Ангел за маской греха

Глава 7

Эля

Молотов внимательно посмотрел на меня, в его взгляде читалось любопытство.

— Балерина, значит, — произнес он медленно, словно пробуя на вкус это слово. — Ты меня действительно удивила. Не ожидал.

Он сделал шаг ближе, я еще плотнее прижалась к двери. Деваться было некуда.

— Интересно, — продолжил он, склонив голову набок, — такое будущее... сцена, софиты, аплодисменты, слава. А ты выбрала шест и пьяных мужиков с пачками наличных. — В голосе появились насмешливые нотки. — Что, легкие деньги показались привлекательнее? Еще несколько лет — и могла бы блистать в театре, а ты предпочла раздеваться за деньги.

Как же он уверен в себе! У него даже мысли не возникает, что меня могли вынудить обстоятельства. Что я не по своей воле оказалась в клубе.

— А может, у меня не было выбора? — резко ответила я, с вызовом глядя ему в глаза. — Не все рождаются с золотой ложкой во рту. Некоторым приходится выбирать между гордостью и жизнью близких людей.

Молотов приподнял бровь, явно заинтересованный моим ответом.

— Значит, не жадность? — едко произнес он. — Благородные мотивы? Спасала кого-то?

— А тебе какое дело? — огрызнулась я. — Ты же уже все про меня решил. Продажная стриптизерша, которая украла твои деньги. Зачем тебе знать подробности?

— Не зли меня, — произнес он тихо и неожиданно шагнул совсем близко.

Прежде чем я успела что-то сказать или отстраниться, его губы накрыли мои. Поцелуй был властным, требовательным, но не грубым. Я не сопротивлялась и не отвечала — просто стояла, словно окаменевшая, чувствуя, как его руки легли на мою талию.

Странность ситуации поражала: я понимала, что меня целует человек, который превратил мою жизнь в ад, который заставляет отрабатывать долг как последнюю проститутку. Но не признать, что целуется он действительно хорошо, я не могла. Его губы двигались уверенно, знающе, пробуждая что-то, чему не место было в этой ситуации.

Он оторвался от моих губ, но не отстранился, продолжая держать меня в своих объятиях.

— И кого же ты спасаешь? — спросил он, глядя мне в глаза.

— Брата, — тихо ответила я.

Молотов ухмыльнулся и покачал головой:

— Не верю. Такие трогательные истории я слышу регулярно — то больная мама, то брат-наркоман, то сестра-студентка. Девочки любят давить на жалость, вызывать сочувствие. А потом эти же деньги на «лечение» почему-то превращаются в новую сумочку от Прада или айфон последней модели. — Его пальцы скользнули по моей щеке. — По твоим танцам было видно, что тебе это совсем не противно. Иначе не ездила бы к мужчинам домой за дополнительными чаевыми.

— Ни к кому я не ездила! — вспыхнула я, пытаясь вырваться из его объятий.

— Ну да, — он усмехнулся еще шире. — И ко мне не ездила. Тебя силой ко мне притащили, конечно.

Отчаяние накрыло меня с головой. Он верил только в то, во что ему было удобно верить. Уже сделал выводы и не собирался их пересматривать.

Молотов наклонился ближе, крепче сжал мою талию и медленно опустил руку в разрез платья. Его ладонь скользнула по обнаженному бедру, оставляя за собой горячий след.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, его дыхание коснулось моего уха. — Весь день пытаюсь понять, что во мне ты такое творишь. Балерина, которая стала стриптизершей. Невинные трусики с котятами и умные разговоры о Петипа. Ты — ходячее противоречие, и это безумно возбуждает.

Ситуация скатывалась в пропасть с каждой секундой. Его рука продолжала свое медленное путешествие по моей коже, а в его глазах плескался хищный огонь. Я видела, как он смотрит на меня — как на добычу, которая уже не сможет сбежать. Паника забилась в груди птицей с переломанными крыльями. Нужно предпринять еще одну попытку.

