Анк-Морпорк: Перо Острее Меча

Глава 1

Прогресс в Анк-Морпорке всегда имел запах. Чаще всего он пах рекой Анк, потому что рано или поздно в неё попадало абсолютно всё, включая сам Прогресс, обычно в виде обломков чьей-то гениальной, но не в меру взрывоопасной идеи. Иногда он пах горелой шерстью и озоном — это когда в Гильдии Алхимиков очередной раз пытались превратить свинец в золото, а получали лишь дымящуюся воронку и очень удивлённого кота на крыше. А порой, в редкие и благословенные дни, он пах свежими, хрустящими деньгами, только что сменившими владельца посредством хитроумного контракта на коже виверны.

Новый Прогресс пах иначе. Он пах пылью. Пылью, нагретым металлом и чем-то неуловимо кислым, как молоко, оставленное на солнце. Но хуже запаха был звук.

Коммандер Сэмюэль Ваймс, глава Городской Стражи и человек, для которого тишина была не роскошью, а тактической необходимостью, услышал его за квартал. Это не был привычный городской рёв — плотный, знакомый бульон из криков торговцев, грохота телег по брусчатке и далёкой, почти успокаивающей мелодии пьяной драки. Нет. Это был новый слой шума, тонкий и назойливый, как комар, забравшийся под шлем.

Шёпот.

Он просачивался сквозь плотный воздух, цеплялся за стены, вибрировал в подошвах сапог. И он вёл за собой людей.

Ваймс остановился на углу улицы Полумесяца. Рука сама нашла карман в поисках сигары. Мышца под левым глазом, его личный барометр идиотизма, начала подёргиваться. Толпа. Крысиные зубы, как же он ненавидел толпу. Толпа — это чудовище с сотней ртов и одной-единственной, как правило, очень скверной мыслью. А сейчас эта тварь собралась у стены дома, где ещё на прошлой неделе висел выцветший плакат, обещавший избавление от всех недугов с помощью слабительных пилюль доктора Кникерса. Теперь там висело нечто другое. Нечто, что светилось тусклым, нездоровым светом и притягивало к себе людей, как пролитый эль притягивает ос.

Он двинулся вперёд, врезаясь в плоть толпы. Он не расталкивал людей — он просто шёл, и в его осанке, во взгляде из-под полей помятой шляпы, в самой ауре глубочайшей вселенской усталости было нечто, что заставляло людей расступаться. Это было профессиональное. Безошибочное послание, гласившее: «Я — Стража, и если вы не подвинетесь, я найду причину вас арестовать, даже если для этого мне придётся самому подбросить вам в карман краденый кошелёк».

Источник шёпота оказался большой гладкой доской. Тёплой, как кожа лихорадочного больного. По её молочно-белой поверхности, словно черви после дождя, непрерывно ползли светящиеся буквы. «Всеобщий Свиток ‘Перо’», — гласила витиеватая надпись наверху. Ваймс прислушался, склонив голову, и понял. Это был не просто шум. Это был звук города, теряющего рассудок в реальном времени. Сложный, многослойный гул, будто тысячи бумажных страниц одновременно перелистывались где-то за стеной, смешиваясь с бормотанием сотен сплетников и тихим, непрерывным скрипом перьев. Общественная чесотка, обретшая голос и подсветку.

— Пять крыс! — восторженно взвизгнула какая-то женщина, тыча пальцем в светящиеся строки. — Пять крыс «Залатанному Барабану»! Кто-то написал, что там «аутентичная атмосфера безнадёжности»! Мортимер, мы обязаны туда сходить!

Ваймс поморщился так, словно проглотил лимон. Он знал «Залатанный Барабан». Пять крыс там можно было получить, только если тебе повезло уйти оттуда живым и со всеми конечностями.

Какой-то предприимчивый гном уже прикрутил к стене рядом громоздкое механическое устройство, похожее на гибрид кассового аппарата и пыточной машины. «Крысометр Капитана Гвоздя. Узнай свой рейтинг за один пенни!» — гласила табличка. Другой гном, сунув монету в щель, прокричал в медный рупор так, что заложило уши:

— Пивная «Голова Короля»!

Устройство заскрипело, залязгало, и из пяти норок сбоку с грохотом выскочили три ржавые механические крысы.

— Три, а четвёртая дёргается, Бьорн! — победно крикнул гном своему приятелю. — Говорил же, после той истории с прокисшим элем они упадут! Гони десять пенни, борода ты штопаная!

Ваймс перевёл взгляд на саму доску. Глаза пробежались по строчкам. Отзывы. Люди оценивали всё. Совершенно. Абсолютно. Всё.

«Сосиска в булке от С.Р.Б.Н. Достабля. Одна крыса. Вкус был подозрительно похож на настоящую сосиску. Где фирменный, проверенный поколениями привкус картона и опилок? Разочарован».

«Уличный мим на площади Разбитых Лун. Четыре крысы. Очень убедительно изображал невидимую стену. Не сдвинулся с места, даже когда я пнул его, чтобы проверить. Профессионал своего дела».

«Карманник в Тенях, район Доков. Две крысы. Работает грубо. Я почувствовал его руку в своём кармане за целых три секунды до того, как он вытащил кошелёк. В прошлый раз меня обчистили гораздо элегантнее. Не рекомендую».

Ваймс замер. Его внутренний коп, та часть его мозга, которая никогда не спала, всегда вела учёт правонарушений и знала всех карманников города поимённо, на долю секунды согласилась. Идиот… но он прав. Карманник и впрямь был неуклюжий. Тот, старый, что работал в прошлом году, мог бы снять с тебя штаны, пока ты пожимаешь ему руку, и ты бы ещё и поблагодарил его за тёплое рукопожатие.

Что-то внутри дёрнулось, протестуя. Он дожил до мира, где преступников не ловят, а оценивают.

Развернувшись, чтобы уйти, он услышал за спиной знакомые голоса.

— …и вот я думаю, Фред, — донёсся до него густой бас сержанта Колона, — если я напишу, типа: «Капрал Шноббс. Образцовый стражник. Честен, неподкупен, вероятно, заслуживает повышения». Это же будет честно, да? Ну, с моей точки зрения. Пять крыс.

— А кто платить будет? — проскрипел в ответ капрал Шноббс.

— Ну, ты мне, я тебе. Деловая сделка.

— Не-е-е, — протянул Шноббс. — Так не пойдёт. Это ж надо деньги тратить. А если я просто напишу, что нашёл кошелёк и вернул его?

— Чей кошелёк, Шнобби?

— Ну… свой. Я его утром потерял, а потом нашёл. В другом кармане. Технически — чистая правда.

Ваймс ускорил шаг. Ему срочно нужен был кофе. Крепкий, горький, как сама жизнь в этом городе. Кофе, который мог бы растворить этот липкий, шепчущий налёт Прогресса с его мозга. Он не видел, как сержант Колон, с лицом человека, узревшего конец света, уставился на «Крысометр». Рейтинг его любимой пирожковой «У Хрюши» упал с 4.8 до 4.7.

— Шнобби, ты это видел? — прошептал он, хватая капрала за рукав. — Это же… это же недопустимые флуктуации! Это подрыв основ!

В Продолговатой Комнате Дворца Патриция не было шёпота. Здесь царила тишина, настолько плотная и древняя, что, казалось, её можно резать ножом и продавать на вес как особо ценный минерал. Единственным звуком был взволнованный, слегка вибрирующий голос Уильяма де Ворда, издателя «Анк-Морпоркской Правды».

— …и таким образом, лорд Витинари, мы создаём абсолютно прозрачный общественный дискурс!

Уильям жестикулировал так, словно пытался взбить воздух в густую пену. Его очки съехали на кончик носа, по которому катилась капелька пота. Здесь, в холоде этой комнаты, он потел.

— Это, по сути своей, саморегулирующийся рынок репутаций! Невидимая рука… ну, вы понимаете… мнения! Качество всегда будет вознаграждено, а халтура — наказана. Это новая парадигма подотчётности!

Лорд Хэвлок Витинари сидел в своём высоком кресле, неподвижный, как статуя, вырезанная из серого льда. Его длинные бледные пальцы были соединены в «шпиль». Он не перебивал. Он слушал, и это было хуже, чем если бы он кричал. Его глаза, тёмные и лишённые всякого выражения, были устремлены на де Ворда, но смотрели будто бы сквозь него.

— Любопытно, — произнёс он после долгой паузы, когда Уильям наконец замолчал, чтобы перевести дух. Голос Патриция был тихим, ровным и лишённым какой-либо интонации, словно говорил механизм часов. — Весьма любопытно. А вы учли в своей… парадигме, мистер де Ворд, что человеческая глупость также является формой качества? Причём, как правило, гораздо более распространённой и устойчивой, чем, скажем, компетентность.

Уильям моргнул. Капля пота достигла кончика его носа и сорвалась вниз.

— Э-э… ну… система же саморегулирующаяся! — выпалил он, поправляя очки. — Плохие, глупые мнения… они будут отсеиваться хорошими! Голос разума в итоге всегда побеждает!

— Занятная гипотеза, — так же ровно ответил Витинари. — Почти такая же занятная, как алхимическая теория о том, что огурцы можно превратить в солнечный свет, если на них достаточно долго кричать. Впрочем, — он слегка, почти незаметно, наклонил голову, — полевой эксперимент всегда предпочтительнее чистой теории.

Он смотрел на восторженного молодого человека, и его разум, холодный и точный, как механизм хронометра, уже раскладывал всё по полочкам. Не демократия. А самообновляемая машина для сбора данных. Бесплатная. Машина, которая в реальном времени покажет потоки страха, гнева, зависти и паники. Выявит болевые точки общества с точностью хирургического скальпеля. Кто контролирует мнение, тому не нужны ни стражники, ни убийцы. Тому нужны лишь графики и вовремя сделанный толчок в нужном направлении.

— И что вы просите от меня, мистер де Ворд? — спросил Патриций.

— Ничего! То есть, вашего… э-э… молчаливого одобрения, лорд Витинари. Чтобы… чтобы Гильдии не пытались разломать мои доски.

— Гильдии, — протянул Витинари, и в его голосе впервые проскользнула тень чего-то похожего на интерес, — будут слишком заняты, пытаясь разломать друг друга. Это их отвлечёт.

Он помолчал ещё мгновение, его взгляд сфокусировался на крошечной паутинке в углу потолка за плечом де Ворда, где маленький паук терпеливо ждал свою жертву.

— Продолжайте, мистер де Ворд. Город нуждается в… хобби.

Уильям просиял, не поняв, что только что получил не благословение, а разрешение стать лабораторной крысой в чужом эксперименте. Он попятился к выходу, кланяясь так низко, что чуть не уронил очки.

Когда массивная дверь за ним закрылась, Витинари ещё долго сидел в тишине. Потом он повернулся к своему клерку, Драмкнотту, который всё это время стоял в тени, незаметный, как предмет мебели.

— Драмкнотт.

— Да, милорд?

— Заведите новый гроссбух. Озаглавьте его «Флуктуации общественного мнения». Разделите на колонки: «Предсказуемая глупость», «Непредсказуемая глупость» и «Потенциально полезная глупость». Я буду диктовать наблюдения.

Вечером в дежурной части Городской Стражи в Псевдополис-Ярде пахло отчаянием, дешёвым табаком и очень, очень плохим кофе. Ваймс пытался насладиться минутой тишины, но в этот день тишина в Анк-Морпорке была отменена.

Дверь распахнулась с грохотом, и в участок ввалился сержант Колон. Его лицо было красным, как мундир стражника, а дышал он так, словно пробежал всю Стену вдоль, причём дважды.

— Коммандер! — выдохнул он, опираясь на стол. — Тут… эм… жалоба!

Ваймс медленно поднял глаза от кружки с остывающей бурой жижей.

— Убийство? Ограбление? Очередной мясной бунт из-за цен на свиные ножки?

— Хуже, сэр! — встрял капрал Шноббс, протиснувшийся мимо Колона. — Гораздо хуже! Гильдия Убийц!

Ваймс поперхнулся. Кофе попал не в то горло. Он закашлялся, стуча себя кулаком по груди.

— Что? Они кого-то убили у нас в приёмной?

— Нет, сэр! — выпалил Колон. — Они жалуются! На свой рейтинг!

Ваймс замер с поднятой кружкой. Он уставился на своих подчинённых, всерьёз пытаясь понять, не сошёл ли он с ума вместе со всем этим городом.

— Повтори, сержант. Медленно. Как для умственно отсталого тролля.

— Какой-то аноним, — Колон достал из кармана мятую бумажку и, нацепив очки на кончик носа, начал читать, — поставил им три крысы за контракт на лорда Ржавь. Пишет, цитирую: «Цель устранена, но исполнитель опоздал на десять минут и оставил на персидском ковре грязные следы. Непрофессионально». Они говорят, — Колон поднял на Ваймса трагический взгляд, — что это подрывает их многовековую репутацию элитных профессионалов! Они требуют найти и наказать клеветника!

Ваймс молчал. Он просто сидел и смотрел на своих стражников. На лице Колона было написано искреннее служебное рвение. Он докладывал о жалобе убийц на плохой отзыв с такой же серьёзностью, с какой доложил бы о вторжении варваров. Мир съехал с катушек, упал в реку и теперь плыл по течению к самому краю Диска.

— Вон, — сказал Ваймс наконец. Голос был тихим и очень уставшим.

— Сэр?

— Вон отсюда оба. Пока я не начал оценивать вашу работу. В крысах.

Колон и Шноббс поспешно ретировались. Ваймс откинулся на спинку скрипучего стула и закрыл глаза. Комедия. Фарс. Абсурд. Он слышал, как за дверью Шноббс шепчет Колону:

— А как думаешь, Фред, сколько бы он нам поставил?

— Смотря за что, Шнобби. За скорость реакции на приказ «Вон!» — твёрдые четыре. Может, даже с плюсом.

Ваймс застонал. В дежурку заглянул констебль Посети.

— Коммандер, ещё новости с… э-э… «Пера». Таверне «Залатанный Барабан» какой-то ценитель поставил пять крыс.

— Да, я слышал, — устало сказал Ваймс. — «Аутентичная атмосфера».

— Не только, сэр. Комментарий гласит: «Аутентичная атмосфера безнадёжности и перманентной угрозы для жизни. Пиво на вкус как сточные воды. Еда может убить быстрее, чем нож в спину. Персонал смотрит на тебя так, будто прикидывает, подойдёт ли твой череп в качестве пепельницы. Настоящий, неразбавленный Анк-Морпорк! Рекомендую всем туристам!»

Ваймс открыл глаза.

— И что?

— Хозяин таверны, Одноглазый Рон, в ярости. Он говорит, что это удар по его бизнесу. Он всю жизнь создавал имидж опасного места, а теперь туда ломятся туристы с камерами-иконографами и требуют «полное погружение». Он говорит, что это убивает всю атмосферу.

Ваймс молча допил остывший, похожий на грязь кофе. Всё. С него хватит. Он готов был идти домой, запереться, выпить чего-нибудь крепкого и надеяться, что к утру город очнётся от этого коллективного помешательства.

Он уже взялся за ручку двери, предвкушая спасительную тишину своего дома, когда эта самая дверь тихонько скрипнула, открываясь внутрь. На пороге стоял пожилой человек. Маленький, сгорбленный, с лицом, похожим на старый, потрескавшийся сапог. В его руках была такая же старая шляпа, которую он нервно теребил. Он не кричал. Он не требовал. Он выглядел сломленным.

— Коммандер Ваймс? — тихо спросил он.

— Я, — буркнул Ваймс, не слишком довольный новой задержкой. — Что у вас?

Человек подошёл к столу и молча положил на него аккуратно вырезанный из какой-то газеты клочок бумаги. Это была распечатка с «Пера». Ваймс взял её.

Заведение: Сапожная мастерская «Томас Мозоль. Честная работа».

Рейтинг: 1 крыса.

Отзыв: «Забрал вчера сапоги. Через два квартала отвалился каблук. Одна крыса».

Ваймс прочитал и поднял глаза на старика.

— Ну? Бывает.

— Не бывает, — так же тихо ответил сапожник. Его звали Томас Мозоль. Ваймс вспомнил его — тот держал мастерскую на улице Интриг уже лет сорок. — У меня не бывает. Я каждый гвоздь проверяю. И… и я не отдавал вчера никому никаких сапог. Я болел. Мастерская была закрыта.

Он замолчал, и его худые плечи затряслись.

— А сегодня… сегодня ко мне не зашёл ни один клиент. Ни один, коммандер. Они подходят, смотрят на витрину… потом на свои ноги… и идут дальше. Сорок лет, коммандер. Сорок лет я чинил этому городу обувь. А теперь…

И тут для Сэма Ваймса всё изменилось.

Одно дело — идиотские споры гильдий. Одно дело — шутки про сосиски и пьяные оценки таверн. Это был просто шум, фон, надоедливая муха, которую можно было прихлопнуть или просто игнорировать.

И совсем другое — видеть перед собой этого человека. Настоящего. С его дрожащими руками, на которых въелись грязь и сапожный клей. С его жизнью, построенной на репутации, на тысячах и тысячах прибитых каблуков и поставленных заплаток. И вся эта жизнь, все сорок лет, были уничтожены одной анонимной, лживой строчкой, набранной неизвестно кем в темноте.

Комедия закончилась. Фарс превратился в трагедию.

Ваймс медленно опустился обратно на стул. Он смотрел на дрожащие руки старого мастера, и в его глазах, до этого наполненных лишь презрением и усталостью, появилось что-то другое. Это была холодная, спокойная, сосредоточенная ярость. Ярость хирурга, обнаружившего раковую опухоль, которую нужно вырезать. Немедленно.

Он аккуратно сложил клочок бумаги и убрал его во внутренний карман плаща.

— Имя, — сказал он. Голос его был тихим, но в наступившей тишине дежурки он прозвучал, как удар молота.

