Ангел за маской греха

Глава 44

Эля

Три месяца спустя

Я стояла на сцене нашего театра, всё ещё пытаясь отдышаться после финального выхода. Сердце колотилось, лёгкие жгло, ноги гудели от усталости, но внутри было такое ликование, такая лёгкость, что казалось — я могу взлететь прямо сейчас.

В центре сцены представляли приму, которая танцевала Одетту. Её поздравляли преподаватели, говорили красивые слова о таланте, о грации, о том, как она воплотила образ. Кто-то из труппы протянул ей огромный букет белых роз, и она улыбалась, кланялась, благодарила. Я стояла чуть в стороне, в кордебалете, среди других танцовщиц. Не главная роль. Даже не вторая. Просто одна из многих — лебедей, которые создавали фон для главной героини.

Год академического отпуска сказался. Я это чувствовала в каждом движении, в каждом прыжке — тело было уже не таким послушным, как раньше, мышцы требовали большего времени на разогрев, растяжка стала жёстче. Но то, что меня вообще взяли обратно, что дали шанс вернуться на сцену — это уже было победой. Огромной, невероятной победой.

Но я была счастлива. По-настоящему счастлива. Не из-за роли, не из-за аплодисментов. Я была счастлива, потому что смотрела в зал, на первый ряд, где сидели три самых дорогих мне человека.

Славик. Он улыбался мне во весь рот, держа в руках маленький букет хризантем — жёлтых, ярких, немного помятых. Я знала, что он сам захотел купить их для меня, сам выбирал в цветочном магазине, настаивая, что именно эти — самые лучшие. Он сидел с гордым видом, выпрямив спину. Он уже почти не хромает. Ещё немного, и он начнёт бегать, как раньше.

Рядом с ним Лиза — такая красивая в тёмном платье, с аккуратной укладкой, с той мягкой улыбкой, которую она дарила только самым близким. Она смотрела на меня с гордостью и теплотой, и я знала, что для неё это тоже победа.

И Дима. Он сидел рядом с ними, чуть откинувшись на спинку кресла, держа на коленях огромный букет ромашек — белых, свежих, таких больших, что они едва умещались в его руках. Он смотрел на меня. Просто смотрел — спокойно, внимательно, с той лёгкой улыбкой на губах, которая говорила мне больше любых слов.

Три последних месяца были очень хорошими. Больше, чем хорошими — они были спокойными, тёплыми, наполненными той простой человеческой радостью. После всего, что произошло за последний год, это время казалось настолько прекрасным, настолько нереально мирным, что иногда я ловила себя на мысли: неужели это правда? Неужели всё это происходит со мной?

В середине октября мы стояли вдвоём с Димой в аэропорту, в толпе встречающих, и ждали Славика с Лизой. Я нервничала, смотрела на каждого человека, выходящего из зоны прилёта, вглядывалась в лица, пытаясь разглядеть их. Дима обнял меня за плечи, притянул к себе, поцеловал в висок и тихо сказал: «Немного терпения». Я держала в руках букет цветов для Лизы — белые розы, её любимые. А Дима — большую коробку с настольным хоккеем для Славы, которую еле удерживал одной рукой. И потом Славик выбежал из зоны прилёта на костылях — неуклюже, но так быстро, что Лиза едва поспевала за ним — и бросился мне на шею, едва не сбив с ног.

Потом было много чего. Мы вместе возили Славика на реабилитацию — три раза в неделю, в центр на другом конце города. Дима, по мере возможности, старался помогать — отвозил Славу на машине или забирал, когда я была на занятиях в университете или когда Лиза была занята. Я видела, как они общались в машине, как Слава рассказывал ему что-то взахлёб, размахивая руками, а Дима слушал внимательно, иногда смеялся. Дима даже начал ходить с ним в бассейн — для реабилитации врач посоветовал плавание, и Дима записался в тот же бассейн, чтобы Славик не скучал.