— Стой! — я резко схватила его руку, останавливая ее движение. — Я украла деньги, потому что мне не хватало на операцию брату! — слова вырвались из меня криком отчаяния. — Год назад случилась авария. Мой брат стал инвалидом, понимаешь? Он не может ходить, а я... я работала как проклятая, чтобы заработать на операцию!

Я коснулась живота, где под тканью платья проходил шрам.

— Этот шрам у меня на животе — оттуда, после той аварии! — голос мой дрожал. — Мы ехали всей семьей. Родители погибли на месте, Славик получил перелом позвоночника, а мне осколки стекла распороли живот. Остались только мы двое, понимаешь? Только я и он!

Молотов замер, внимательно глядя на меня. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то неопределенное — может быть, сомнение, а может, просто любопытство. Но этот момент длился всего секунду, прежде чем его лицо снова приобрело каменное выражение.

— Талантливо, — протянул он. — Теперь еще и мертвые родители в довесок к брату-инвалиду. Полный набор для выманивания денег.

Я почувствовала, как последние надежды рассыпаются в прах. Даже смерть родителей он считал выдумкой.

— И сколько уже мужчин поверили в твою трогательную историю? — его голос стал еще холоднее. — Брат-инвалид, мертвые родители — классика жанра. Хотя обычно девочки ограничиваются чем-то одним. А ты собрала полную коллекцию несчастий.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то ломается окончательно. Не просто надежда — что-то более важное. Вера в то, что правда способна пробить стену лжи и недоверия. Этот человек видел во мне только то, что было удобно видеть. Я была для него всего лишь ролью — шлюхой, которая готова на все ради денег.

— Я не вру! — закричала я, и мой голос сорвался от отчаяния. — Каждое слово — правда! И я... — горло сдавило спазмом, но я заставила себя продолжить. Это была моя последняя карта. — Я девственница.

Молотов коротко и презрительно рассмеялся. Его пальцы сжались на моей талии болезненно сильно.

— Опять за свое? — он покачал головой, словно удивляясь моей наглости. — Послушай, девочка, достаточно посмотреть на тебя, чтобы понять всю правду. Девственницы не двигаются так, как ты двигалась на сцене. И они не приезжают к незнакомым мужчинам за дополнительными чаевыми и не сбрасывают одежду с такой готовностью.

Я стояла перед ним, чувствуя, как внутри все горит от стыда и бессилия. Каждое слово правды он воспринимал как ложь.

Бесполезно. Я рассказала ему всю правду — про аварию, про погибших родителей, про Славика, про то, что никогда не была с мужчиной. Но он все равно не верит. И никогда не поверит. Для него я уже приговорена.

Его рука снова скользнула под подол платья, поднимаясь всё выше по бедру. Он удовлетворённо хмыкнул, ощупывая мою кожу.

— А ты всё-таки сняла своих милых котиков, — прошептал он, сжимая мою ягодицу. — Такая послушная девочка.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Его прикосновения были грубыми, властными, словно он пытался доказать самому себе свою власть надо мной.

Внезапно он снова притянул меня к себе и поцеловал — жёстко, требовательно, словно хотел заставить меня замолчать. Я не сопротивлялась, чувствуя только пустоту внутри. Какой смысл бороться, если он всё равно видит во мне только то, что хочет видеть?

Когда он оторвался от моих губ, в его глазах было что-то новое — смесь желания и странного сожаления.

— Знаешь, — произнёс он тише, чем обычно. — Несмотря ни на что, ты мне очень нравишься. Давно никто меня так не возбуждал. — Он провёл рукой по моему лицу. — Даже немного жаль, что наша встреча произошла именно так. В другой ситуации… — он не закончил фразу, но в его голосе прозвучало что-то похожее на искреннее сожаление.