— Томас Мозоль, сэр.

— Нет, — Ваймс поднял на него взгляд, и Томас Мозоль впервые увидел глаза коммандера Городской Стражи. Они были как два кусочка серого льда. — Я спрашиваю имя подозреваемого по вашему делу, мистер Мозоль. Имя того, кто оставил отзыв.

Это больше не было общественной чесоткой.

Это стало его делом.

Глава 2

Воздух в дежурке на Псевдополис-Ярд можно было резать ножом и продавать как биологическое оружие. Он состоял из слоёв, как скверный пирог. Внизу — кисловатый дух немытого тролля и мокрой шерсти оборотня. Посередине — густой, как патока, дым самых дешёвых сигар и едкий пар кофе, который заварили ещё при прошлом Патриции и с тех пор лишь доливали кипятком. А сверху, вишенкой на этом торте отчаяния, витал тонкий, почти неосязаемый аромат всеобщей паники. Для коммандера Сэмюэля Ваймса всё это сливалось в один-единственный запах. Запах работы.

Он сидел за столом, и его пальцы, привыкшие к рукояти меча, неуклюже вертели клочок бумаги. Донос. Отчёт. Отзыв. Как ни назови эту дрянь. Слова, выведенные на нём, не были ложью. После ухода старого сапожника Мозоля, чьё лицо напоминало карту всех горестей мира, Ваймс задал пару вопросов. Нет, не ложь. Нечто бесконечно хуже.

Правда.

«Сапоги крепкие, но стелька смещена на два миллиметра влево. Не идеально. 1 крыса».

Два. Миллиметра.

Тот самый внутренний коп, которого разбудил вчерашний визит старика, окончательно стряхнул с себя сон. Этот коп не был циником. Он был фанатиком. Фанатиком Порядка. Не Закона, который в Анк-Морпорке был товаром, с ценником, зависящим от толщины кошелька. А Порядка. Того самого, где вещи находятся на своих местах. Где сапожник шьёт сапоги, мясник рубит мясо, а вор, чтоб его, крадёт по утверждённому Гильдией прейскуранту, не доставляя лишних хлопот.

Эта новая зараза, эта общественная чесотка, эта чернильная блевотина, как он её про себя называл, ломала Порядок на уровне фундамента. Она превращала мир в дрожащее желе из мнений, где не было ни правых, ни виноватых, а были только оценки.

Он встал так резко, что стул издал звук, похожий на предсмертный хрип.

— Колон!

Сержант Фред Колон, изучавший в тот момент что-то чрезвычайно важное на дне своей кружки, вздрогнул, едва не расплескав драгоценное содержимое.

— Сэр?

— Со мной, — бросил Ваймс, уже на ходу вцепляясь в свой плащ, словно это был единственный твёрдый предмет в этом зыбком мире.

— Так точно, сэр. А… это… ловить кого-то?

— Хуже, — пробормотал Ваймс, толкая скрипучую дверь. — Мы идём смотреть.

— Смотреть?

— Да. На преступление, у которого нет ни трупа, ни украденных вещей. У него есть только оценка.

Сержант Колон благоразумно промолчал. Он слишком давно служил, чтобы не распознать этот особый блеск в глазах коммандера. Блеск, который обычно предшествовал либо гениальному озарению, либо аресту парочки герцогов и одного верховного жреца Слепого Ио.

Они шагнули в утро. Анк-Морпорк выдыхал в небо привычные клубы пара, дыма, проклятий и запаха жареного лука. Возле моста через Анк торговка уже вываливала на прилавок то, что она без тени смущения называла «сосисками в булке», хотя ни один мясник не признал бы в этом мяса, а ни один пекарь — булки. Но люди брали. Это было быстро, дёшево и, если очень повезёт, не смертельно.

Но чем ближе они подходили к Улице Молчаливых Ремесленников, тем гуще становилась тишина. Она наваливалась, вытесняя привычный городской шум. Стук молотков, шипение раскалённого металла в кадке с водой, визг точильного камня — всё это тонуло, уступая место чему-то вязкому, неестественному.

Ваймс замер на углу. Он ожидал увидеть одну закрытую лавку. Может, пару сочувствующих соседей, шепчущихся на пороге. Но к этому он готов не был.

Улица была мертва.

Лавки были открыты. Двери — распахнуты. На порогах стояли их хозяева. Кузнецы, кожевники, плотники, пекари. Крупные мужчины с руками, созданными для тяжёлой работы, стояли, как истуканы, и просто смотрели. Смотрели на редких прохожих затравленным, загнанным взглядом. Взглядом, в котором не было ни гордости, ни злости. Только страх. И время от времени их глаза дёргались в сторону угла, где на кирпичной стене тускло, как глаз больной рыбы, светилась «Шепчущая доска».

Самым страшным было не то, что Ваймс видел. А то, чего он не чувствовал. Воздух не пах свежим хлебом. Не пах раскалённым железом, дублёной кожей или стружкой. Он пах только сыростью мостовой и пылью. А ещё — молчанием. А в Анк-Морпорке, как знал любой стражник, молчание всегда пахло страхом.

— Крысиные зубы, — выдохнул Ваймс.

— Сэр? — Колон нервно переступил с ноги на ногу. Ему здесь не нравилось. Слишком тихо. В его мире тишина всегда означала засаду.

— Пойдём, — Ваймс кивнул в сторону пекарни с вывеской «Свежайший хлеб от семьи Бротт».

На витрине, за безупречно вымытым стеклом, лежали булочки, идеальные, как мечта. Караваи с золотистой, потрескавшейся корочкой. Пироги, из которых, казалось, вот-вот пойдёт пар. Произведение искусства. Но перед пекарней не было очереди. Ни единого человека.

Ваймс подошёл к «Шепчущей доске». Его глаза бежали по строчкам, и с каждой из них лицо его каменело.

«Заведение: Пекарня Бротт. Отзыв: Хлеб свежий, но толщина корочки составляет 3,3 миллиметра, что на 0,3 мм превышает стандарт, установленный Гильдией Пекарей в последней редакции. Непрофессионально. 1 крыса».

«Заведение: Пекарня Бротт. Отзыв: Пирог с мясом вкусный, однако температура подачи составила 68 градусов по Цельсию, что на 2 градуса ниже оптимальной. Едва тёплый. 1 крыса».

«Заведение: Пекарня Бротт. Отзыв: Продавец (Герр Бротт) улыбнулся, но как-то криво. Глаза при этом остались злыми. Сразу видно, что покупателям не рад. Плохой сервис. 1 крыса».

Ваймс молчал. Он просто стоял и смотрел на это цифровое кладбище, и в голове его стучал один-единственный молот. Это была не просто атака. Это была казнь. Холодная, методичная, с точностью хирурга.

Колон заглянул ему через плечо. Почесал в затылке.

— Странно всё это, сэр, — пробормотал он. — Вроде ж… ну… и не врут. Я вчера тут булочку брал, так корочка и правда была того… плотновата.

Ваймс застыл. Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на сержанта. И в этот момент что-то с оглушительным скрежетом встало на свои места.

Он искал не того. С самого начала. Он шёл по следу лжеца, мошенника, клеветника. Какого-нибудь мерзавца, сводящего счёты с конкурентами.

Но всё было хуже. Бесконечно хуже.

Он искал не лжеца. Он искал фанатика. Одержимого. Святого инквизитора с линейкой и циркулем, который решил перекроить по ним весь мир. Он искал того, кто не просто не лжёт, а кто возвёл Правду в ранг абсолютного оружия. Того, кто использует её, как скальпель, чтобы вырезать из мира всё живое, всё тёплое, всё несовершенное, что не вписывается в его безупречные, нечеловеческие стандарты.

Как, чтоб его разорвало, арестовать кого-то за то, что он говорит правду?

— Пошли отсюда, Фред, — сказал Ваймс, и голос его стал глухим. — Кажется, мне нужно поговорить с пострадавшим.

Герр Бротт сидел на жёстком стуле для посетителей и был похож на один из своих вчерашних, непроданных пирогов — поникший, остывший и серый. Он был крупным мужчиной с руками, созданными, чтобы месить тесто и ломать челюсти, но сейчас эти руки безвольно лежали на коленях, как два мёртвых голубя.

Ваймс сидел напротив. Это был не допрос. Это было вскрытие. Вскрытие души хорошего человека, которого убили парой строчек на светящейся доске.

— Они… они сказали, что корочка неправильная, — повторял Бротт, глядя в точку на пыльном полу. Его голос был лишён всяких эмоций, как у голема, у которого из головы вытащили управляющий шем. — Но… она всегда такая. Это наш рецепт. Мой отец так делал. И дед. Он говорил, что хорошая корочка должна… должна хрустеть, как первый лёд на луже. А они сказали… неправильно.

Ваймс слушал, и его внутренний коп вёл смертельную битву с его внутренним циником.

Чушь собачья, Ваймс, — шипел циник. — Бумажки! Слова! Твоё дело — убийцы и воры, а не сопливые пекари, у которых пригорел пирог!

Но коп, тот, что помнил себя тощим пацаном на улицах Теней, видел не просто пекаря. Он видел сломленного человека. Человека, у которого отняли не деньги. У него отняли то, что нельзя положить в банк или застраховать. У него отняли его историю. Его гордость.

Он ненавидел это дело. Ненавидел каждой клеткой своего тела. Ненавидел за то, что оно было липким, нематериальным и пахло не кровью и грязью, а чернилами и самодовольством. Но он знал, что не может его бросить. Потому что если Стража не будет защищать таких, как Бротт, то кого, к демонам, она вообще должна защищать?

Дверь кабинета открылась без стука. В проёме стояла леди Сибилла. В руках у неё была плетёная корзинка, от которой исходил почти божественный аромат мясного паштета и свежего хлеба — что, учитывая обстоятельства, было верхом иронии. Но взгляд её был серьёзнее, чем у судьи, выносящего смертный приговор. Она окинула взглядом съёжившуюся фигуру пекаря, затем перевела глаза на мужа.

Ваймс едва заметно кивнул.

— Спасибо, мистер Бротт. Мы сделаем всё, что в наших силах. Можете идти.

Пекарь поднялся, как во сне, качнулся и вышел. После него в кабинете, казалось, стало холоднее.

Сибилла вошла, закрыв за собой дверь, и поставила корзинку на стол, прямо на стопку нераскрытых дел. Несколько секунд она молчала, давая тишине сделать свою работу.

— Я слышала, — наконец произнесла она.

Ваймс хмыкнул.

— Ещё одна жертва прогресса. Скоро у нас будут отзывы на качество верёвки в Гильдии Палачей. Пять крыс за то, что шея сломалась быстро и без лишних дёрганий.

— Сэм.

Её голос был тихим, но в нём была та сталь, которую веками выковывали её предки, командуя армиями, владея половиной провинции и разводя драконов.

— Я знаю, что ты считаешь это глупостью, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Но я всю жизнь ношу фамилию Рэмкин. Я знаю, что такое репутация. Это не просто слова, Сэм. Это невидимый доспех. Доспех, который твоя семья ковала поколениями. Этим людям… — она кивнула в сторону двери, — им пробили их доспех и ударили прямо в сердце.

Её тёплая, сильная рука легла ему на плечо. Прикосновение было твёрдым и уверенным.

— Это работа для тебя.

— Потому что я коммандер? — устало спросил он.

— Нет. Потому что ты единственный в этом проклятом городе, кто полезет в самую глубокую выгребную яму, чтобы найти правду. Даже если эта правда пахнет хуже, чем река Анк в засушливый год.

Убрав руку, она направилась к выходу.

— Поешь, Сэм. На голодный желудок Порядок не наведёшь.

Дверь за ней закрылась. Ваймс остался один. Он смотрел на корзинку. Запах домашней еды смешивался с запахом его кабинета, создавая невозможный, противоречивый букет. Он не хотел есть. Он хотел найти того, кто это сделал. Найти и долго, очень долго объяснять ему разницу между правдой и справедливостью. Желательно, с помощью чего-нибудь тяжёлого и неудобного.

Редакция газеты «Правда» была другим миром. Полной противоположностью участку. Здесь было светло, чисто, пахло свежей бумагой и лёгким ароматом лимонного воска. Воздух был наполнен не криками, а деловитым стрекотом семафорных машин. Это был храм Прогресса. И Ваймс собирался разнести его к чертям.

Он прошагал мимо стола секретаря, который попытался было преградить ему путь с испуганным «Сэр, к мистеру де Ворду нужно записываться!», но одного взгляда хватило, чтобы юноша сглотнул и врос в свой стул. Ваймс толкнул дверь кабинета с надписью «Уильям де Ворд. Издатель» и вошёл без стука.

Уильям сидел за огромным столом из морёного дуба, на котором царил идеальный порядок. Он читал гранки, и на его лице было выражение сосредоточенного превосходства человека, несущего свет Истины тёмным массам. Увидев Ваймса, он вздрогнул.

— Коммандер! Какая… эм… неожиданность. Чем могу быть полезен?

Ваймс пересёк комнату в три шага и опёрся о полированный стол, который жалобно скрипнул. Он навис над издателем, как грозовая туча, готовая пролиться грязным дождём.

— Де Ворд. Мне нужны имена.

Уильям снял очки и начал медленно их протирать. Это был его защитный рефлекс, стена, которую он выстраивал между собой и неприятной реальностью.

— Имена? Простите, не совсем понимаю…

— Не прикидывайся идиотом, де Ворд, у тебя это плохо получается, — отрезал Ваймс. — Имена. Всех, кто оставил отзывы на пекарню Бротта и сапожника Мозоля. Сейчас же.

Уильям вздрогнул, словно от пощёчины. Он надел очки, вставая, пытаясь вернуть себе хотя бы часть роста и авторитета.

— Коммандер, боюсь, это совершенно невозможно. Видите ли, принцип анонимности — это краеугольный камень всей системы! Это гарантия честного и непредвзятого…

— Мне плевать на твои камни! — рявкнул Ваймс, и его голос заставил задрожать стопку бумаг на краю стола. — Мне на них плевать с высоты башни Незримого Университета! У меня два человека, чьи жизни, к твоему сведению, разрушены! Их бизнес, их имя — всё, что у них было!

— Но это же и есть глас народа! — Уильям тоже повысил голос, в его глазах блеснул фанатичный огонь. — Свободный обмен мнениями! Если услуга, по мнению потребителя, некачественная, он имеет право об этом заявить! Это основа свободного рынка!

— Некачественная?! — Ваймс рассмеялся. Это был короткий, злой, лающий смех, от которого стало неуютно. — Один из них жалуется на толщину корочки! На два, чтоб его, миллиметра! Крысиные зубы, да я бы посмотрел, как ты будешь рассуждать о качестве, когда тебе в тёмном переулке вскроют брюхо, а потом поставят одну крысу за то, что нож был недостаточно острым!

— Я… ну… я понимаю вашу озабоченность! — Уильям перешёл на панический полушёпот, его уверенность трещала по швам под напором этой первобытной ярости. — Разумеется! И я уже работаю над решением! Мы введём систему верификации! Возможно, даже трёхуровневую, с подтверждением через реестры Гильдий! Это отсеет злоумышленников и… и значительно повысит качество общественного дискурса!

Ваймс замолчал, выпрямляясь, и посмотрел на де Ворда. Посмотрел долго, изучающе, как энтомолог смотрит на особо редкое и совершенно бесполезное насекомое.

— Дискурса?.. — тихо переспросил он. — Де Ворд, ты не понимаешь. Ты не систему верификации придумал. Ты дал каждому ублюдку, каждой завистливой сволочи и каждому мелкому пакостнику в этом городе дубинку и назвал это «свободой слова». А теперь я требую имена тех, кто этой дубинкой воспользовался. По-хорошему.

Уильям отступил на шаг. Его лицо было бледным. Он был оскорблён до глубины своей идеалистической души.

— Я не могу, — прошептал он. — Это… это будет предательством моих принципов. Предательством моих пользователей.

Тишина. Ваймс смотрел на него ещё несколько секунд. Он понял, что стена перед ним была не из кирпича. Она была из идей. А такие стены не пробить тараном. Их можно только дождаться, пока они рухнут под собственным весом.

Он молча развернулся и пошёл к двери.

На пороге он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Хорошо, де Ворд. Когда они придут за тобой… когда тебе поставят одну крысу за «неправильный шрифт в передовице» или за «недостаточно прозрачную метафору»… не звони в Стражу. Разбирайся со своим «дискурсом» сам.

Дверь за ним захлопнулась. Уильям де Ворд остался один в своём стерильном, светлом кабинете, который внезапно показался ему холодным и враждебным. Он посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Он подошёл к столу и нервно поправил идеально ровную стопку бумаги. Впервые с момента запуска «Пера» его посетила ужасающая, кощунственная мысль: а что, если он выпустил на волю нечто, что совершенно не способен контролировать?

Глава 3

Утро в дежурке Городской Стражи имело вкус поражения. Вкус вчерашнего кофе, въевшийся в потрескавшиеся кружки, запах мокрых плащей, от которых никогда не выветривалась память о дожде, и всепроникающий аромат безнадёжности. Коммандер Сэмюэль Ваймс ощущал себя так, будто проспал ночь на стопке неоплаченных счетов, и каждый был выписан лично ему. Он стоял у карты Анк-Морпорка, этого подробного атласа городских язв, и чувствовал, как вчерашняя ярость, холодная и острая, как сосулька, за ночь стекла в поддон души, превратившись в грязную, липкую решимость.

— Итак, слушать сюда.

Его голос не был громким, но лёг на сонное бормотание дежурки, как могильная плита. Всё стихло. Даже мухи, казалось, замерли в полёте.