Мы проводили много времени вместе с Димой. Гуляли по вечерам — по набережным, паркам, просто по улицам. Дима часто приходил к нам в гости, приносил что-нибудь вкусное — пиццу, суши, иногда просто пирожные из какой-нибудь кондитерской. Слава и Лиза сдружились с ним быстро — Слава вообще обожал его, постоянно что-то спрашивал, рассказывал про школу, показывал оценки. А Лиза... Лиза просто приняла его, не задавая никаких вопросов. Хотя, кажется, она прекрасно понимала, что наши отношения не были простыми.

Ещё я узнала, что Дима закрыл стриптиз-клуб. Теперь там ресторан — гастротеатр, как он сам назвал. Еда, представления, живая музыка, иногда небольшие театральные постановки. Никаких голых девушек. И что самое интересное — там теперь выступают наши ребята. Студенты из академии, танцоры, актёры. Дима дал им площадку, и они были в полном восторге. Кто-то читал моноспектакли, кто-то ставил танцевальные номера, кто-то пел.

Дима часто забирал меня с учёбы. Я выходила после репетиций или лекций — уставшая, с растрёпанными волосами, в спортивной форме или в джинсах — а он уже ждал у входа, прислонившись к машине. Часто с цветами или с кофе в руках. Мы гуляли, разговаривали обо всём и ни о чём, заходили в кафе, сидели в машине до позднего вечера. С ним было легко. Удивительно легко и интересно. Мне уже и не верилось, что когда-то он мог вызывать у меня страх и напряжение. Теперь всё было по-другому. Мне было с ним хорошо. Комфортно. Я скучала без него, ждала встречи, считала часы до того момента, когда снова увижу его.

Но наши отношения... они больше походили на отношения школьников. Мы гуляли, общались, целовались — много, долго, до головокружения, до того момента, когда дыхание сбивалось и сердце колотилось где-то в горле. И на этом всё останавливалось. Максимум, что он себе позволял — это запустить руку под одежду и погладить спину, живот, бок. Очень осторожно, почти целомудренно. Его пальцы скользили по коже медленно, нежно, оставляя за собой след тепла, но никогда не шли дальше. Всё было прилично. Слишком прилично.

Вначале меня это устраивало. Его деликатность, его терпение, то, что он давал мне время. Но потом что-то изменилось. Он начал сводить меня с ума — только своими поцелуями, только этими осторожными прикосновениями. Каждый раз, когда его губы касались моих, когда его руки ложились мне на талию, прижимали ближе, внутри всё вспыхивало. Тело откликалось на каждое его движение, на каждый вдох, на каждое прикосновение. Всё сжималось, горело, требовало продолжения. Я хотела большего. Намного большего. А он всё никак. Останавливался на самом интересном месте, целовал меня ещё раз — нежно, почти извиняясь — и отстранялся. А сама я... ну, я была ещё не настолько смелой, чтобы сказать это вслух. Хотя ещё чуть-чуть, и я точно скажу. Обязательно скажу.

Мы даже почти не ночевали вместе. Иногда он оставался у нас, но мы просто спали в обнимку, ничего больше. Дима продал тот дом, где всё началось, где были те страшные первые дни. Купил другой — одноэтажный, но светлый, уютный, с большими окнами и садом. Там шёл ремонт. Мы приезжали туда, я даже пару раз оставалась там ночевать. Но было неудобно готовиться к учёбе, когда вокруг ремонт, запах краски, строительная пыль. Чаще мы просто целовались до поздней ночи, а потом Дима отвозил меня домой.

Я вынырнула из своих мыслей, когда на сцену пригласили кордебалет. Мы вышли чуть вперёд, выстроились в ряд, и зал снова зааплодировал. Не так громко, как приме, конечно, но всё равно это были настоящие аплодисменты, от души, и от этого становилось ещё радостнее.

Все трое поднялись со своих мест и направились к сцене. Слава и Лиза первыми подбежали ко мне, обняли с двух сторон, чуть не сбив с ног. Слава протянул мне свой букет. Его глаза сияли от восторга, щёки горели, он дышал часто, взволнованно.