Я смотрела на него, не понимая, что происходит. То ли он издевается, то ли действительно сожалеет о том пути, по которому мы пошли. Но я знала одно: его слова ничего не изменят. Для него я всегда останусь той, кем он хочет меня видеть — не более чем игрушкой в его руках.

Он продолжал держать меня в своих объятиях, его глаза пылали таким голодным желанием, что я невольно отвела взгляд. Я чувствовала каждую клеточку его тела, напряженного как струна, готового сорваться в любой момент. Его руки крепко сжимали мою талию.

— Что же ты со мной делаешь, — прохрипел он, его дыхание обжигало мою кожу. — Я готов разорвать на тебе это чертово платье прямо здесь и взять тебя прямо сейчас. Но времени слишком мало — мне не хватит даже на то, чтобы как следует тобой насладиться.

Внутри меня все сжалось от ужаса. Я была в ловушке — между его телом и стеной, между желанием бежать и пониманием того, что мне некуда деваться.

Но вдруг он резко выдохнул и с видимым усилием воли отстранился, словно сражаясь с самим собой.

— Мне нужно кое с кем поговорить наедине. Есть дела, которые требуют моего личного внимания.

Его голос звучал натянуто, будто он говорил через силу.

— Не хочется тебя отпускать, — признался он, окидывая меня голодным взглядом. — Но некоторые разговоры лучше вести без посторонних. Отдохни, погуляй, поешь что-нибудь. Ты бледная как смерть, — в его тоне прозвучала неожиданная забота, которая меня еще больше дезориентировала.

Его рука поднялась к моему лицу, и я невольно замерла. Пальцы скользнули по щеке — удивительно нежно, совсем не так, как я ожидала. Затем медленно опустились по шее, оставляя жгучий след, задержались на ключице. От этого контраста между его грубостью минуту назад и этой почти интимной нежностью у меня закружилась голова.

— Только помни, малышка, — прошептал он, его пальцы все еще играли с моей кожей, — даже не думай исчезнуть. Я найду тебя на краю света, и тогда тебе не поздоровится.

В его голосе звучала такая уверенность, что по спине прокатилась волна холода. Он убрал руку, но продолжал сверлить меня взглядом.

— И запомни хорошенько, — его тон снова стал жестче, опаснее, — ни одного взгляда в сторону других мужчин. Ни одной улыбки, ни единого слова. Сегодня каждый твой вздох принадлежит мне. Нарушишь — пожалеешь.

Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя себя маленьким зверьком в клетке. Выхода не было — только его воля, его правила, его желания. И страшнее всего было осознание того, что часть меня уже смирилась с этой безысходностью.

Он взял меня под локоть — крепко, властно — и повел обратно в основной зал. Его пальцы впивались в мою руку, направляя каждый мой шаг, словно я была непослушной куклой. Мы подошли к столу с изысканными закусками.

— Через час найду тебя, и мы поедем ко мне. — Его тон не допускал возражений.

Он растворился в толпе гостей, а я стояла, дрожа от остаточного адреналина. Час... осталось совсем немного. Я все еще ощущала на губах жжение от его поцелуя, и это бесило меня до белого каления. Зачем? Зачем он тащил меня в ту комнату, чтобы просто поцеловать, как школьник за гаражами? Что за игра?

Холодная паника начала расползаться по груди. Я влипла. Причем настолько глубоко, что дна уже не видно. Когда я впервые оказалась у него дома, все было ясно и просто: я была для него всего лишь телом для разрядки, одноразовой игрушкой для удовлетворения потребностей. Но теперь... Боже, теперь в его взгляде горел совсем другой огонь. Хищный, жадный, собственнический. Словно я превратилась из одноразовой игрушки в редкую добычу, которую он собирается смаковать, изучать каждую реакцию, растягивать удовольствие до бесконечности.

Руки тряслись, когда я доставала телефон. Пустой экран. Ни единого сообщения, ни пропущенного звонка. Если бы не весь этот кошмар, я бы сейчас билась в истерике, представляя, как Славика режут на операционном столе. А теперь даже думать о брате нормально не могла, все мысли были забиты ужасом предстоящей ночи.