— У нас есть преступление. — Ваймс не оборачивался, его палец замер над картой, над районом, где вчера умерло дело всей жизни одного хорошего человека. — Да, оно нематериальное. Да, у нас нет трупа. Но оно, крысиные зубы, есть. Мистер Мозоль, сапожник. Его больше нет. Не в гробу, нет. Хуже. Его стёрли. И этого, — он наконец развернулся, и его взгляд, тяжёлый, как кузнечный молот, впечатался в лица стражников, — для меня достаточно материально. Кожа его ботинок — вот моя улика. Его руки, которыми он больше не сможет работать, — вот моё место преступления.

Взгляд впился в капитана Моркоу.

— Моркоу. Квартал вокруг мастерской — твой. Мне нужны все. Торговцы, нищие, крысы с человеческими лицами. Кто что слышал, кто что видел, кто кому перестал платить по счетам. Стандартная процедура. До заката.

Капитан Моркоу Железобетонссон кивнул. Его лицо, открытое и честное, как чистый лист бумаги, не выразило ни тени сомнения. Он был единственным человеком в городе, кто мог воспринять приказ «опросить крыс» буквально и, что самое страшное, вернуться с протоколом допроса.

— Ангва.

Голова сержанта поднялась. В мутном свете, цедившемся сквозь грязь на окнах, её глаза полыхнули старым золотом.

— Мне нужен след, — сказал Ваймс тише. — Я знаю, это не кровь. Не грязь. Но эта… эта чернильная блевотина откуда-то взялась. Доска на Псевдополис-Ярд. Подойди. Понюхай. Я не знаю, что ты ищешь. Ищи… неправильное. Что-то, чего там быть не должно.

Ангва едва заметно поморщилась. Быть оборотнем в Анк-Морпорке означало перманентно существовать в эпицентре обонятельной катастрофы. А «Шепчущие доски» были её новым, особо изощрённым кругом ада, где смешались запахи тысяч чужих обедов, страхов и мелких побед.

— Колон, Шнобби.

Два ветерана выпрямились. Ну, или совершили движение, которое в их случае наиболее точно соответствовало этому понятию.

— Вы двое — толпа. Растворитесь в очередях и слушайте. Мне не нужны теории заговора от полоумных старух, у которых тролли украли носки. Мне нужны сплетни. Мелочи. Кто на кого зол. Чья жена ушла к кому. Чей пирог второй раз за неделю подгорел. В этой новой грязи, — Ваймс обвёл взглядом их мутные физиономии, — большие преступления начинаются с маленькой, вонючей зависти. И, Шнобби…

— Да, сэр? — пискнул капрал, инстинктивно пряча руки за спину.

— Не «заимствуй» ничего из карманов очереди. Сегодня ты работаешь на нас.

Лицо капрала Шноббса вытянулось в маске глубочайшего, искреннего оскорбления.

День катился в пропасть медленно и неотвратимо, как пьяница с длинной лестницы. К полудню Ваймс сидел за столом, и гора бесполезных отчётов перед ним росла, грозя превратиться в бумажный памятник его бессилию. Комедия вернулась. Только теперь она была злой, циничной и скалила гнилые зубы прямо ему в лицо.

Первой вернулась Ангва. Войдя бесшумно, она подошла к открытому окну и несколько раз глубоко, почти судорожно, вдохнула относительно свежий анк-морпоркский воздух. Затем громко, от души, чихнула.

— Ну? — спросил Ваймс, не отрываясь от созерцания трещины на потолке.

— Коммандер, это… — она яростно потёрла нос тыльной стороной ладони, — это невыполнимо. Эта доска не пахнет одним человеком. Она воняет тысячами. Она пахнет старой бумагой, на которой писали доносы сто лет назад. Пылью из архивов, где хранятся дела о банкротстве. Дешёвыми чернилами, которые размазываются от слёз. — Она снова поморщилась. — Пахнет страхом. Страх пахнет как ржавый металл. Пахнет завистью — та пахнет прокисшим молоком. И злорадством — это запах застоявшейся воды. И над всем этим… эта слабая, тошнотворная вонь гномьей магии, которая свербит в носу, как перец. Пытаться вынюхать там одного человека — это как искать одну конкретную крысу на свалке, заваленной дохлыми крысами. Могу сказать одно. Кто-то, кто оставил отзыв на мистера Мозоля, ел перед этим луковый пирог. Проблема в том, что весь этот проклятый город сегодня на завтрак ел луковый пирог.

Следом явился Моркоу. Его отчёт, как всегда, был безупречен, подробен и абсолютно, кристально бесполезен. Торговцы либо боялись говорить, либо злорадствовали над падением конкурента. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Анонимность, это новое, капризное божество Анк-Морпорка, работало безотказно, укрывая своих прихожан плащом-невидимкой.

Последними ввалились Колон и Шноббс. Они принесли с собой густой запах жареного лука и праведного негодования, который почти перебил аромат безнадёжности.

— Сэр, это просто… просто возмутительно! — пыхтел Колон, стаскивая шлем с потной головы. — Мы там стояли, слушали, как и было приказано…

— …пытались вникнуть в суть общественного мнения, — вставил Шноббс, вытирая жирные от пирожка пальцы о штаны.

— И какой-то ублюдок, — продолжал Колон, его лицо наливалось свекольным цветом, — оставил на нас отзыв! Прямо там! «Городская Стража. Два сотрудника. Недостаточно незаметное наблюдение за очередью. Один из них подозрительно пахнет беконом. Две крысы». Две крысы, сэр! За выполнение служебного долга!

Ваймс закрыл глаза. Не стал считать до десяти. Он представил, как берёт свой стол и методично, в полной тишине, разносит им стену. Это не помогло, но на секунду стало чуть легче.

Надежда, когда она всё же пришла, имела вид невысокого, бородатого гнома в заляпанной маслом кожаной жилетке. Техник-криминалист Бумблер вкатил в кабинет нечто гудящее и щёлкающее, похожее на гибрид самогонного аппарата и церковного органа. Впаянные в медные трубки кристаллы тускло пульсировали в такт недовольному урчанию механизма.

— Я называю его «Эхолокатор остаточных мнений», — гордо заявил Бумблер, похлопывая по тёплому медному боку. — Отслеживает рунические флуктуации в инфо-поле. Очень тонкая настройка. Почти не взрывается.

— Он может найти того, кто это написал? — спросил Ваймс, сознательно игнорируя слово «почти».

— Найти — нет. Но я могу отследить, откуда исходил самый плотный пучок однотипных, низкорейтинговых отзывов за последние сутки. Источник… очень грязный. Много помех. Но сигнал устойчивый. Идёт из подвала одного из домов в Тенях.

По венам Ваймса разлилось забытое, горячее тепло. Наконец-то. Адрес. Дверь, которую можно вышибить. Люди. Люди, которых можно схватить за шиворот. Он вскочил на ноги с такой скоростью, что стул за ним отлетел к стене.

— Моркоу! Ангва! Шноббс, Колон! Рейд!

Тени встретили их привычной вонью и тишиной, которая в этих переулках всегда казалась тяжелее и опаснее любого крика. Отряд спустился по скользким каменным ступеням в подвал, от которого несло сыростью, гнилой капустой и чем-то ещё, гораздо хуже — застарелым человеческим отчаянием. Моркоу не стал стучать. Хлипкая дверь разлетелась в щепки от одного удара его окованного сапога.

То, что им открылось, было не логовом злого гения. Это был цех по производству горя.

В тусклом свете нескольких магических фонарей, в два ряда сидели два десятка гоблинов. Их глаза были тусклыми, пустыми, как донышки грязных бутылок. Каждый был прикован короткой цепью за ногу к ножке тяжёлого стола. Перед каждым стояло примитивное устройство, похожее на гибрид печатной машинки и семафора. С отупевшим, безразличным видом гоблины монотонно нажимали на клавиши, перепечатывая текст с грязных листков пергамента, лежавших рядом. Воздух был тяжёлым от их тихого, бессмысленного бормотания и густого запаха немытых тел.

В углу вскочил тощий человечек в грязной жилетке. Увидев Стражу, он с проворством крысы метнулся к заколоченному окну и вывалился наружу. Секундой позже снаружи послышался его сдавленный визг, короткое рычание и звук удара тела о мостовую.

Ваймс медленно прошёл вдоль рядов. Он поднял один из листков. На нём корявым почерком было выведено: «Пироги жёсткие. 1 крыса. Мясо старое. 1 крыса. Сапоги развалились. 1 крыса».

Надсмотрщика, которого Ангва держала за шкирку, как нашкодившего котёнка, втащили обратно. Он трясся и лепетал что-то бессвязное.

— Кто тебе платил? — голос Ваймса был тихим и холодным, как лезвие ножа.

— Не знаю, клянусь! — скулил жулик. — Он… он всегда в плаще, лица не видно. Приходит раз в неделю, оставляет мешок медяков и вот эти… эти бумажки с заданиями. Говорит, это… э-э… маркетинговое исследование…

Ваймс обвёл взглядом подвал. Жалкие, вонючие, забитые существа, уничтожающие чужие жизни за миску похлёбки, которой их кормил этот ублюдок. Он поймал не змею. Он нашёл лишь клочок сброшенной кожи, и вонь от него была невыносимой.

Расследование не просто зашло в тупик. Оно упёрлось в стену, построенную из человеческой подлости и гоблинского равнодушия. И эту стену нельзя было пробить тараном.

Ночью враг нанёс новый удар.

Утром Анк-Морпорк проснулся не от криков глашатаев, а от пронзительного визга домохозяек. Газета «Правда» вышла с аршинным заголовком, который Уильям де Ворд, вероятно, считал верхом журналистского остроумия: «„ЛЕТОПИСЕЦ“ ЗАТОЧИЛ НОЖИ: МЯСНОЙ КВАРТАЛ ПОД ШКВАЛОМ КРИТИКИ!».

Читая это, Ваймс поморщился. Он ненавидел каламбуры. Особенно плохие.

«Шепчущие доски» в Мясном квартале светились зловещим, голодным светом. Они были забиты новыми отзывами, написанными в уже узнаваемом, тошнотворно-педантичном стиле.

«Заведение: Лавка Джема Фиггинса. Отзыв: На разделочной доске, предназначенной для говядины, обнаружены остаточные следы свиного жира. Это является грубым нарушением межвидового кулинарного этикета. 4 крысы за проявленное неуважение к посмертию свиньи».

«Заведение: Колбасный цех „Радость Трюфло“. Отзыв: Проведённый независимый анализ показал, что знаменитые „свиные“ колбаски господина Трюфло содержат на 3.14% больше хлебного мякиша, чем предписано стандартом Гильдии №42. 2 крысы за систематический обман потребителя и оскорбление самой идеи сосиски».

Хаос начался почти мгновенно. Это был не тихий ужас разорённого сапожника. Это был громкий, сочный, мясной бунт. Домохозяйки, вооружённые кошёлками и праведным гневом, требовали у мясников сатисфакции. Мясники, чьи лица побагровели от ярости, обвиняли друг друга в саботаже. Кто-то пустил слух, что в знаменитых «Загадочных сосисках» Шнобби Шноббса вообще не осталось ничего загадочного, кроме крысиных хвостов.

К полудню воздух в Мясном квартале был густ от ругани и летающих субпродуктов. Пара констеблей, отправленных навести порядок, были забросаны свиными ушами и вернулись в участок, требуя компенсации за моральный ущерб и психологическую травму.

Ваймс вызвал к себе главу Гильдии Мясников, дородного мужчину по имени Герберт Свинина. Тот ввалился в кабинет, потный, красный и напуганный до такой степени, что от него пахло не только копчёностями, но и страхом.

— Коммандер, это… это катастрофа! — он рухнул на стул, который жалобно, почти человеческим стоном, скрипнул. — Мои люди… они же на грани! Они точат тесаки друг на друга! А эти отзывы… крысиные зубы, они же… они же почти все правда!

— Что? — Ваймс оторвался от созерцания свиного уха, медленно сползавшего по его оконному стеклу.

— Ну да! — всхлипнул Свинина. — Джем Фиггинс всегда был неряхой, он и доски для овощей с мясными путает! А Трюфло всю жизнь экономил на мясе, это все знают! Но… но это же были наши маленькие, уютные секреты! Наши, гильдейские! Это было частью традиции! А теперь об этом знает каждая собака и, что хуже, каждая жена!

Ваймс потёр переносицу, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать головная боль.

— Меня не интересует ваша кулинарная этика, Свинина. Меня интересует, кто вытащил всё это на свет. У вас есть враги?

— Враги? — Герберт истерично хихикнул. — Коммандер, я глава Гильдии Мясников Анк-Морпорка! У меня врагов больше, чем блох у уличной собаки. Но никто бы не стал работать так. Это… это слишком чисто. Не похоже на Гильдию Пекарей, они бы просто подбросили нам дохлых крыс в фарш. Классика. А это… это как будто нас вскрыли хирургическим ножом.

Он понизил голос до заговорщического шёпота.

— Мы тут… это, между нами… наняли одного гнома. Репутационного брокера. Чтобы он… ну… почистил наш рейтинг. Накрутил фальшивых отзывов, типа «самые сочные отбивные по эту сторону Анка». Так теперь вообще ничего не разберёшь! Где атака «Летописца», а где наши неуклюжие попытки защиты… Всё смешалось!

Когда Свинина, оставив после себя лужу пота и облако паники, ушёл, Ваймс долго сидел в тишине. Он смотрел на карту. Сапожники. Мясники. Это были не случайные цели. Это были столпы. Несущие конструкции. Тот негласный договор, по которому жил город: ты не спрашиваешь, из чего сделана твоя сосиска, а мясник не спрашивает, откуда у тебя деньги на неё. Люди должны были доверять, что их хлеб — это хлеб, а их мясо — это, по большей части, мясо.

«Летописец» разрушал не репутации. Он крошил на мелкие кусочки сам клей, который с трудом удерживал этот треснувший город от полного распада.

В то самое время, как первая свиная нога описывала в воздухе элегантную дугу над Мясным кварталом, Уильям де Ворд стоял на персидском ковре в кабинете своего отца. Из высокого готического окна был виден дым и суета, но здесь, в особняке на Скун-авеню, царили тишина и густой запах полированного дерева.

— …и ты должен понять, отец, что это лишь временные трудности! — с жаром говорил Уильям, жестикулируя так, будто правил гранки будущей истории. — Это болезнь роста новой демократической парадигмы! Мы дали людям голос, и они… они учатся им пользоваться!

Лорд Руперт де Ворд, старый аристократ с лицом, высеченным из холодного гранита, не отрывался от чтения финансового отчёта.

— Уильям, — сказал он, не поднимая глаз. Голос его был сухим, как прошлогодний лист. — Я всегда считал, что твои газеты — это простительная глупость. Но эта… эта твоя «общественная чесотка»… она обрушила акции Гильдии Мясников на семь пунктов.

Он наконец поднял на сына глаза, и в них не было ничего, кроме холодной арифметики.

— Ты понимаешь, что наш семейный фонд вкладывал в них деньги? Ты не меняешь мир, мальчик. Ты просто портишь людям аппетит и методично разоряешь собственную семью.

Он снова уткнулся в отчёт, давая понять, что разговор окончен.

— Займись уже чем-нибудь полезным. Например, женись на леди Мирабель. У её отца прекрасные свинофермы. Хотя, после твоих художеств, боюсь, и они потеряют в цене.

Уильям стоял, раздавленный и униженный. Весь его идеализм, его вера в Прозрачность и Дискурс, съёжились под ледяным взглядом отца до размеров мелкой, грязной монеты. Его великое творение, его «Перо», было не даром городу. Оно было отчаянным криком о признании, который никто не хотел слышать.

Ночь опустилась на город, но не принесла покоя. Анк-Морпорк гудел, как растревоженный улей. Ваймс сидел в своём кабинете. Стол был завален бесполезными отчётами, остывшей пиццей и пустыми кофейными чашками. Он чувствовал себя абсолютно, совершенно бессильным. Не мог поймать врага, которого нельзя увидеть. Не мог остановить хаос, который нельзя подавить дубинками. Не мог защитить город, который с радостным энтузиазмом пожирал сам себя изнутри. Его ярость перегорела, оставив после себя только холодную, едкую золу фрустрации.

Он подошёл к окну. Внизу, на площади перед участком, тускло светил фонарь. В его круге света стоял констебль Посети-Бандита-Без-Штанов. Он должен был патрулировать, но вместо этого лениво ковырял в носу и болтал с продавщицей чего-то жареного на палочке, что издавало подозрительный дым.

И в этот момент вся злость Ваймса — на «Летописца», на де Ворда, на Витинари, на весь этот проклятый мир, катящийся в тартарары, — нашла свою маленькую, конкретную, осязаемую цель. Констебля Посети.

Он не думал. Он действовал.

Тихо выйдя из кабинета, он спустился не по главной лестнице, а по узкой, скрипучей чёрной, которой пользовались только уборщики и капрал Шноббс, когда ему нужно было незаметно вынести что-то из вещдоков. Он выскользнул на улицу через заднюю дверь, как вор в ночи.

Ближайшая «Шепчущая доска» висела на стене гильдии сантехников. Тускло светящаяся язва на теле города. Её тихий, неразборчивый шёпот казался зловещим. Вокруг не было ни души.

Он подошёл к ней. Он увидел в её мерцающей поверхности не инструмент демократии. Он увидел идеальное орудие. Орудие Порядка. Его Порядка.

Рука сама взяла стило, прикованное к доске тонкой цепочкой. На секунду она замерла. Внутренний коп, та его часть, что всё ещё верила в честную драку и прямой взгляд, закричала, что это неправильно. Что это предательство. Что это то самое, с чем он боролся.

Но усталость, злость и отчаяние были сильнее.

Он начал писать. Коротко. Чётко. Безжалостно. Как в рапорте.

Заведение: Городская Стража, участок на Псевдополис-Ярд.

Сотрудник: Констебль Посети-Бандита-Без-Штанов.

Отзыв: Прибытие на пост патрулирования площади зафиксировано на 3 (три) минуты позже установленного норматива. Замечен в неслужебном разговоре с гражданским лицом в течение 7 (семи) минут. Эффективность выполнения прямых обязанностей вызывает обоснованные сомнения. 3 крысы.

