко мне — ни Дима, ни Дмитрий Александрович, никак. Я замечал это, конечно. И это ранило. Каждый раз, когда она избегала называть меня, это напоминало о той пропасти, которая была между нами. А сейчас — она произнесла моё имя, и внутри что-то резко сжалось, горячей волной поднялось к горлу.

Я обернулся и посмотрел на неё.

Эля стояла в коридоре, босиком, в своей светлой пижаме, мокрые волосы падали на плечи. Смотрела на меня — долго, внимательно, будто пыталась что-то понять, что-то решить. А потом подошла. Слишком близко. Так близко, что я чувствовал запах её шампуня, видел каждую царапину на её лице, каждую тень усталости под глазами. Она подняла взгляд, посмотрела мне прямо в глаза и тихо сказала:

— Не уходи. Останься. Пожалуйста.

Всё. Если у меня ещё и были какие-то сомнения — что, может быть, ей лучше без меня, что я давлю на неё, что ей нужно время и пространство — то сейчас они исчезли. Просто испарились. Я смотрел на неё, на это усталое, измученное, но такое живое и любимое лицо, и думал только одно: не уйду. Никуда не уйду. Не оставлю тебя, Эля. Никогда.

Я шагнул к ней и поцеловал — жадно, отчаянно, так. Весь мир сузился до этого момента, до её губ под моими, до её дыхания, смешавшегося с моим. Она ответила мгновенно, без колебаний, прижалась всем телом, обхватила руками мою шею, и это было как взрыв, как вспышка, которая сжигала всё вокруг. Я поднял её на руки, не прерывая поцелуя, и понёс в спальню. Положил на кровать.

Пиджак, рубашка — всё полетело на пол за секунду. Я целовал её лицо, каждую царапину, каждую ссадину, губами проходился по шее, нежно, осторожно касаясь той борозды, которую оставила верёвка, и внутри бушевала эйфория — дикая, всепоглощающая, невыносимо яркая. Счастье. Чистое, острое счастье от того, что она здесь, живая, тёплая, дышит под моими руками, отвечает на каждый поцелуй, её пальцы скользят по моей спине, зарываются в волосы, тянут меня ближе, ещё ближе.

Несмотря ни на что. Несмотря на всё, что было между нами — она здесь, со мной.

Безумное желание нарастало с каждой секундой, требовало большего, накрывало с головой. Ее футболка задралась, оголяя живот, и я увидел его — шрам. Длинный, бледный, пересекающий кожу. Этот шрам даже ей шёл, вписывался в её хрупкую красоту, но его не должно было быть. Не на её коже. Я склонился и поцеловал его — медленно, нежно, проводя губами по всей длине. Мне хотелось целовать каждый миллиметр её тела, каждый изгиб, каждую отметину.

Но что-то изменилось. Я почувствовал это сразу. Эля едва слышно выдохнула, почти застонала, и я видел, что ей приятно — её дыхание участилось, руки сжались на моих плечах. Но что-то было не то. Она будто зажималась, напрягалась, зажмурила глаза и ничего не говорила, просто лежала, и в этом молчании была какая-то тревога, какое-то сопротивление.

Я перестал целовать её живот, опустил футболку обратно, разглаживая ткань. Притянул Элю к себе — развернул спиной к груди и крепко обнял. Она не сопротивлялась, наоборот, прижалась ближе, устраиваясь в моих руках, и я почувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как напряжение медленно уходит. Я поцеловал её в макушку, зарылся носом в её еще влажные волосы, вдыхая этот запах — чистый, свежий, такой родной.

— Спи, — прошептал я тихо, прижимая губы к её виску.

Она ничего не ответила, только тихо выдохнула и ещё сильнее прижалась ко мне.

Слишком рано. Ещё слишком рано. Но я могу подождать. Буду ждать столько, сколько нужно.

Дорогие читательницы!

Наша история стремительно мчится к финалу! Это была последняя глава от Молотова, все следующие главы будут только от нашей Эли.

15 декабря в 16:00

вас ждет новая глава.

А

17 декабря

— грандиозный финал! Сразу

две главы, эпилог и анонс новой книги

, которую начну выкладывать буквально следом!

Не пропустите — впереди тот самый хэппи-энд, который наши герои (а особенно Эля!) так заслужили! Будет жарко, романтично и очень-очень интересно! 🔥