В этот момент что-то сломалось во мне, и вместо истерики пришло мертвое смирение. Да, я смогла заставить себя работать стриптизершей, сдирать одежду под похотливые взгляды незнакомцев. Выжила. Значит, и это переживу. Самый страшный удар судьба уже нанесла — Славик в коляске, родители в могиле. А тут что? Потеря девственности и ночь с ублюдком? Подумаешь. Меня же не убьют.

Желчь подступила к горлу от горького сожаления. Двадцать один год, и ни одного мужчины. Я мечтала о любви, о страсти, о том, что первый раз будет особенным, незабываемым. А получится вот это — насилие в красивой упаковке. Были же шансы! Андрей из класса, который три месяца за мной ухаживал. Максим с курса, который после вечеринки провожал до дома и явно хотел у меня остаться. Но нет, я ждала принца. А дождалась монстра.

Я машинально схватила канапе и засунула в рот. Наверняка оно было божественно вкусным — вокруг все млели от восторга, — но я жевала безвкусную массу. Взяла второе. Желудок, пустой целый день, вдруг взбунтовался. Меня замутило так, что пришлось схватиться за стол. Я быстро отставила тарелку и глотнула сока. Алкоголь даже нюхать не хотелось, и без того тошнило от ужаса.

Едва я успела отдышаться и выпрямиться, когда заметила направляющуюся ко мне знакомую фигуру. Брюнетка в обтягивающем красном платье, та самая, что сопровождала мужчину в очках. Ее темные глаза сверкали откровенной неприязнью, словно я лично испортила ей весь вечер.

Она шла прямо на меня, держа в руке изысканное пирожное с кремовой розочкой. Внезапно пирожное «случайно» выскользнуло из ее пальцев и шлепнулось прямо на мое платье, размазав по темной ткани белый крем и кусочки бисквита.

— Че, встала тут как столб? — процедила она сквозь зубы, окидывая меня презрительным взглядом. — Дорогу не видишь? Деревенщина встала посреди дороги — ни пройти, ни проехать!

Я была настолько шокирована ее наглостью, что на секунду потеряла дар речи. Она сама на меня налетела, сама уронила пирожное, а теперь обвиняет меня? А крем тем временем медленно стекал с платья.

— Думаешь, если тебя сюда притащили, ты теперь звезда? — продолжала она с ядовитой усмешкой. — Таких красоток здесь пруд пруди. Сегодня ты, завтра другая.

— Ксюша, отстань от нее! — раздался резкий голос.

К нам быстро подошла блондинка в золотистом платье с яркими губами. Ксюша поджала губы, бросила на меня последний презрительный взгляд и ушла.

— Пойдем, — девушка решительно взяла меня под руку. — Помогу привести платье в порядок.

Мы зашли в дамскую комнату — огромную, с мраморными столешницами и зеркалами в золотых рамах. Блондинка сразу схватила пачку салфеток.

— Давай, попробуй оттереть, — сказала она участливо.

Я принялась осторожно снимать крем с платья. К моему облегчению, крем сходил легко — дорогая ткань словно отталкивала любую грязь.

— Я Вика, — представилась блондинка, внимательно наблюдая за мной в зеркале.

— Элина, — буркнула я, продолжая оттирать крем.

Через минуту, когда платье снова выглядело прилично, я не выдержала:

— Ты не знаешь, что это вообще было? Я впервые ее вижу, а она меня ненавидит как личного врага.

Вика хмыкнула, медленно подкрашивая губы ярко-красной помадой.

— О, это все из-за Молотова. Ксюша не может пережить, что кому-то все-таки удалось зацепить того, кого считали неприступным. — Она встретилась со мной взглядом в зеркале, в ее глазах светилось любопытство. — Кстати, как тебе это удалось?