Ник: Бдительный_Гражданин_7.

Кнопка «Отправить» была нажата. Буквы вспыхнули и растворились в общем шёпоте доски.

Отступив на шаг, он почувствовал странное, двойственное чувство. С одной стороны — ледяное, извращённое удовлетворение. Он только что навёл порядок. Быстро. Эффективно. Без криков и угроз. Восстановил контроль.

А с другой стороны — его окатила волна омерзения к себе. Горячая и липкая, как кровь.

Он сделал то же самое, что и его враг. Нанёс удар из тени. Использовал анонимность. Превратил человека в цифру. Он посмотрел в бездну, и бездна протянула ему стило.

И он его взял.

Ваймс стоял в темноте переулка, освещённый тусклым, неживым светом «Шепчущей доски». На его лице не отражалось ничего, кроме глубокой, горькой и очень личной ненависти к самому себе.

Глава 4

Первым признаком того, что невидимая хворь города перешла из стадии раздражающей сыпи в полноценную гангрену, стал запах. Он просачивался сквозь привычный анк-морпоркский букет из речной тины, вездесущего жареного лука и застарелой безнадёжности. Этот новый аромат был тоньше, острее. Он пах пылью, поднятой с тысячелетних фолиантов, паникой, пропитавшей шерстяные мантии, и, что самое тревожное, слегка подпалённым волосом. Конкретно — волосом из бороды.

«Шепчущая доска», прикрученная к замшелым кирпичам у главных ворот Незримого Университета, гудела. Не механически, а как улей, в который сунули палку. Обычно непрошибаемые студенты, чьи нервы закалились неудачными призывами демонов и взрывами на лабораторных, теперь сбились в дрожащую толпу. Даже седовласые преподаватели, на чьей памяти были вторжения из Подземных Измерений и как минимум три апокалипсиса, отменённых по техническим причинам, пялились на светящуюся доску с тем же выражением, с каким находят скорпиона в своих носках.

Коммандер Ваймс, вырванный из участка экстренным кликом, который чуть не выбил ему пломбу, проталкивался сквозь это море остроконечных шляп. Воздух был плотным от бормотания и невысказанных проклятий. Взгляд Ваймса, скользнув через плечо какого-то долговязого мага, зацепился за первые строки. Почерк «Летописца» был узнаваем. Холодный, как клинок убийцы, точный, как часы гнома, и безжалостный, как налоговый инспектор.

«Лекция по Трансфигурации Материи. Профессор не смог превратить свинец в золото, а лишь в „очень качественный позолоченный свинец“. Несоответствие заявленной программе. 2 крысы».

Уголок рта Ваймса дёрнулся.

«Практикум по Продвинутой Пиротехнике. Демонстрационный огненный шар был на 12% менее ярким, чем указано в учебнике Гримглота (изд. 3-е, исправленное). Не впечатлило. 3 крысы».

«Курс „Введение в Демонологию“. Призванный бес оказался вежлив и не высказал ни одного богохульства. Полное разрушение атмосферы. 2 крысы».

Даже Ваймс, человек, для которого магия была лишь ещё одним способом устроить бардак, мысленно хмыкнул. Но толпе волшебников было не до смеха. Их мир, построенный на аксиомах, рунах и тысячелетних традициях, вдруг оказался под судом дилетантов. Апогеем стал отзыв, от которого у одного из младших магов задёргался глаз:

«Библиотекарь (орангутан). Искал нужный фолиант 48 секунд. Для существа с таким количеством конечностей — недопустимо медленно. 2 крысы».

— Это… это… — прошипел волшебник рядом с Ваймсом, яростно поправляя шляпу так, словно пытался вдавить её себе в череп. — Это возмутительно! Он нашёл книгу! Никто другой не смог бы её найти и за час!

— Но сорок восемь секунд, Руперт, — меланхолично возразил его коллега, глядя в пространство пустыми глазами. — Это почти минута. Понимаешь? Минута ожидания. В наш-то век.

Ваймс оставил их переваривать свою трагедию. Он продрался сквозь эту академическую агонию к тяжёлым дубовым дверям кабинета Аркканцлера. Двери, обычно открывавшиеся с неохотным скрипом, словно потревоженный дух старого библиотекаря, распахнулись перед ним с такой силой, будто их пнула невидимая, но очень злая нога.

Кабинет Наверна Чудакулли был эпицентром бури. Воздух здесь не просто пах — он трещал. Статическое электричество, сочащееся из каждой поры Аркканцлера, заставляло волосы на руках Ваймса вставать дыбом. Сам Чудакулли, похожий на разъярённого садового гнома, которому только что сообщили о повышении цен на пиво, мерил шагами ковёр. Там, где ступали его каблуки, оставались дымящиеся следы. Его посох, увенчанный тяжёлым, мутным шаром, стоял в углу и угрожающе гудел. Несколько деканов, бледных и взъерошенных, сбились в кучу у книжного шкафа, всем своим видом напоминая стадо овец, завидевших волка с дипломом по овцеводству.

— Ваймс! — рявкнул Чудакулли. Кулак врезался в стол, и несколько книг на полке подпрыгнули от ужаса. — Какого кракена здесь происходит?!

— Утречка, Аркканцлер, — устало произнёс Ваймс, делая мысленную пометку держаться подальше от посоха. — Я так понимаю, вы уже ознакомились с утренней прессой.

— Прессой?! — взвизгнул Декан Продвинутого Волшебства, человек с лицом, навеки застывшим в выражении панической атаки. — Это не пресса! Это… это репутационный геноцид! Мои волшебники… они в истерике! Профессор Румпель заперся в кабинете и отказывается выходить, потому что ему поставили одну крысу за «недостаточно загадочный вид»! Одну! Крысу! За вид!

— Он говорит, что потратил тридцать лет на культивацию этого вида, — всхлипнул другой декан, нервно теребя рукав своей мантии. — Говорит, это его лучшая работа.

— Так, Ваймс. — Чудакулли сократил дистанцию. Его глаза горели, как угли в адской кузнице. От него волнами исходил жар. — Оставим прелюдии. У нас набор абитуриентов упал на сорок процентов. За одни сутки! Сорок! Родители боятся отправлять детей в университет с рейтингом в две с половиной крысы! Они говорят, в Селачии и то лучше! В Селачии, Ваймс! Они там до сих пор поклоняются молнии и думают, что электричество — это просто её очень рассерженный призрак!

Ваймс вздохнул. Глубоко, мучительно. Он чувствовал себя единственным трезвым человеком на вечеринке, где все остальные перепутали галлюциногенные грибы с солёными орешками.

— Аркканцлер, это просто… слова. На доске. Их пишет какой-то ублюдок, которому нечем заняться.

— Слова?! — Чудакулли почти зашипел. В Ваймса ткнулся палец, с кончика которого сорвалась и с шипением погасла синяя искорка. — Слова — это то, из чего состоит магия, коммандер. Слова могут строить миры и могут стирать их с лица земли. И прямо сейчас какой-то анонимный щенок стирает с лица земли мой мир! Так что вот тебе мой ультиматум. Ты находишь эту чернильную сволочь. Быстро. Или я решу проблему сам.

Развернувшись, он подошёл к своему посоху и взял его в руку. Набалдашник вспыхнул тусклым, больным, малиновым светом.

— У меня есть очень… — он сделал паузу, словно пробуя слово на вкус, — очень большой огненный шар. Экспериментальный. И я, знаешь ли, не буду сильно беспокоиться, если он окажется «недостаточно ярким» или, гномьи зубы, «на двенадцать процентов тусклее, чем в учебнике». Я просто запущу его в сторону самой большой концентрации идиотизма в этом городе. А она сейчас, похоже, у этих твоих «Шепчущих досок». Ты меня понял?!

Вопрос был риторическим. Ваймс понял. Он понял, что у него очень, очень мало времени, прежде чем один очень могущественный и очень расстроенный волшебник прибегнет к старому доброму огненному правосудию. А когда такое случалось, отчёты потом приходилось писать месяцами. Если оставалось, чем писать.

Ночь в Анк-Морпорке — это не тишина. Это просто другая аранжировка шума. Грохот телег уступает место шарканью одиноких шагов, пьяные вопли сменяются кошачьими ариями о несправедливости мироздания, а дневной гул переходит в тихий, маслянистый шёпот реки. В кабинете Ваймса к этому хору добавлялся шелест бумаги, скрип стула и тихое, сдавленное ругательство, когда его зажигалка в очередной раз издавала безнадёжный щелчок и умирала.

Его стол был полем боя, заваленным трупами отчётов. Кривые, неровные стопки бумаги — свидетельства поражения здравого смысла. Разорение пекаря. Жалоба сапожника. «Мясные бунты», как их язвительно окрестила «Правда». А теперь — паника в Незримом Университете. Рядом с официальными документами, написанными уставным слогом, лежали распечатки отзывов с «Пера». Капитан Моркоу принёс их, держа двумя пальцами, словно дохлую крысу. Буквы на них казались ядовитыми даже на вид.

Он читал их снова и снова. И снова. Пытался найти зацепку, ниточку, что-то материальное, за что можно было бы ухватиться. Но всё рассыпалось в пыль. Это было похоже на попытку надеть наручники на туман.

Его взгляд зацепился за отдельный листок, который он держал поодаль от остальных, словно тот был заразным. Копия его собственного анонимного отзыва на констебля Посети-Бандита-Без-Штанов.

«Констебль Посети-Бандита-Без-Штанов. Прибыл на место происшествия на 3 (три) минуты позже установленного норматива. Замечен в неслужебном разговоре с гражданским лицом в течение 7 (семи) минут. Эффективность выполнения прямых обязанностей вызывает обоснованные сомнения. 3 крысы».

Костяшки пальцев впились в глаза. Кофе в кружке давно остыл и теперь пах просто грязью. Он сдвинул листки вместе. Свой. И чужие.

«Хлеб „Утренний восторг“. Присутствует незначительное отклонение от традиционной рецептуры — использована мука второго, а не высшего сорта, что влияет на послевкусие. Для неискушённого потребителя разница неощутима, но стандарт есть стандарт. 3 крысы».

«Демонстрационный огненный шар был на 12% менее ярким, чем указано в учебнике…»

И по его спине, от затылка до поясницы, пробежал холод, не имеющий ничего общего со сквозняком из окна.

Это была та же музыка. Та же, мать её, мелодия.

Бездушное перечисление фактов. Одержимость цифрами — три минуты, семь минут, двенадцать процентов. Холодное, высокомерное презрение к любой погрешности, к любому человеческому фактору. Убийственная логика, в которой малейшее отклонение от идеала приравнивалось к полному, сокрушительному провалу.

Он смотрел на свой собственный текст, на аккуратные, безжалостные слова, и ему казалось, что их написал кто-то другой. Кто-то, кого он презирал всем своим нутром. Кто-то, кто сидел глубоко внутри него самого. Внутренний коп. Та его часть, которая жаждала Порядка. Абсолютного, нечеловеческого, стерильного Порядка. Часть, которая никогда не была довольна, которая всегда видела изъян, всегда знала, что можно было сделать лучше, быстрее, эффективнее.

Он ненавидел «Летописца». И, о боги, он его понимал.

От этого понимания его затопило новой волной омерзения, ещё более горькой, чем прежде. Он не просто использовал оружие врага. Он был выкован из того же проклятого металла.

И тут его осенило. Прозрение пришло не как вспышка света, не как удар молнии. Оно пришло как медленно наползающая тень, которая вдруг обрела чёткие, пугающие очертания.

Всё это время он искал не там. Он искал лжеца. Завистника. Конкурента, который топит других с помощью клеветы. Но «Летописец» не лгал. В этом и был весь ужас. Пекарь действительно сэкономил на муке в тот день, пытаясь свести концы с концами. Мясник действительно опоздал с поставкой, потому что его телеге сломало ось. И огненный шар, чтоб его, действительно мог быть и поярче, если бы у профессора не раскалывалась голова после вчерашнего банкета.

Этот человек не врал. Он брал крошечный, микроскопический, формально правдивый факт и использовал его как стилет, нанося удар точно в сердце Репутации. Он не искажал правду. Он её дистиллировал до состояния чистого яда.

Это была не работа мстительного торговца. Это был почерк фанатика. Перфекциониста. Кого-то, кто был сломлен системой стандартов и теперь использовал эту же систему, чтобы сломать весь город. Кого-то, кто верил в идеал настолько сильно, что готов был уничтожить всё, что ему не соответствует.

Ваймс медленно поднялся. Колени хрустнули. Он подошёл к большой меловой доске, испещрённой схемами и стрелками, которые вели в никуда. В самом верху жирными буквами было выведено: «НАЙТИ ЛЖЕЦА».

Он смотрел на эту надпись несколько долгих ударов сердца, потом взял тряпку, пахнувшую старым мелом и разочарованием, и стёр её. Движения были медленными, почти ритуальными. Когда доска стала девственно-чёрной, его рука взяла кусок мела. Холодного и сухого. И вывела новые слова. Всего пять. Но они меняли всё.

«НАЙТИ ТОГО, КТО НЕНАВИДИТ ОШИБКИ».

Он отступил на шаг. Теперь у него был вектор. Это было немного, но это было лучше, чем тонуть в тумане с завязанными глазами. Он впервые за несколько дней почувствовал под ногами что-то твёрдое. Это была ненависть. Чистая, сфокусированная ненависть к человеку, который был так пугающе похож на худшую часть его самого.

Пока коммандер Ваймс обретал ясность в полумраке своего кабинета, Уильям де Ворд тонул в ярком, безжалостном свете своей редакции. Он не спал уже две ночи. Кофе превратился в горькую коричневую жижу, не приносящую ничего, кроме изжоги. Идеи не приходили. Его великое творение, его вклад в общественный дискурс, его саморегулирующийся рынок репутаций превратился в гильотину, которая рубила головы без разбора, просто потому что могла.

Он метался по кабинету, как тигр в клетке, построенной из его собственных благих намерений.

— Этого не может быть, — бормотал он, поправляя и без того идеально ровную стопку бумаги на столе. — Система не может быть плохой. Система — это просто инструмент. Это… ну… это пользователи! Они используют её неправильно!

Наконец, когда серое, безрадостное утро начало просачиваться сквозь окна, его осенило. Решение! Техническое, изящное, логичное! Оно сверкнуло в его воспалённом мозгу, как маяк надежды.

Он созвал своих немногочисленных сотрудников. Сахариссу Крипслок, его лучшую журналистку, чьи глаза видели слишком много, чтобы верить в простые решения, и пару молодых людей, которые занимались вёрсткой и ещё не успели обменять энтузиазм на цинизм.

— Господа! Леди! — Уильям выпрямился во главе стола. В его глазах снова появился лихорадочный, нездоровый блеск визионера. — Я нашёл решение проблемы анонимности и злоупотреблений! Мы вводим… Систему Верификации Пользователей!

Он сделал драматическую паузу, ожидая аплодисментов или хотя бы благоговейного шёпота. Молодые верстальщики посмотрели на него с вежливым недоумением. Сахарисса, не отрываясь от своего блокнота, вздохнула.

— Отныне, — продолжил Уильям, воодушевляясь собственным голосом, — чтобы оставить отзыв на «Пере», гражданин должен будет явиться в Гильдию Клерков. Лично. Там он предъявит документы, и ему выдадут специальный, заверенный печатью бланк с уникальным идентификационным номером! Этот номер он будет вводить при публикации отзыва. Всё! Никакой анонимности! Никаких троллей! Только ответственный, цивилизованный, верифицированный дискурс!

Его пламенную речь о прозрачном мире прервал тихий голос Сахариссы. Та прикрывала ладонью трубку клик-аппарата.

— Да, миссис Габбл, я вас поняла… Нет-нет, не волнуйтесь… Если почтовый голубь снова отказывается лететь в Тени, я просто попрошу одного из наших мальчишек занести вам газету лично после работы… Да, конечно. И передавайте привет вашему коту.

Она положила трубку и подняла глаза на своего начальника. Он как раз закончил свой монолог словами: «…это вернёт нам контроль и восстановит доверие к платформе!». Сахарисса ничего не сказала. Она просто снова вздохнула. Это был вздох человека, который чинит протекающий кран, пока его сосед пытается остановить наводнение с помощью зонтика. Она знала, чем это кончится.

И это кончилось быстро.

Введение Системы Верификации не исправило город. Оно его парализовало. У здания Гильдии Клерков выстроились очереди, которые могли бы посоперничать с очередями за бесплатным пивом в День Патриция. Честные горожане, желавшие пожаловаться на пригоревший пирог или похвалить сапожника, часами стояли под моросящим дождём, проклиная прогресс, Уильяма де Ворда и всех клерков до седьмого колена. Сами клерки, погребённые под лавиной бланков, делали ошибки, ставили печати криво и теряли документы, что порождало новую волну жалоб, которые теперь нельзя было оставить, потому что для этого нужен был, чтоб его, бланк. Это был идеальный, замкнутый круг бюрократического ада.

А к вечеру, когда уставший, но гордый своим решением Уильям смотрел на «Шепчущую доску» Незримого Университета, ожидая увидеть спад активности, там появился новый отзыв. Безупречно оформленный. Жутко знакомый по стилю.

«Учреждение: Гильдия Клерков Анк-Морпорка. Услуга: Верификация для системы «Перо». Бланк формы №743А/2 выдан с помаркой от пера в правом нижнем углу. Печать гильдии поставлена с отклонением от горизонтальной оси на 2 (два) градуса. Общее время ожидания в очереди составило 47 (сорок семь) минут, что является грубым нарушением всех мыслимых стандартов эффективности. 1 крыса».

Подпись под отзывом была последним гвоздём в крышку гроба наивности Уильяма.

Ник: Проверенный_Пользователь_001.