— Ты была лучше всех! — выдохнул он, сияя.

Лиза крепко прижалась ко мне, уткнулась лицом в моё плечо, и я почувствовала, как её плечи мелко дрожат. Она плакала — беззвучно, сдержанно, но я видела, как слёзы текут по её щекам. Слёзы счастья и гордости.

А потом подошёл Дима. Он дал нам время — стоял чуть в стороне, ждал, пока я обнимусь с Лизой и Славой, не торопил, просто смотрел на нас с мягкой улыбкой. Он протянул мне букет ромашек, и я увидела, как он смотрит на меня — с нежностью и гордостью, будто я только что сделала что-то невероятное. Он обнял меня, притянул к себе и поцеловал — прямо здесь, на сцене, при всех: зрителях, преподавателях, других танцовщицах.

Его губы коснулись моих — горячие, настойчивые, требовательные, — и его рука легла мне на талию, прижала ближе, крепче. От него пахло ментоловыми конфетами. Дима постоянно носил их с собой последние месяцы, жевал одну за другой. Бросал курить. Это давалось ему тяжело — я видела, как иногда он нервничал, теребил пачку конфет в кармане, доставал по две-три штуки сразу. Но он держался. Ради меня, как он сам говорил.

Внутри всё вспыхнуло — то знакомое, сводящее с ума желание, от которого перехватывало дыхание и плавилось всё внутри. И в этот момент я вдруг осознала: все вокруг смотрят на нас. Все знали, что я встречаюсь с Дмитрием Молотовым — это имя в нашем университете знал каждый. Мне завидовали, шептались за спиной, смотрели с любопытством и удивлением. А сейчас он целовал меня прямо на сцене, при всех, не скрываясь, не стесняясь. И внутри меня вспыхнуло что-то ещё — не просто радость, не просто нежность. Гордость. Вот, смотрите. Он мой. Только мой.

— Ты была невероятной, — тихо произнёс он, когда оторвался от моих губ.

Я улыбнулась, чувствуя, как щёки горят.

Мы ещё постояли на сцене, пообщались с преподавателями и другими балеринами. Потом я пошла переодеваться. Мы должны были поехать вчетвером в ресторан отметить постановку.

А после — за ёлкой и украшениями.

До Нового года оставалось всего пять дней. Мы решили встречать его у Димы, все вчетвером. Ремонт в его новом доме наконец закончился, и теперь мы хотели украсить его вместе — нарядить ёлку, развесить гирлянды, сделать всё по-настоящему уютным и праздничным.

Слава терпеть не мог ходить по магазинам — любым, даже за подарками и игрушками, — поэтому за ёлкой и украшениями мы решили съездить с Димой вдвоём. А нарядить дом уже все вместе.

За сценой меня ждала Оля. Она стояла у входа в раздевалку, и, когда заметила меня, сразу подбежала и крепко обняла.

— Эля, я так рада! Очень рада, что тебя взяли в постановку! Ты была прекрасна! — Она отстранилась, глядя на меня с искренней радостью в глазах. — Серьёзно, ты большая молодец. Я очень за тебя рада.

Я обняла её в ответ, чувствуя тепло от её слов.

— Оля, спасибо. Правда, спасибо тебе большое. — Я улыбнулась, отстранившись.

С Олей мы стали общаться гораздо ближе за эти три месяца. После того как всё открылось — что её бывший парень Паша оказался убийцей моих родителей и чуть не убил меня — многие в академии стали относиться к ней холодно. Не было открытой травли, нет. Просто... отстранённость. Люди здоровались с ней сдержанно, разговоры обрывались на полуслове, никто не приглашал её посидеть вместе после занятий. Словно она была виновата в том, что когда-то встречалась с ним.