Уильям де Ворд долго смотрел на этот текст. Дышать, кажется, стало необязательно. Этот человек не просто обошёл его систему. Он не просто взломал её. Он использовал её. Он прошёл через все круги ада, которые сам Уильям и создал, получил официальный, верифицированный статус и первым же своим действием использовал его, чтобы уничтожить репутацию самой системы верификации. Это было не просто преступление. Это было произведение искусства. Холодное, циничное, гениальное.

Ноги вдруг перестали его держать. Отступив от окна, он рухнул в кресло с таким видом, будто оно было его последним союзником в этом проклятом мире. Кресло сочувственно скрипнуло, словно разделяя его поражение. Вся его вера в то, что любую человеческую проблему можно решить правильным алгоритмом, правильной системой, правильным правилом, разбилась вдребезги. Он сражался не с анонимными хулиганами. Он сражался с кем-то, кто был умнее его. С кем-то, кто всегда будет на шаг впереди, потому что он понимал не только систему, но и людей. А Уильям, как он с ужасом осознал в этот момент, не понимал ни того, ни другого.

Глава 5

Ночь в Анк-Морпорке — это не отсутствие звуков. Это их смена. То был тот самый мёртвый час перед рассветом, когда тьма становится густой и жирной, как речной ил, а город говорит на другом языке. Пьяные песни и запоздалые драки улеглись, уступив место монотонному, жалобному скрипу флюгера на крыше Управления Стражи. Он стонал, будто старый, уставший от вечности призрак, жалуясь луне на свои проржавевшие суставы.

Ваймс сидел в темноте.

Единственный свет — тонкая, как лезвие, полоса лунного сияния — пересекала заваленный бумагами стол и гасла на его сапоге. Улика, брошенная безразличным небом. В его черепе, в такт скрипу флюгера, вспыхивали и гасли буквы. Его собственные.

…3 (три) минуты позже установленного норматива…

И грязь эта была другой. Не той честной, трудовой грязью улиц, которую можно было смыть горячей водой с едким мылом. Не потом и не кровью. Эта была невидимая, липкая, как патока. Она затекла под кожу, впиталась в самую суть. Он навёл порядок. И это было омерзительно. Ему отчаянно, до ломоты в костяшках, хотелось дела. Настоящего, материального, честного дела. С трупом. С орудием убийства, которое можно было бы подержать в руке. С преступником из плоти и крови, которого можно было бы схватить за шиворот, прижать к влажной кирпичной стене и хорошенько встряхнуть, выбивая из него не только признание, но и всю эту новомодную, невесомую дурь.

…Эффективность вызывает обоснованные сомнения…

Он так глубоко увяз в этом болоте самобичевания, что почти пропустил стук в дверь. Тихий, деликатный, почти извиняющийся. Он принадлежал человеку, который никогда ни перед кем не извинялся.

— Эм, коммандер?

Ваймс не шелохнулся. Дверь приоткрылась без скрипа, и в кабинет, словно дым, просочился мистер Боггис, глава Гильдии Воров. Безупречный костюм, начищенные до зеркального блеска туфли, спокойное достоинство человека, пришедшего не просить, а вести переговоры.

— Прошу прощения за вторжение в столь поздний час, — проронил Боггис, двигаясь с бесшумной грацией, которой могли бы позавидовать кошки. Он опустился на краешек стула для посетителей, не дожидаясь приглашения. — Но информация, как и свежеукраденный кошелёк, имеет неприятное свойство быстро остывать.

— Что тебе нужно, Боггис? — голос Ваймса прозвучал так, будто его продрали сквозь гравий.

— Мне? — Боггис вскинул бровь. — О, нет, что вы, коммандер. Вопрос в том, что нужно нам. Городу. Нам необходима стабильность. Экосистема, если позволите. А эта ваша… — он сделал неопределённый жест идеально ухоженной рукой в сторону окна, за которым дышал город, — …эта «общественная чесотка», как вы её столь метко охарактеризовали, губительно сказывается на бизнесе. На всём бизнесе.

Ваймс молчал, его силуэт в кресле казался высеченным из камня.

— Понимаете ли, — Боггис слегка наклонился вперёд, его голос стал тише, доверительнее, — когда у мясника падает рейтинг, он продаёт меньше вырезки. Когда он продаёт меньше вырезки, у него в кассе меньше денег. А когда у него в кассе меньше денег… ну, вы профессионал, вы понимаете. Мои ребята рискуют здоровьем и свободой ради жалкой горстки медяков. Это нарушает вековой баланс спроса и предложения.

— К делу, Боггис.

— К делу. Что ж. В определённых, весьма консервативных кругах, — Боггис понизил голос до заговорщического шёпота, — зреет недовольство. Старики из Гильдии Гравёров и Печатников. Они всегда были упрямы, как гномьи мулы, но сейчас… они на грани истерики. «Перо» лишило их девяноста процентов заказов. Никаких больше визиток, листовок, свадебных приглашений. Они очень, очень громко жалуются на «эти бездушные светящиеся дьявольские штуковины». И, что самое интересное, они вдруг начали закупать в промышленных масштабах подозрительно дешёвые, некачественные чернила. И клейстер. Бочками.

Ваймс замер.

Гравёры. Печатники. Чернила. Клейстер. Подпольная мастерская.

Слова прозвучали, как музыка. Как давно забытая, но бесконечно родная мелодия. Это было что-то настоящее. Что-то, что можно было потрогать, понюхать, чем можно было измазаться. Преступление, которое оставляет следы. Физические. Осязаемые.

Его спина медленно выпрямилась. Что-то внутри него, то, что он привык называть своим внутренним копом, перестало корчиться от стыда и с хищным, голодным интересом приподняло голову.

— Где? — спросил Ваймс. Голос стал другим. Резким. Живым. В нём появился металл.

— Переулок Пот-Элли. Старый подвал, который они арендуют якобы под склад макулатуры.

Ваймс резко встал, стул протестующе взвыл. Он рванул на себя дверь кабинета, и ночная тишина коридора разбилась вдребезги.

— Сержант Колон! Моркоу! Ноббс! Ангуа! Ко мне! Живо! Полное снаряжение! У нас, крысиные зубы, настоящее дело!

Управление, до этого дремавшее, взорвалось топотом ног, лязгом амуниции и хриплыми командами. Ваймс стоял посреди этого хаоса, и по его венам разливался чистый, незамутнённый адреналин, вымывая липкую грязь самобичевания. На мгновение он поймал своё отражение в пыльном стекле окна. На него смотрел не уставший, сломленный бюрократ, а оживлённый, почти счастливый охотник с горящими глазами. И от этого зрелища ему самому стало не по себе. Он был рад. Он был по-настоящему, до дрожи рад возможности вышибить ногой чью-то дверь и наорать на кого-то, потому что это было просто. Бесконечно проще, чем смотреть на свои собственные руки и вспоминать тихое, беззвучное нажатие на кнопку «Отправить».

…Бдительный_Гражданин_7…

Боггис, удовлетворённо кивнув, поднялся, чтобы раствориться в тенях так же незаметно, как и появился. На столе осталась визитка. Простая, отпечатанная на грубой, сероватой бумаге. Ваймс машинально взял её. Поднёс к лицу.

Запах. Едкий, кислый запах дешёвых чернил, смешанный с металлической пылью свинцового набора.

Это был запах настоящего, честного, ремесленного преступления.

И для Ваймса это был запах надежды.

Переулок Пот-Элли пах вековой сыростью, гнилой капустой и тем особым видом отчаяния, которое пропитывает кирпич. Даже лунный свет, казалось, брезговал заглядывать в эту щель между домами, предпочитая скользить по скользким крышам. Отряд Стражи замер в тени, их тёмные плащи сливались с грязными стенами.

— План такой, — шёпот Ваймса был сухим и резким. — Я и Моркоу вышибаем дверь. Колон, Ноббс — вы сразу за нами, блокируете выход. Ангуа, ты…

Он осёкся. Сержант Ангуа его не слушала. Она стояла чуть в стороне, задрав голову, её ноздри мелко трепетали. Весь её вид говорил о предельной концентрации, но направлена она была не на обшарпанную дверь подвала.

— Ангуа? — Моркоу мягко коснулся её плеча.

Она вздрогнула, её взгляд расфокусировался, возвращаясь из какого-то другого мира.

— Что? А, да. Я здесь.

— Всё в порядке? — спросил Ваймс нетерпеливо.

— Да. Просто… показалось.

Она лгала. Это был не просто запах. Это была целая безмолвная пьеса, разыгранная в воздухе. Запах… нет, запахи. Резкий цветочный парфюм, неуместный в этой канаве. Под ним — медь и соль. Запах животного страха. И что-то ещё, тонкое, как укол иглы… кровь. Всего несколько капель. След вёл не в подвал, а дальше по переулку, в сторону доков. Какая-то быстрая, жестокая драма разыгралась здесь совсем недавно, и её безмолвные призраки — запахи — ещё висели в неподвижном, тяжёлом воздухе. Ангуа силой заставила себя выбросить это из головы. Сейчас было другое дело. Но невидимая ниточка осталась в её сознании, натянутая и вибрирующая.

— Готовы? — спросил Ваймс.

Все молча кивнули.

— Пошли!

Дверь была старой и подгнившей. Моркоу навалился на неё плечом. Раздался оглушительный треск сухого дерева и хлопок, когда полотно слетело с петель, подняв облако вековой пыли, пахнущей мышами и забвением.

— Стража! — рявкнул Ваймс, врываясь внутрь с дубинкой наперевес. — Всем стоять! Руки, чтоб я видел!

Подвал был тесным, сводчатым, освещался несколькими чадящими масляными лампами, которые бросали на стены дёрганые тени. В центре стоял допотопный ручной печатный станок, похожий на средневековое орудие пытки. Вокруг него, переругиваясь, суетились четверо пожилых мужчин в кожаных фартуках, перепачканных чернилами с ног до головы. Увидев Стражу, они не испугались. Они возмутились.

— Осторожнее, болван! — проскрипел один из них, самый старый, указывая дрожащим, чёрным от краски пальцем на пол у ног Ваймса. — Ты мне на свежий оттиск наступил! Я над ним три дня корпел! Это герб семьи Склот для приглашения на юбилей! Ты хоть представляешь, какая там вязь?!

— Всем на пол! — скомандовал сержант Колон, вваливаясь следом и тут же спотыкаясь о ведро. Что-то липкое и пахучее выплеснулось ему на сапог. — Ох, гадость! Что это?!

— Так, посмотрим, что у нас тут, — сержант Ноббс с видом знатока поднял с пола листовку. Буквы на ней были кривыми и расплывчатыми. — «Таверна „Дырявый Гном“. Пиво кислое, а хозяйка — ведьма. Одна крыса». Не очень-то изощрённо, да, коммандер? Похоже на мой почерк, когда я пишу рапорт.

— А это что? — Моркоу с неподдельным интересом указал на огромный чан, в котором булькала серая, комковатая масса. — Магический компонент? Нестабильный эктоплазменный гель?

— Это клейстер, неуч! — с оскорблённым достоинством ответил второй гравёр, поправляя очки на переносице. — Из муки и воды. Чтобы наши воззвания к доскам клеить. Мы что, по-вашему, варвары, чтобы использовать гномьи липучки? Мы работаем с проверенными, органическими технологиями!

Стражники растерянно переглядывались. Ваймс оглядел это «логово репутационных террористов». На полу валялись стопки грубо отпечатанных отзывов. В углу стояло несколько деревянных дощечек, на которых были неумело вырезаны изображения крыс. Одна из дощечек, та, что с пятью крысами, была сломана пополам.

— Пять крыс не получилось, — пояснил третий гравёр, заметив взгляд Ваймса. — Дерево треснуло. Слишком сложная композиция.

Это было настолько нелепо, настолько аналогово и безнадёжно, что Ваймс физически почувствовал, как его адреналиновая эйфория сдувается, как проколотый свиной пузырь. Их грандиозный план состоял в том, чтобы по ночам бегать по городу и физически заклеивать высокотехнологичные «Шепчущие доски» своими бумажными листовками.

Он подошёл к печатному станку. На его станине лежала свежая, ещё влажная листовка.

«Гильдия Убийц. Контракт выполнен неаккуратно. Много шума. 2 крысы».

Ваймс глубоко вздохнул, вдыхая запах сырости, чернил и тотального фиаско. Это был не рейд. Это был фарс.

Кабинет Ваймса снова погрузился в полумрак. Запах дешёвых чернил, казалось, въелся в дерево, в обивку кресла, в самого Ваймса. Напротив него сидел глава Гильдии Гравёров, мистер Гритекс. Он не выглядел напуганным или сломленным. Скорее, смертельно уставшим, как человек, который долго и безнадёжно пытался вычерпать море ложкой.

— Да, это мы, — сказал Гритекс спокойно, разглядывая свои ладони. Пальцы были чёрными от въевшейся краски, будто он носил вечные перчатки. — И если бы вы не пришли, мы бы продолжили.

— Заклеивать доски бумажками? — в голосе Ваймса не было ни гнева, ни сарказма. Только глухое, тяжёлое недоумение. — Вы серьёзно думали, что это сработает?

— А что нам оставалось, коммандер? — Гритекс поднял на него глаза. В них не было страха, только бездонная усталость. — Мы не против прогресса. Мы не луддиты, разбивающие станки. Мы против того, чтобы труд всей жизни, мастерство, которое передавалось от отца к сыну, оценивал какой-то анонимный идиот, который не отличит офорт от литографии. Который пишет слово «качество» с тремя ошибками. Эта ваша… «чесотка»… она убивает не просто бизнес. Она убивает ремесло. Уважение.

Он говорил тихо, но каждое слово было твёрдым, как гранит, на котором он привык работать.

— Мы пытались по-честному. Мы открыли свою страницу на «Пере». Написали: «Гильдия Гравёров и Печатников. Высочайшее качество. Вековые традиции». Знаете, какой был первый отзыв? «Слишком много букв. Ничего не понятно. 1 крыса».

Ваймс молчал. Он вдруг понял, что в каком-то извращённом, безумном смысле этот старик был его союзником. Они оба сражались с одним и тем же невидимым, нематериальным врагом. Просто методы у них были разные.

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В кабинет, задыхаясь, вбежал констебль Посети.

— Коммандер! Срочно! Новая атака!

Ваймс медленно, как старик, повернул голову.

— Докладывай.

— Только что! По всему городу! Гильдия Портных! Десятки, может, сотни отзывов! Все одновременно! Как… как будто из пушки!

Посети протянул Ваймсу листок, сорванный с ближайшего «крысометра». Ваймс взял его. Руки констебля дрожали.

«Объект: Мастерская „Игольное Ушко“. Двойная строчка на вечернем камзоле лорда Вздрюченса выполнена с отклонением в 0.1 миллиметра от внутреннего стандарта Гильдии. Недопустимая небрежность. 2 крысы».

«Объект: Ателье „Шёлковый Путь“. Оттенок нити, использованной для обмётки петлиц, не совпадает с каталогом „Весенние Цвета 1788 года“ на 3%. Указан как „небесно-голубой“, по факту является „лазурным“. Прямой обман потребителя. 1 крыса».

Ваймс читал, и с каждой строчкой его лицо всё больше напоминало каменную маску. Это был не почерк стариков из подвала. Это была не ручная работа. Это была хирургическая точность. Холодная, бездушная, убийственная. Пока он гонялся за дилетантами с ведром клейстера, настоящий враг нанёс новый удар. Безупречный. Идеально скоординированный.

Он медленно опустил листок и повернулся к Гритексу. В его голосе не было ничего, кроме пустоты.

— Это не вы.

Гритекс горько усмехнулся. Он снова посмотрел на свои ладони — карту своей жизни, исчерченную линиями и пропитанную чернилами.

— Конечно, не мы, коммандер. Посмотрите на это. Мы оставляем следы. Грязь, краску, отпечатки пальцев. Случайные кляксы. Потому что мы — люди. Мы ошибаемся. А ваш… «Летописец», как его прозвали в газетах… он призрак. У него нет рук. У него нет чернил. Он не оставляет следов. Он просто… есть.

Ваймс долго молчал. Тишина в кабинете стала плотной, её можно было резать ножом.

— Идите, — наконец сказал он. — Все. И заберите свой клейстер.

Гравёров отпустили под формальное предупреждение «не нарушать общественный порядок путём несанкционированной расклейки объявлений в неустановленных местах».

Ваймс остался один. Кабинет казался огромным и пустым. Запах дешёвых чернил, который час назад был запахом надежды, теперь пах его собственным оглушительным, унизительным провалом. Он не просто вернулся к началу. Он потерял драгоценное время, а враг за это время стал только сильнее, точнее, безжалостнее. А он сам — ещё дальше от разгадки.

Он посмотрел на свои руки. Чистые. Слишком чистые.

И впервые за долгое время ему захотелось их испачкать. По-настояшему. Во что-нибудь тёплое, красное и очень, очень материальное.

Глава 6

Тишина в кабинете Ваймса была неправильной. Весомой. Она давила на плечи, забивалась в уши и пахла остывшим провалом — кислой смесью дешёвых гравёрских чернил и старой, бесполезной бумаги. Коммандер сидел за столом, глядя в никуда. Перед ним лежала стопка отчётов по делу, которого, по сути, не было. Дело о старческом упрямстве и клейстере. Дело о саботаже, настолько же жалком, насколько и очевидном. Чувствовал себя идиотом. Таким, который потратил неделю, увлечённо гоняясь за улиткой, пока за его спиной тигр молча перегрызал горло всему стаду.

Скрипнула дверь. Легонько, почти неслышно. Это была Ангва. Она двигалась с той волчьей грацией, что всегда казалась в этом громыхающем, неуклюжем здании чем-то инородным, чем-то из другого, более древнего мира. Она не тратила слов. Приветствия или сочувствие — всё это было бы сейчас фальшивым. Тень скользнула по пыльным половицам, когда она пересекла комнату. На стопку бесполезных бумаг лёг свежий, ещё тёплый от питающих рун листок, сорванный прямо с «Шепчущей доски».