А Оля... Оля переживала это всё очень тяжело. Когда она узнала правду, то несколько дней вообще не приходила на занятия. Я даже не могла представить, каково ей было осознать, что парень, который ей нравился, с которым она проводила ночи, с которым мечтала о будущем, оказался убийцей. Как это вообще пережить? Как продолжать жить с этим знанием?

Она извинялась передо мной. Много раз. Просила прощения, плакала, говорила, что чувствует себя виноватой, что не могла предположить, что не знала. А я пыталась доказать ей, что она ни в чём не виновата. Что она не отвечает за его поступки. Что они к тому моменту уже расстались. Что никто не мог предугадать, что он способен на такое.

Оля рассказала мне, что было на балу. Паша действительно оказывал ей знаки внимания той ночью, несмотря на то, что они уже не были вместе. Она оставила свою сумочку с телефоном на столике, просто отошла пару минут. Именно в тот момент он и написал мне с её телефона. А потом сразу удалил сообщение, чтобы она ничего не заметила. Оля даже не знала, что он что-то делал с её телефоном, пока полиция не начала разбираться во всём этом.

Я всё это время поддерживала её. Встречалась с ней после занятий. Звонила, писала, просто была рядом. Мне было важно, чтобы она знала: я не виню её.

От Оли я узнала, что Паша погиб. Примерно через месяц после ареста. Его порезали в драке прямо в СИЗО — какая-то разборка между заключёнными. Врачи пытались его спасти, делали операцию, но он всё равно умер от потери крови. Оле об этом рассказал кто-то из их общих знакомых — парень, который раньше дружил с Пашей и случайно узнал от кого-то из родственников.

Мне не было его жаль. Совсем. Видимо, карма существует. Или справедливость. Не знаю, как это назвать. Но радости тоже не было. Просто... пустота. Он получил своё наказание. Может быть, не так, как должен был — через суд, через тюрьму, через долгие годы за решёткой. Но он получил его.

Тепло попрощавшись с Олей и обменявшись новогодними подарками — она подарила мне красивый шарф ручной работы, а я ей — набор любимого чая, — я пошла к своим. Дима, Слава и Лиза ждали меня у выхода, и мы все вместе поехали в ресторан.

Мы посидели в ресторане Димы — уютном, с приглушённым светом и живой музыкой, — поели, поговорили обо всём понемногу. Было тепло. Спокойно. По-семейному.

Когда мы закончили, Дима посмотрел на часы и повернулся к Лизе:

— Лиз, мы с Элей поедем. Это может затянуться — знаешь, как бывает в предновогодней суете. Наверное, верну Элю домой поздно. Может, даже очень поздно.

Я не удержалась. Внутри что-то щёлкнуло — от его слов, от этого его вечного терпения, от того, как он снова, в который раз, ведёт себя максимально прилично и целомудренно, словно между нами ничего не происходит. Словно я не сгораю каждый раз, когда он целует меня. Словно он не чувствует, как я хочу его.

Я повернулась к Лизе и, стараясь говорить как можно спокойнее, сказала:

— Лиз, я, может быть, вообще сегодня не вернусь домой.

Слова повисли в воздухе. Лиза на секунду замерла, потом медленно кивнула, и в её глазах промелькнула понимающая, чуть насмешливая улыбка.

— Хорошо, — просто ответила она. — Тогда увидимся завтра.

Я надеялась, что Дима понял намёк. Он всегда прекрасно считывал моё состояние, мои эмоции, а порой даже мысли, словно видел меня насквозь. Но вот то, что я уже давно хочу близости, что мне нужно больше, чем просто поцелуи и осторожные прикосновения, — это он почему-то упорно игнорировал. Или делал вид, что не замечает.

Дима посмотрел на меня — внимательно, изучающе, — и на его губах медленно появилась лёгкая улыбка. Не насмешливая. Не снисходительная. Понимающая. В его глазах что-то вспыхнуло — что-то тёмное, горячее, обещающее. Он ничего не сказал, но я почувствовала, как между нами пробежала искра — острая, обжигающая, заставившая сердце биться быстрее.

Кажется, он понял.