Затем она отошла к окну. Молча. Давая ему пространство, которое ощущалось сейчас как вакуум.

Взгляд Ваймса скользнул с неё на бумагу. Шрифт был до тошноты знаком. Безупречный, холодный, безэмоциональный. Почерк «Летописца». Но на этот раз мишенью был не пекарь, не мясник и не волшебник.

ЗАВЕДЕНИЕ: Городская Стража Анк-Морпорка.

ОТЗЫВ: Сообщил о краже кошелька у дома №17 по улице Пронырливых Псов. Констебль Посети прибыл в течение нормативного времени, был очень вежлив и потратил 45 минут на составление подробного протокола. За это время вор, вероятно, успел не только потратить деньги, но и основать собственную небольшую гильдию в Доках. Уровень клиентского сервиса — 5/5. Эффективность — 1/5. Итог: 2 крысы.

Под столом пальцы Ваймса сжались в кулак с такой силой, что хрустнули суставы. Крысиные зубы… Это была правда. Каждое проклятое слово — абсолютная, убийственная правда. Посети был именно таким. Дотошным, вежливым и феноменально, нечеловечески медлительным.

И тут с улицы донёсся звук. Звук, который заставил его вздрогнуть.

КЛАНК.

Громкий, механический, неотвратимый. Так звучал «Крысометр», когда одна из его светящихся тусклым магическим светом механических крыс с лязгом падала в свою тёмную нору. Рейтинг Стражи только что упал. В реальном времени. На глазах у всего города.

Ваймс поднялся, ноги — чужие, ватные. Подошёл к окну, рядом с Ангвой. Она не смотрела на него, её взгляд был прикован к улице. Там, перед участком, уже собиралась толпа. Небольшая. Не агрессивная. Хуже. Просто любопытная. Горожане пялились на «Шепчущую доску» как на бесплатный кукольный театр. На публичную порку. На его глазах руны на доске замерцали, рассыпались и сложились в новый текст.

ОТЗЫВ: Обратился к сержанту Колону с жалобой на шум. Сержант выслушал меня, но оставил на моей копии заявления жирное пятно от пирога. Документ пришлось переписывать. Негигиенично. 3 крысы.

КЛАНК.

Ещё одна крыса погасла. Толпа тихонько загудела. Кто-то хихикнул. Звук был тонкий, как укол иглой.

ОТЗЫВ: Капрал Моркоу оштрафовал меня за неправильную парковку осла. Он был безупречно вежлив, процитировал три параграфа из городского уложения и даже пожелал хорошего дня. Ощущение, будто тебя ограбил аристократ. Слишком вежливо для стражника. Подозрительно. 2 крысы.

КЛАНК.

ОТЗЫВ: Был свидетелем погони. Тролль из Стражи (Детрит, кажется?) бежал за карманником. Преступник ушёл, но тролль снёс лоток с капустой г-на Подрежь-себя-без-ножа Достабля. Отличный таран, плохой полицейский. 2 крысы.

КЛАНК.

Ваймс оцепеневши смотрел, как последняя, пятая крыса на циферблате «Крысометра» дёрнулась, замерла на мгновение и с финальным, унизительным грохотом рухнула во тьму. Осталась одна. Одна-единственная, тускло светящаяся крыса, похожая на больной зуб. Рейтинг Городской Стражи Анк-Морпорка. Его Стражи. Официально сравнялся с рейтингом самой захудалой забегаловки в Тенях и был, вероятно, ниже, чем у половины рецидивистов, которых они арестовывали.

Толпа не злорадствовала. Никто не выкрикивал оскорблений. Они просто смотрели, пожимали плечами и лениво расходились, обсуждая новое развлечение. И это было хуже ненависти. Это было безразличие. Их перестали бояться. Их перестали даже ненавидеть. Над ними теперь просто посмеивались.

Ваймс резко отвернулся от окна. Желваки на его челюстях ходили так, что, казалось, могли перемолоть гравий. Кровь стучала в висках — медленно, тяжело, в такт унизительному грохоту «Крысометра». Это была холодная, бессильная ярость человека, который привык бить, а ему не оставили ничего, что можно было бы ударить. Он хотел найти виновного. Хотел схватить его за горло, прижать к влажной кирпичной стене и выбить из него всю эту чернильную правду до последнего слова. Но он не мог арестовать общественное мнение. Не мог надеть наручники на шёпот толпы.

И самое отвратительное, самое мерзкое было в том, что он злился не только на «Летописца». Он злился на Колона за его проклятые пироги, на Посети за его черепашью медлительность, на Моркоу за его идиотскую, невыносимую порядочность. Он злился на них всех, потому что в самой грязной, самой честной части своей души, которую он называл «внутренним копом», он знал: всё написанное — правда. Его Порядок, который он годами строил из грязи, пота и неохотного героизма, оказался неидеален. И этот ублюдок с пером выставил каждую трещину, каждую червоточину на всеобщее обозрение.

Последствия не заставили себя ждать. Они просочились сквозь стены участка, как речная вода сквозь прохудившуюся дамбу. Мир за окнами изменился за какой-то час. Ваймс видел, как Хитрый Мо, легендарный вор-рецидивист, которого они безуспешно пытались упрятать за решётку последние лет пять, лениво прошёл мимо участка. Увидев капрала Ноббса, Мо отдал ему преувеличенно-вежливую честь и нагло подмигнул. Ноббс, надо отдать ему должное, инстинктивно потянулся к дубинке, но Мо уже растворился в толпе, оставив за собой шлейф презрительной, весёлой уверенности. Авторитет Стражи. Этот невидимый, но жизненно важный мускул Порядка. Он атрофировался. Сдулся. Испарился, как лужа в неожиданно жаркий день.

В этот момент в кабинет без стука вошёл Драмкнотт. Клерк Патриция двигался с эффективностью хорошо смазанного механизма, который не тратит ни калории лишней энергии. На его лице не было эмоций, только функция. Он молча положил на стол Ваймса маленький, идеально сложенный листок дорогой кремовой бумаги. На листке, знакомым паучьим почерком, была выведена одна-единственная буква:

«В».

Ваймсу не нужны были дальнейшие объяснения. Его вызывали.

Путь до Дворца превратился в прогулку позора. Каждый взгляд, брошенный на него прохожими, ощущался как тычок пальцем. Он чувствовал на себе эту отвратительную, липкую смесь жалости, любопытства и лёгкой насмешки. Он был главой посмешища. Командором армии клоунов с одной дохлой крысой на знамени.

На полпути по длинному, гулкому коридору Дворца, где каждый его шаг отдавался эхом, он заметил у высокого стрельчатого окна знакомую фигуру. Уильям де Ворд. Издатель «Правды» стоял, прислонившись лбом к холодному, запотевшему стеклу, и смотрел на город. Он не выглядел как визионер или реформатор. Он выглядел как человек, который сперва поджёг собственный дом, а теперь удивлялся, почему в нём так жарко. В руках он нервно теребил письмо с деревенской почтовой маркой. Их взгляды на секунду встретились поверх пустого, холодного пространства. Ваймс увидел в глазах издателя не высокомерие идеалиста, а то же самое, что чувствовал сам: тупую, оглушённую растерянность человека, который выпустил на волю зверя и теперь беспомощно смотрит, как тот пожирает его самого. Де Ворд отвёл глаза первым. Этого было достаточно.

Овальный Кабинет был таким же, как и всегда. Тихим, стерильным, холодным. Тишина здесь была иной, чем в его кабинете. Она не давила. Она вскрывала. Лорд Витинари сидел за своим безупречно пустым столом, кончики его пальцев были соединены в привычный шпиль. Он поднял глаза, когда Ваймс вошёл.

— Итак, коммандер, — голос Патриция был ровным и тихим, как шелест страниц в пустой библиотеке. — Ваш рейтинг… претерпел некоторые флуктуации.

Ваймс сглотнул. Слюна показалась густой, как клейстер. Говорить в этом кабинете было всё равно что кричать в склепе.

— Можно и так сказать, — выдавил он. Слова прозвучали глухо и неуместно.

— Любопытно, — продолжил Витинари, слегка наклонив голову. Движение было едва заметным, как у хищной птицы, изучающей добычу. — Атаки на пекарей и волшебников были направлены на подрыв доверия к институтам. К ремеслу. К магии. Но атака на вас… она подрывает саму концепцию Порядка. Вы не находите?

Ваймс чувствовал себя быком на льду. Любое резкое движение, любое неосторожное слово — и он рухнет.

— Я ищу человека, милорд. Не концепцию.

Витинари позволил этой фразе повиснуть в морозном воздухе. Он расцепил пальцы и медленно провёл одним по гладкой, как лёд, поверхности стола.

— А он, похоже, сражается не с человеком. Он ведёт войну. Информационную. — Патриций сделал долгую, выверенную паузу, глядя прямо в глаза Ваймсу. Взгляд у него был как у хирурга перед сложной операцией — холодный, отстранённый, всепроникающий. — И пока, коммандер… вы её проигрываете.

Ваймс молчал. Сказать было нечего. Любой ответ был бы оправданием.

— Скажите, — Витинари снова соединил пальцы, — как долго вы намерены… — ещё одна микроскопическая, но убийственная пауза, — …терпеть это положение?

Это не было вопросом. Это не было приказом. Это была констатация факта. Угроза, не высказанная прямо, была страшнее любого ультиматума. Ваймс вышел из кабинета, не найдя ответа. Он даже не помнил, как попрощался. Холодный воздух коридора не принёс облегчения. Он чувствовал себя так, словно его только что взвесили, измерили и признали негодным. И если он не справится, Витинари найдёт того, кто справится. Без шума, без сантиментов. Просто заменит сломанный инструмент.

Обратный путь был ещё хуже. Если по дороге во Дворец он чувствовал на себе взгляды любопытных, то теперь ему казалось, что город его просто не замечает. Он больше не был ни грозным командором, ни даже посмешищем. Он стал пустым местом. Когда он, наконец, добрался до участка, даже привычный скрип входной двери показался ему исполненным жалости.

Провал расследования. Публичное унижение. Завуалированная «чёрная метка» от единственного человека в городе, которого он по-настоящему боялся.

Машинально он добрёл до столовой. Там всегда пахло чем-то подгоревшим, застарелым жиром и тихим отчаянием. Он налил себе в щербатую кружку чёрную жидкость, которую здесь называли кофе. Она была пережжённой, горькой и обжигающе горячей. Единственное, что казалось сейчас настоящим в этом мире бумажных репутаций и цифровых крыс.

За столом в углу сидели сержант Колон и капрал Ноббс. Колон, с видом признанного эксперта, объяснял Ноббсу тонкости поедания мясного пирога.

— Понимаешь, Нобби, вся соль в том, чтобы начать с самого твёрдого края. Так ты даёшь начинке время… ну… подготовиться. Собраться с духом.

Ноббс слушал с таким видом, будто Колон открывал ему тайны мироздания, и одновременно пытался незаметно выковырять что-то из-под ногтя.

Ваймс с грохотом опустился на стул за их столом. Внезапный приступ отчаяния, острого, как зубная боль, заставил его сделать то, чего он никогда бы не сделал в здравом уме. Он вывалил на липкую поверхность стола распечатки отзывов «Летописца» — и про Стражу, и про несчастного пекаря.

— Объясни мне эту чертовщину, Фред. А? Просто объясни. Ты — простой человек. Ты должен понимать этот бред.

Ноббс тут же оживился, его маленькие глазки забегали.

— А в этом есть деньги, сэр? Можно как-то… ну… монетизировать? Типа, мы им хороший отзыв, а они нам…

— Заткнись, Нобби, — оборвал его Колон, даже не отрываясь от своего пирога. Он взял один из листков жирными пальцами и начал читать, сосредоточенно хмурясь. Он не анализировал улики. Он не искал зацепки. Он читал так, как читает меню в новой таверне — с чувством, с толком, с расстановкой. Он ощущал написанное.

Ваймс смотрел на него без всякой надежды. Просто говорил с кем-то, кто не был ни перепуганным идеалистом, ни холодным манипулятором.

Колон дочитал отзыв про Стражу, хмыкнул, отложил его и взял тот, что касался пекарни. Его брови сошлись на переносице. Он перечитал пару строк, пожевал, проглотил и ткнул в бумагу пальцем, который оставлял на ней полупрозрачный жирный след.

— Ну, тут всё ясно, Сэм.

Ваймс устало потёр переносицу.

— Да неужели, Фред? И что же тут ясного?

— Конечно, — Колон говорил с непоколебимой уверенностью человека, рассуждающего о предмете, в котором он разбирается лучше всех на свете. — Послушай, как он пишет. «Корочка была чрезмерно жёсткой, что свидетельствует о нарушении температурного режима».

Он сделал паузу, чтобы Ваймс оценил глубину мысли.

— Э-э… не так говорят, когда тебе просто пирог не понравился. Когда мне пирог не нравится, я говорю: «Жёсткий, зараза». Или «Начинка какая-то подозрительная». А так… — он снова ткнул пальцем в текст, — …так говорит человек, который хочет, чтобы все думали, будто он разбирается в пирогах лучше самого пекаря. Это ж личное, Сэм. Понимаешь? Это не просто жалоба. Это… унижение. Так жалуется человек, у которого этот пекарь, к примеру, жену увёл. Или… — Колон на секунду задумался, припоминая вселенские обиды, — …или выиграл первый приз за лучший пирог на Ярмарке Толстяков, а он был только вторым!

Ваймс замер. Кружка с кофе застыла на полпути ко рту.

Мысль. Простая, нелепая, идиотская мысль, высказанная человеком, чей мыслительный процесс обычно не заходил дальше выбора между сосиской и пирогом, ударила его по голове с силой дубинки тролля.

Он искал системного врага. Террориста. Анархиста. Философа с бомбой. Он гонялся за призраком, за концепцией, за безликим гением, который вёл войну с городом.

А что, если Колон прав? Что, если всё это время он искал не того? Не того, кто ненавидит систему… а того, кого система сломала? Того, кто проиграл. Не гения. А просто очень, очень, очень обиженного человека с доступом к новому, смертоносному оружию.

Впервые за много проклятых дней в глазах коммандера Сэмюэля Ваймса появилось не отчаяние, не бессильный гнев и не тупая усталость. В них появился холодный, острый, как осколок стекла, блеск охотничьего азарта.

Он нашёл след.

Глава 7

Утро в Овальном кабинете выдалось злое.

Не привычная анк-морпоркская муть, не серая взвесь, обещающая обычный день взяток и мелкого насилия, а резкое, безжалостное утро. Солнце пронзало высокие окна косыми копьями света, и в этих лучах каждая пылинка, танцующая в воздухе, казалась крошечным, персональным обвинением.

Сэм Ваймс стоял в центре этого светового столпа, и что-то в нём изменилось. Впервые за долгие, выматывающие недели он не выглядел как человек, которого только что вытащили из-под обломков рухнувшего здания. Его спина была почти прямой. Глаза, хоть и утопали в привычных фиолетовых впадинах, горели сухим, лихорадочным огнём. Он не просил. Не докладывал. Он выдвигал ультиматум самой реальности, и лорд Витинари был её ближайшим представителем.

— Я искал не там, — голос Ваймса был как скрежет ржавого железа по камню, без всяких предисловий. — Всё это проклятое время. Я гонялся за философами с бомбами. За анархистами. За теми, кто хочет всё сломать. Чушь. Полная чушь собачья.

Он умолк, втягивая воздух.

— Я должен искать того, кого сломали.

Лорд Витинари не поднял глаз от бумаг, изучаемых с таким пристальным вниманием, словно это была единственная интересная вещь во всей вселенной. Его перо продолжало царапать пергамент. Звук был тонким, методичным, раздражающим.

— Любопытная семантическая инверсия, коммандер. Продолжайте.

— Мне нужны архивы, — Ваймс шагнул вперёд, нарушая невидимую границу, очерченную ковром и приличиями. Движение вышло резким, хищным. — Всех Гильдий. За последние… да, лет за десять. Мне нужны не те, кого поймали с поличным. Не воры и не убийцы. Мне нужны те, кого вышвырнули за… за мелочь. За «несоответствие стандарту». За то, что их работа была идеальна на девяносто девять и девять десятых процента, а не на все сто. Я ищу…

Он запнулся, пытаясь облечь кипящую в черепе догадку в слова, которые не звучали бы как бред сумасшедшего.

Витинари перестал писать. Он медленно, с ритуальной точностью, обмакнул кончик пера в чернильницу, а затем прикоснулся им к промокашке. На серой бумаге осталась одна-единственная, идеально круглая клякса. Затем он поднял глаза. Его взгляд был холоднее и чище льда на реке Анк в мёртвую зиму, и в нём не было ничего, кроме чистого, беспримесного интеллекта.

— Вы ищете человека, для которого слово «почти» является синонимом слова «ничто». Я вас правильно понял, коммандер?

Ваймс осёкся. Воздух вышел из его лёгких с тихим свистом. Точность формулировки одновременно сбила его с толку и придала уверенности. Патриций не просто слушал. Он понял. Может быть, понял даже раньше, чем сам Ваймс договорил.

— Да, — выдохнул он, и в голосе прозвучало нечто похожее на благоговение перед этой безжалостной ясностью. — Да. Именно его.

Витинари несколько секунд смотрел на Ваймса, и в уголках его тонких губ промелькнула тень чего-то, что у менее опасного человека сошло бы за усмешку.

— Ваше рвение похвально, коммандер. Нечасто в этом кабинете наблюдаешь такой… энтузиазм. Хорошо. Драмкнотт подготовит для вас соответствующее распоряжение. Вы получите доступ в Центральный Городской Архив.

Он снова взялся за перо. Аудиенция была окончена.

— Надеюсь, вы любите бумажную работу, коммандер, — добавил он, уже погружаясь в свои документы. — Говорят, она облагораживает. Хотя, глядя на большинство наших чиновников, в этом можно усомниться.

Центральный Городской Архив не был просто зданием. Это был организм. Древний, медленный, дышащий пылью организм, чьими внутренностями были бесконечные ряды стеллажей, а кровью — выцветшие чернила на хрупком, как крылья мотылька, пергаменте.

Здесь пахло.

Пахло не просто пылью — это было бы слишком примитивно. Это был сложный, многослойный аромат, который оседал в лёгких и на языке. Он состоял из запаха сухой, рассыпающейся в труху бумаги, кисловатого духа старого клея и, самое главное, чего-то ещё — тонкого, почти неосязаемого запаха спрессованного времени, забытых жизней и тысяч маленьких, аккуратно заархивированных трагедий.

Ваймс вдохнул этот воздух и почувствовал, как его утренний, почти маниакальный энтузиазм сдувается, как проколотый свиной пузырь.

Их встретил главный архивариус, мистер Фолдэр. Он и сам выглядел так, будто его только что сняли с полки: сухой, тонкий, в одежде неопределённого серого цвета, идеально совпадающего с оттенком пыли на верхних стеллажах. У него были очки в тонкой оправе и выражение лица, говорившее, что лучший в мире звук — это тишина, а худший — шаги посетителей. Он был не хранителем. Он был первосвященником культа забвения.

— Распоряжение от Патриция, — Ваймс протянул ему бумагу, стараясь не нарушить местную экосистему резкими движениями.

Мистер Фолдэр взял документ двумя пальцами, словно тот был заразен. Он читал его так долго, что Ваймс успел мысленно выкурить целую сигару и начать вторую.

— Форма тридцать восемь-бэ, — наконец произнёс он, не глядя на них, его голос был сухим шелестом. — Запрос на ознакомление с делами об отлучении от ремесла, категория: незначительные дисциплинарные нарушения. Заполните в трёх экземплярах. Перо вон там. Не капать.

Констебль Моркоу, невозмутимый, как скала, на которой разбиваются волны идиотизма, взял три огромных листа и принялся их заполнять с той же сосредоточенностью, с какой он писал бы рапорт о конце света. Утро сменилось полуднем, а затем начало клониться к вечеру, слившись в один бесконечный, серый день. День бюрократической войны с мистером Фолдэром, который находил ошибки в заполнении («Здесь нужно указать не только имя, но и все известные прозвища, согласно циркуляру номер семь от года Празднования Тысячелетия»), и утомительного перебирания папок.

Дела, дела, дела. Сотни папок, похожих друг на друга, как две капли грязной воды. Булочник, изгнанный за «недостаточную воздушность круассана». Каменщик, чья стена имела отклонение в одну сотую дюйма от идеального отвеса. Портной, чей шов был признан «эстетически неудовлетворительным». К вечеру у Ваймса онемели пальцы, а в голове гудело от серой, монотонной карусели чужих неудач. В каждой папке — маленькая, высохшая, как осенний лист, трагедия.

— Это всё не то, — бормотал Ваймс, протирая уставшие глаза, под веками скрипел песок. — Здесь… здесь просто обида. Зависть. Мелочность. А я ищу… я ищу одержимость.

Моркоу молча принёс очередную стопку. Он был неутомим. Его спокойствие действовало Ваймсу на нервы, но в то же время не давало окончательно утонуть в этом бумажном болоте.

И тут Ваймс увидел её.

Она лежала почти на самом дне стопки, и она была другой. Тонкая папка из тёмно-синего картона, не серого или коричневого. С едва заметным тиснением: скрещённые молоточки и циферблат. Гильдия Часовщиков, Хронометристов и Изготовителей Устройств для Измерения Времени. На папке было выведено одно имя: Алистер Мамп.

Руки Ваймса действовали будто сами по себе. Он открыл папку. Внутри был всего один лист пергамента. Протокол изгнания. Он был написан сухим, безэмоциональным, каллиграфическим почерком, где каждая буква была произведением искусства и одновременно приговором.

Ваймс начал читать, и слова впивались в его мозг, как ледяные иглы.

«…по результатам аттестации изделия «Хронометр „Совершенство“», представленного мастером Алистером Мампом, комиссия отмечает следующее: при всей внешней безупречности изделия, его высочайшей сложности и эстетической ценности, следует отметить наличие микроскопической погрешности в годовом цикле, составляющей 0.001 секунды. Данное отклонение, хоть и неразличимое для непрофессионала и находящееся в пределах допустимого для изделий низшего класса, является недопустимым нарушением Стандарта Абсолютной Точности для мастера высшей категории. Вердикт: отлучение от Гильдии. Репутация: аннулирована».

Ваймс замер. Сердце сделало один тяжёлый, глухой удар. Он перечитал фразу ещё раз. И ещё. При всей внешней безупречности… Где он это видел? Точно. В отзыве на пекарню старого Граймса. Следует отметить… А это — из жалобы на Гильдию Мясников. Формулировки. Холодные, безжалостные, убийственно точные. Это был не просто похожий язык. Это был скелет, на который «Летописец» наращивал мясо каждой своей атаки. Это была ДНК его ненависти. Это был он.

Ваймс медленно закрыл папку. Тишина архива больше не казалась гнетущей. Теперь в ней звенело.

Он нашёл его.

Поздняя ночь. Кабинет Ваймса был островом тусклого света в океане спящего города. За окном Анк-Морпорк жил своей обычной жизнью: где-то вдалеке кричали, что-то с грохотом упало, проскрипела телега ночного золотаря. Обычные звуки. Но Ваймс их не слышал.

Он сидел за своим столом, и перед ним лежала тонкая синяя папка. Он должен был чувствовать триумф. Азарт охотника, загнавшего зверя. Вместо этого он чувствовал тяжесть, будто проглотил свинцовую гирьку.

Он посмотрел на Моркоу, который стоял у двери, прямой и невозмутимый, как часть дверного косяка.

— Моркоу. Мне нужно, чтобы ты кое-что выяснил. Неофициально. Этот Мамп… он жил на улице Точных Механизмов. Поспрашивай там. У старых торговцев, в пивных. Что за человек. Что с ним стало. Меня интересует всё, что было в тот год. Понял?

— Да, сэр, — кивнул Моркоу.

— И не светись. Просто слушай. Ты это умеешь.

Моркоу ушёл, бесшумно прикрыв за собой дверь. Ваймс остался наедине с папкой и его мыслями. Охота почти закончилась, но что-то было не так. Что-то мешало ему просто отдать приказ об аресте. Он чувствовал себя так, будто прочитал последнюю страницу в детективном романе и понял, что всё это время сочувствовал не тому персонажу.

Пока Ваймс ждал, в редакции «Правды» кипела работа иного рода. Уильям де Ворд, бледный, с красными от бессонницы глазами, стоял у большой грифельной доски. Он собрал фокус-группу. В неё входили тролль по имени Крепыш, гном Бьорн Железнобород и мистер Кривс из Гильдии Попрошаек, который согласился участвовать за тарелку горячего супа и обещание, что его не будут оценивать.

— Итак, господа, смотрите! — Уильям с энтузиазмом чертил на доске сложные схемы, от которых у нормального человека заболели бы глаза. — Я разработал многоуровневую систему верификации! Если отзыв оставлен пользователем, который зарегистрирован менее недели, его вес автоматически…

— Простите, — перебил его мистер Кривс, деликатно промокая губы салфеткой. — А что такое «вес»? Это как в фунтах?

— Нет-нет, это… это его влияние на итоговый рейтинг! — Уильям слегка запнулся. — И вот ещё! Если в отзыве содержится более двух грамматических ошибок, его вес снижается на пятнадцать процентов! Гениально, не так ли?

Тролль Крепыш задумчиво почесал свой каменистый подбородок, издав звук, похожий на скрип сдвигающихся тектонических плит.

— А если я хочу сказать, что камень, который я купил, хороший, но пишу «камень харошый», то, э-э… моё мнение уже не такое важное?

— Ну, э-э… технически, да, но…

— А по-моему, это всё ерунда! — вмешался гном Бьорн, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули ложки. — Главное — чтобы крысы были нарисованы правильно! У той, что на доске, хвост слишком короткий! Это оскорбляет мои гномьи эстетические чувства! И уши! Уши-то должны быть круглее!

Уильям де Ворд уронил мелок. Он смотрел на свою фокус-группу, и на его лице было написано отчаяние человека, который пытался объяснить теорию струн трём говорящим кирпичам. Он пытался починить механизм, не понимая, что проблема была не в шестерёнках.

Моркоу вернулся через два часа. Он вошёл тихо, как всегда.

— Ну? — спросил Ваймс, не поднимая головы от папки.

— Я поговорил с владельцем таверны «Зубчатое колесо», сэр. Он хорошо помнит Мампа. Говорит, был гений. Тихий, замкнутый. Жил своей работой.

— Это я и так знаю, — пробормотал Ваймс. — Что ещё?

Моркоу помолчал секунду. Его молчание всегда было весомым.

— В тот год, сэр… когда он делал тот хронометр… его жена была больна. Лёгочная хворь. Она угасала. Медленно. Мамп почти не спал. Разрывался между мастерской и её постелью. Хозяин таверны говорит, он видел, как у Мампа дрожали руки, когда тот держал кружку с пивом. Но он был слишком горд. Он не просил у Гильдии ни отсрочки, ни помощи. Никому не говорил. Наверное, считал это… слабостью.

Голова Ваймса медленно поднялась. Новость не прогремела, как гром. Она вошла в него тихо, как игла под ребро.

Дрожали руки.

Он вдруг вспомнил. Не этот случай, другой. Давний, почти забытый, засунутый в самый тёмный угол памяти. Запах лака и часового масла в маленькой лавке старого часовщика. И взгляд этого старика — растерянный, униженный, — когда молодой, полный праведного гнева констебль Ваймс обвинил его в краже. Обвинения потом развалились, но было поздно. Репутация была уничтожена.

Ваймс посмотрел на свои ладони. Чужие.

Удовлетворение от раскрытия дела окончательно испарилось, оставив после себя горький, медный привкус. Привкус чужой беды и собственной давней вины.

Он искал монстра. А нашёл человека, которому система не оставила допуска на то, чтобы быть человеком.

И как, во имя всех богов и демонов, вершить правосудие над тем, кому ты так отчаянно сочувствуешь?

Переулок в Тенях был узким и грязным даже по анк-морпоркским стандартам. Он вонял сыростью, отчаянием и чем-то кислым, что лучше было не идентифицировать. Здесь, зажатая между рухнувшим складом и домом сомнительных развлечений, стояла старая, покосившаяся часовая мастерская. Окна были тёмные, на двери висел ржавый замок, который, казалось, держался на честном слове и многолетней грязи.

— Он здесь, — прошептала Ангва. Её ноздри трепетали. — Я чувствую.

— Что именно? — спросил Ваймс, его голос был тихим.

— Запах… чистоты. Полировочной пасты. И… — она нахмурилась, прислушиваясь к чему-то за гранью человеческого восприятия. — Холодной, очень старой ярости.

Сержант Детрит не стал возиться с замком. Он просто упёрся плечом в дверь. Дерево протестующе затрещало, и дверь сорвалась с петель. Замок жалобно звякнул и упал в грязь.

Они вошли внутрь. И остановились, поражённые.

Ваймс ожидал увидеть логово безумца: хаос, беспорядок, стены, исписанные планами мести. Но то, что он увидел, было полной, пугающей противоположностью.

Мастерская была идеально, шокирующе чистой. На полу не было ни пылинки. Инструменты на верстаке — крошечные отвёртки, пинцеты, лупы — были разложены с хирургической точностью, отсортированные по размеру. Это было не убежище. Это было святилище. Алтарь Порядка.

На стенах висели не карты города, а каллиграфически выведенные цитаты. «Время — самый честный судья». «Истина не терпит погрешностей». «Совершенство — это не цель, а единственно возможный стандарт».

— Крысиные зубы… — прошептал Ваймс.

Он подошёл к верстаку. Рядом с идеально чистым набором инструментов стояла остывшая чашка чая. А рядом с ней — открытая папка. Не гильдейская. Обычная, канцелярская.

Ваймс заглянул внутрь.

Это было досье. Детальное, дотошное, маниакально подробное досье на Уильяма де Ворда. Его привычки, его распорядок дня, его финансовое состояние. И его прошлое.

Сверху лежала вырезка из «Анк-Морпоркской Правды» десятилетней давности. Пожелтевшая, но аккуратно разглаженная. Заголовок гласил: «КОРРУПЦИЯ В ГИЛЬДИИ АЛХИМИКОВ: КАК ОДИН ЖУРНАЛИСТ РАСКРЫЛ ЗАГОВОР». Та самая статья. Первая. Скандальная. Та, что сделала Уильяму имя.

Алистера Мампа в мастерской не было.

Ваймс почувствовал, как по спине пробежала тонкая струйка холода, не имеющая ничего общего с сыростью переулка. Он всё понял. С леденящей, запоздалой ясностью.

Алистер не скрывался. Он не бежал. Он пошёл в наступление.

Всё, что было до этого — разорение пекарей, атаки на Гильдии, даже удар по Страже — всё это было лишь прелюдией. Увертюрой. Настройкой инструментов перед главным концертом.

Настоящая цель всегда была одна.

И финальный, самый точный, самый безжалостный удар «Летописца» будет нанесён не по городу, а лично по создателю «Пера».

Ваймс посмотрел в тёмное окно, на далёкие огни города.

И понял, что снова опоздал.

Глава 8

Всё началось с тишины.

Не с той привычной, густой тишины Анк-Морпорка, что на самом деле была лишь бульоном из далёких воплей, скрипа несмазанных осей и низкочастотного гула, с которым город переваривал сам себя. Нет. Это была тишина нового толка. Семафорная. Цифровая. Оглушительно пустая.

«Шепчущие доски» погасли.

Сначала этого никто даже не заметил. Горожане, привыкшие к непрерывному потоку чужого мнения как к ещё одному сорту вездесущей грязи, просто текли мимо, ощущая лишь подкожное, необъяснимое беспокойство. Будто из воздуха пропал какой-то важный, хоть и ядовитый, ингредиент. Потом кто-то остановился. Ткнул пальцем в мёртвую, гладкую поверхность, на которой застыл последний отзыв: «Сосиска была горячей, но булка — холодной. Три крысы». Потом остановился ещё один. Через десять минут у каждой доски в городе клубилась небольшая, растерянная толпа. Привычный, едва различимый шёпот, сотканный из тысяч мелких обид, глупых восторгов и чудовищных грамматических ошибок, иссяк.

Это почувствовалось даже в кабинете Ваймса. Не то чтобы он мог слышать доски отсюда. Просто внезапно прекратился поток мелких катастроф. Никто не вбегал с криком, что рейтинг Гильдии Кондитеров обвалился из-за «недостаточно белого сахара». Никто не жаловался, что Гильдия Шутников получила одну «крысу» за «вялую попытку государственного переворота». Переговорная трубка, последние недели разрывавшаяся от воплей взбешённых глав гильдий, молчала. Мертвенно молчала.

Коммандер докурил сигару до самого фильтра, обжигая пальцы, и с подозрением уставился в окно. Такая тишина в Анк-Морпорке всегда означала одно из двух: либо все умерли, либо кто-то готовится сделать что-то очень, очень скверное.

И тут оно случилось.

Сначала на площади Имени Меня, прямо напротив Незримого Университета, «Шепчущая доска» мигнула. На долю секунды она погрузилась в полную темноту, а потом вспыхнула вновь. Но вместо привычной, хаотичной мешанины из отзывов на ней появилось нечто иное.

Идеально свёрстанная газетная полоса.

Она была выполнена в строгом, чуть старомодном стиле «Анк-Морпоркской Правды». Тот же шрифт. Та же безупречная вёрстка. И заголовок, набранный крупным, убийственно чётким кеглем, который, казалось, кричал с доски на всю площадь.

ПРАВДА О «ПРАВДЕ»: РАССЛЕДОВАНИЕ «ЛЕТОПИСЦА»

Волна прокатилась по городу. Одна за другой, с секундной задержкой, как костяшки домино, все «Шепчущие доски» Анк-Морпорка обновились, показывая один и тот же текст. Тысячи разных голосов толпы, которые так хотел услышать Уильям де Ворд, были стёрты. Остался один. Холодный, точный и безжалостный. Голос Алистера Мампа.

Горожане, столпившиеся у досок, начали читать.

Статья была шедевром холодной, дистиллированной ярости. Никаких эмоций. Никаких оскорблений. Только факты, даты, выдержки из реестров и протоколов. Она методично, как часовщик, разбирающий сложный механизм, препарировала ту самую, первую знаменитую статью Уильяма де Ворда. Ту, что сделала ему имя. Ту, что была построена на лжи.

«…как следует из записей Гильдии Алхимиков от 14 числа месяца Грусть, господин Альберт Фосген в указанный день находился на ежегодной инвентаризации летучих субстанций и физически не мог дать интервью господину де Ворду…»

«…ключевой „анонимный источник“, цитаты которого составляют основу обвинения, согласно нашим данным, является вымышленным лицом. Ни в одном из списков Гильдии или городских налоговых реестрах за последние пятьдесят лет не числится человек с подобными инициалами…»

«…следовательно, репутация господина Фосгена, который после публикации был с позором изгнан из Гильдии и, по слухам, закончил свои дни, работая в очистке коллекторов, была уничтожена на основании сфабрикованных данных, единственной целью которых было создание газетной сенсации…»

Люди читали. И тишина начала уступать место звуку.

Сначала это был невнятный шёпот, бормотание отдельных слов. «Не может быть…», «Фосген? Помню такого, тихий был…», «Вот же ублюдок…». Но по мере того, как сотни, а затем тысячи глаз пробегали по одним и тем же строчкам, звуки начали сливаться. Шёпот превратился в гул. Низкий, монотонный, почти гипнотический. Будто весь город впал в транс и начал читать вслух одну и ту же молитву. Или один и тот же приговор.

Это был звук коллективного разума, лишённого собственной воли. Звук единого, навязанного мнения. Звук, от которого у Сэмюэля Ваймса, стоявшего теперь у окна своего кабинета, по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с анк-морпоркскими сквозняками.

А потом посыпались «крысы». Словно прорвало плотину.

На виртуальной странице «Пера», посвящённой газете «Правда», счётчик начал сходить с ума. Одна крыса. Одна крыса. Одна крыса. Десятки. Сотни. Рейтинг, ещё утром державшийся на респектабельных четырёх звёздах, истекал кровью на глазах. Цифры смазывались, падая так стремительно, будто их тянула к земле вся тяжесть городской ненависти. Это было похоже на биржевой крах, только вместо денег сгорала репутация.

Ваймс отвернулся от окна. Он не чувствовал ни злорадства, ни удовлетворения. Только тяжесть. Тяжесть от осознания того, что он опоздал. Это была не просто атака. Это был финальный акт. Идеально рассчитанный, выверенный до последней запятой удар, от которого уже невозможно было защититься.

Редакция «Правды» напоминала улей, в который сунули горящую палку. Журналисты бегали по коридорам, кто-то кричал, кто-то просто сидел за столом, обхватив голову руками. В воздухе стоял густой запах паники, жжёного кофе и типографской краски.

Уильям де Ворд стоял в своём кабинете, бледный как бумага, на которой он строил свою карьеру. Он смотрел в окно на «Шепчущую доску» через дорогу, где его собственное имя и его главный грех были выставлены на всеобщее обозрение. Его мир, построенный на идеалах Прозрачности и Правды, рушился, погребая его под обломками.

Сахарисса Крипслок, его заместительница и, возможно, единственный человек в здании, сохранивший остатки самообладания, положила руку ему на плечо.

— Уильям, — её голос был напряжённым, но твёрдым. — Уильям, посмотри на меня. Мы должны ответить. Немедленно. Выпустить экстренный номер, опровержение…

— Опровержение? — голос Уильяма был тонким, дребезжащим. Он издал сухой смешок, похожий на треск ломающейся ветки. — Опровержение чего, Сахарисса? Того, что… что всё это правда?

— Не вся! — она встряхнула его. — Он исказил факты, вырвал из контекста! Мы можем… мы можем объяснить! Рассказать нашу сторону истории!

— Нашу сторону? — он повернулся к ней, и в его глазах плескался чистый, животный ужас. Идеалист умер. Остался загнанный в угол лжец. — Он знает всё! Каждую деталь! Он… он копался в этом десять лет! Тут нечего объяснять! Это нужно просто…

Он не договорил. Его взгляд метнулся в угол кабинета, где на специальном постаменте стоял его личный терминал доступа к «Перу». Гномье устройство, всё из полированной меди и тихо светящихся рун. Его администраторская панель. Его трон.

— Нет, — выдохнула Сахарисса, поняв его замысел. — Уильям, не смей.

— Это моя система, — прошипел он, бросаясь к терминалу. Его руки дрожали, пальцы путались, ударяя не по тем рунам. — Я её создал. Я… я имею право на модерацию. На защиту от… от клеветы!

— Это только подтвердит, что он прав! Люди уже прочитали! Они видели! Ты не можешь просто заставить их разувидеть это!

— Я скажу, что это сбой! — в его голосе зазвучала безумная, отчаянная надежда. — Да! Магическая атака! Взломщики рун! Семафорные пираты! Кто угодно! Они… они поверят… они должны поверить!

Сахарисса попыталась его оттащить, но он оттолкнул её с неожиданной силой. Его лицо исказилось. Это было лицо человека, готового сжечь весь мир, лишь бы скрыть свой позор.

— Я просто… удалю, — пробормотал он, склонившись над клавиатурой. — Один раз. И всё закончится. Будто этого и не было.

Он нашёл нужную команду. «Полное стирание публикации ID:7734-b». Палец замер над руной подтверждения, светящейся тревожным красным.

— Уильям, нет! — крикнула Сахарисса.

Он нажал.

На секунду воцарилась блаженная тишина. Статья на «Шепчущей доске» за окном исчезла. Уильям выпрямился, на его лице появилось подобие облегчённой улыбки. Получилось. Он победил.

А потом по всему городу раздался тихий, едва слышный щелк.

Это не был громкий звук. Он был похож на щелчок заводного механизма, становящегося на место. Или на звук захлопывающейся ловушки.

Статья вернулась.

Но теперь она была не одна. На каждой «Шепчущей доске» она появилась снова. Дважды. Одна под другой. Идеальные копии.

Уильям смотрел на это, не в силах издать ни звука. Он понял. Алистер Мамп, гений часовых механизмов и точной механики, создал не просто вирус. Он создал семафорный храповик. Механизм, который мог двигаться только в одну сторону. Любая попытка повернуть его назад, удалить, стереть — лишь заставляла шестерёнку проворачиваться на один зубец вперёд, удваивая и закрепляя результат.

Он был в ловушке. В своей собственной, идеальной, прозрачной системе. Он создал самое честное зеркало в мире, и теперь оно показывало его уродливое лицо, и он не мог его разбить.

Уильям де Ворд медленно опустился на пол, обхватив голову руками, и завыл. Тихо, тонко, как раненый зверь.

Ваймс прибыл к редакции «Правды» минут через десять. Не пытаясь прорваться внутрь, он просто стоял в толпе зевак, наблюдая за хаосом. Он видел панику, видел слёзы, видел сдвоенную статью на доске и слышал тихий, прерывистый вой, доносившийся из окна кабинета на втором этаже.

Но смотрел он не на это. Он смотрел на общую картину, и в его мозгу, привыкшем искать простые мотивы вроде жадности или ревности, наконец-то сложился весь пугающий пазл.

Это была не месть. Не совсем. Месть была лишь топливом для механизма. Сам механизм был идеей. Философским трактатом, написанным на теле всего города.

Алистер Мамп не просто наказывал Уильяма. Он доказывал свою теорему. Он взял первое оружие Уильяма — «объективную правду» журналиста, — и доказал, что оно может быть ложью. Затем он взял второе оружие Уильяма — «мнение толпы», — и использовал его, чтобы уничтожить создателя первого. Он столкнул их лбами, демонстрируя с холодной, академической жестокостью, что оба они — лишь разные способы разрушать. Это был не теракт. Это была публичная защита диссертации по прикладной социальной механике. И оценка была высшей.

Ваймс почувствовал приступ тошноты. Он отвернулся и пошёл прочь, не обращая внимания на суету.

В отдалённом переулке Теней, вдали от центральной паники, сержант Колон и капрал Шноббс совершали свой обычный обход. Шноббс, который недавно научился читать слова длиннее трёх букв, с трудом разбирал заголовки на местной «Шепчущей доске».

— Глянь, сержант, — сказал он, выковыривая что-то из зубов. — Опять эта их политика. Кто-то кого-то обманул десять лет назад. Кому это вообще интересно?

Сержант Колон, не отрываясь от методичного поглощения мясного пирожка, который он купил у старой миссис Плюш, пожал плечами.

— Бывает, Шнобби. Бывает. — Он сглотнул. — Куда хуже, что у старой миссис Герберт опять её паршивая кошка на дерево залезла. Орёт на весь квартал. Вот где настоящая трагедия. Пошли, работа ждёт. А то ещё, не дай боги, отзыв оставят.

Ваймс вернулся в свой кабинет в Управлении Стражи на Псевдополис-Ярд. Воздух здесь был знакомым, пропитанным запахом дешёвого табака, остывшего кофе и пыльных бумаг. Его территория. Место, где он был главным. Он сел за свой стол, чувствуя, как внутри него нарастает холодная, ясная решимость.

Философия — это, конечно, прекрасно. Но ломать жизни людей, пусть даже таких, как де Ворд, — это преступление. Простое, понятное преступление. И за него полагается арест. Он знал, кто виноват. Он знал, почему. И он знал, где его искать. В той заброшенной часовой мастерской. Или, что более вероятно, на какой-нибудь высокой башне, откуда открывается лучший вид на дело рук своих.

Рука сама потянулась к переговорной трубке — отдать приказ Моркоу, чтобы тот взял отряд крепких ребят и отправлялся на задержание.

В этот момент дверь его кабинета тихо скрипнула. Вошёл один из клерков, бледный юноша с глазами кролика. Он молча положил на стол Ваймса небольшой конверт из дорогой, плотной бумаги с гербом города и так же молча испарился.

Ваймс вскрыл конверт ножом для бумаг, который не точился со времён Каменного Века. Внутри лежал один листок. На нём, выведенная безупречным каллиграфическим почерком Драмкнотта, была всего одна фраза.

«Коммандер. Какая элегантная демонстрация тезиса. Проследите, чтобы никто не прервал эксперимент до его логического завершения. Наблюдайте. Не вмешивайтесь. В.»

Рука Ваймса замерла на полпути к трубке.

Он перечитал записку. Потом ещё раз. Холод, который он чувствовал раньше, показался ему тёплым летним бризом по сравнению с ледяной пустотой, которая разверзлась у него внутри.

Это был приказ.

Витинари не хотел, чтобы он ловил преступника. Он не хотел останавливать хаос. Он хотел посмотреть, чем закончится этот блестящий, жестокий научный опыт.

Ваймс больше не был охотником. Он не был даже собакой. Он был сторожем в лаборатории. Его задача была не в том, чтобы спасать подопытных крыс от обезумевшего вивисектора. Его задача была в том, чтобы следить, чтобы они не разбежались раньше, чем эксперимент будет завершён.

Его руки были связаны. Тугим, невидимым, вежливым узлом.

Он медленно опустил руку на стол. Он должен был сидеть и смотреть. Позволить Алистеру и Уильяму доиграть свою партию до самого конца, каким бы кровавым ни был этот финал.

Коммандер Сэмюэль Ваймс сидел в своём кабинете, в самом сердце закона и порядка Анк-Морпорка, и ощущал бессилие нового, Интеллектуального, Вежливого толка, от которого не спасала ни дубинка, ни значок. Он впервые чувствовал себя не просто проигравшим, а фигурой на чужой доске, которую только что лишили права сделать следующий ход.

Глава 9 (отредактированная)

Ночь в кабинете коммандера Ваймса была заполнена тишиной особого, вязкого сорта. Не мирная тишина сна, не благословенная тишина пустоты. Это была тишина заклинившего механизма, напряжённая до звона в ушах. Воздух пропитался запахом остывшего, горького кофе, дешёвого сигарного дыма и чем-то ещё — тонким, кислым запахом бессилия. За окном, заслоняя настоящие звёзды, тускло и неровно пульсировали «Шепчущие доски». Их болезненное, мертвенное свечение просачивалось сквозь грязное стекло, заливая стол, раскиданные по нему бумаги, сложенные на них руки Ваймса. И один-единственный, идеально ровный лист бумаги с приказом лорда Витинари.

«Дать эксперименту завершиться».

Каждое слово — раскалённый гвоздь. Не в ладони, нет. Глубже. Прямо в ту часть мозга, где жил его внутренний коп. Не арестовывать. Не вмешиваться. Сидеть и смотреть. Быть сторожевой собакой, которой велели не лаять, пока волки доедают овцу. И не потому, что овца провинилась. А потому, что хозяину было до чёртиков любопытно, с каким именно хрустом они перегрызают ей горло.

Ваймс сидел так уже час. Или два. Время превратилось в густую патоку. Внутренний коп в его голове больше не бился о стенки черепа, как муха в банке. Он затих. Он стоял в самом тёмном углу его сознания, скрестив руки на груди, и смотрел на Ваймса с немым, убийственным презрением. Он требовал действия. Требовал выбить к чертям собачьим дверь, схватить этого Мампа за его тощий, интеллектуальный кадык и объяснить ему пару простых, как удар сапога, вещей о справедливости. Но приказ Патриция был абсолютен, как гравитация. Любой шаг в сторону — и он больше не коммандер Городской Стражи. Любое прямое действие — и он подставляет под удар всю свою стаю. Всех своих идиотов.

Он был в ловушке. Идеальной, вежливой, отточенной до блеска бюрократической ловушке.

Голова медленно, очень медленно, поднялась, и взгляд упёрся в тусклое свечение за окном. «Дать эксперименту завершиться». Эксперименту. Алистер был переменной. Уильям — катализатором. Весь этот проклятый город — просто питательная среда в чашке Петри. А Витинари, склонившись над окуляром своего невидимого микроскопа, с интересом наблюдал за ростом плесени.

Внутри что-то туго, до боли сжалось, а затем медленно, холодно разжалось. Словно кулак.

К дьяволу эксперимент.

Он не собирался его завершать. Он не собирался его останавливать.

Он собирался добавить в него новую, к крысиным зубам, переменную. Свою собственную.

Если нельзя выбить дверь, можно попробовать в неё постучать. Очень, очень громко.

Рука сама потянулась к переговорной трубке, пальцы сжали холодный бакелит.

— Дежурный? Мне нужна капрал Малопопка. Живо. И принесите ещё этого… пойла, которое вы здесь называете кофе. И чтобы оно было горячим.

Черри Малопопка, капрал Городской Стражи и гном по призванию, материализовалась в кабинете через пять минут. Она была, как всегда, безупречно аккуратна, если не считать пары свежих пятен сажи на щеке и едва уловимого запаха горячей меди, который следовал за ней повсюду. В руках она несла свой «дезорганизатор» — сложное, капризное на вид устройство из спутанных проводов, тускло поблёскивающих линз и тихо шипящих вакуумных трубок.

— Коммандер? Вызывали?

— Да, Черри. Садись. — Ваймс махнул рукой на стул напротив. — Мне нужно… ну… опубликовать кое-что.

Черри непонимающе моргнула.

— Сэр, у нас есть стандартные бланки для публичных заявлений. Отдел по связям с общественностью…

— Нет. — Ваймс наклонился вперёд, положив тяжёлые локти на стол. Его голос упал до низкого, интенсивного рокота. — Не так. Мне нужно опубликовать это на «Пере». Анонимно. Так, чтобы никто, слышишь, никто во всём этом грёбаном городе не смог меня отследить. Даже тот хмырь, который это всё придумал. Сможешь?

Черри перевела взгляд с лица Ваймса на свой дезорганизатор и обратно. Её тонкие брови чуть сошлись к переносице — не в сомнении, а в глубоком внутреннем расчёте. Для неё это была не моральная дилемма. Это была техническая задача. Сложная. А значит, интересная.

— Анонимность на «Пере» условна, сэр. Она как чистота воды в Анке. Кажется, что есть, но если копнуть глубже… создатель системы наверняка оставил для себя чёрный ход. Магические маркеры, симпатические чернила, резонансные закладки в базовом коде… да что угодно.

— Поэтому я и позвал тебя, а не Шноббса, — терпеливо, почти не разжимая зубов, сказал Ваймс. — Мне нужно, чтобы ты пробила дыру в их системе и залезла через неё. Никаких следов. Как будто это сказал сам город.

В глазах Черри вспыхнул огонёк чистого, незамутнённого технического азарта.

— Это потребует создания ложного симпатического эха, — начала она, её голос обрёл скорость и уверенность, — перенаправления через несколько неиспользуемых семафорных узлов где-то под Овечьими горами и маскировки под фоновый магический шум Незримого Университета. Возможно, придётся на пару секунд закоротить всю систему в радиусе ста метров. Кто-то в соседнем квартале может икнуть синими искрами.

— Прекрасно. Делай.

Ваймс откинулся на скрипучую спинку стула. В венах вместо крови, казалось, медленно застывал холодный свинец. Ярость была не горячей, не обжигающей. Она была мстительно-ледяной. Он ненавидел себя за это. Ненавидел каждую секунду этого решения. Он, коммандер Сэмюэль Ваймс, собирался опуститься до уровня тех безликих, анонимных писак, которых презирал всем своим существом. Он собирался взять их грязное, подлое оружие и использовать его. И, что было хуже всего, где-то в самой тёмной глубине его души шевельнулся азарт. Азарт охотника, нашедшего новую, неожиданную тропу.

— Готово, сэр. — Шипение и щелчки дезорганизатора прекратились. — Канал чист. Абсолютно стерилен. Какой никнейм будем использовать? «Бдительный_Гражданин_87» уже занят.

Ваймс на секунду прикрыл глаза.

— «Просто_Вопрос». С большой буквы.

— Принято. Что диктовать?

— Первое сообщение, — он сделал глубокий вдох, выдохнув в тусклый свет лампы густое облако сигарного дыма. — Адресовано «Летописцу». «Любопытно, что вы так озабочены стандартами. Расскажите нам о стандартах Гильдии Хронометристов десять лет назад. Особенно в отношении погрешностей».

Черри без тени эмоций настучала текст на маленькой, щёлкающей клавиатуре своего устройства.

— Отправлено.

— Второе. Туда же. — Голос Ваймса стал ещё тише, почти шёпотом. Он целился не в разум. Он целился в шрам. — «Вы говорите о стандартах. А какой стандарт у горя? Какой допуск у дрожащих рук? Расскажите нам об этом, @Летописец».

Пальцы Черри замерли над клавишами. Её взгляд медленно поднялся на него. Впервые за весь вечер в её глазах появилось что-то, кроме технического интереса. Удивление. Может быть, даже намёк на осуждение. Не за нарушение правил. За жестокость.

Ваймс встретил её взгляд, не мигая. Его лицо было похоже на высеченную из камня маску.

— Отправляй.

Она молча кивнула. Клавиша щёлкнула с сухим, окончательным звуком.

Где-то над спящим городом, в невидимом пространстве мнений, лжи и полуправд, прошелестели два маленьких, острых, как осколки стекла, вопроса.

Алистер Мамп сидел в своём идеально чистом убежище и упивался триумфом. Это было даже лучше, чем он себе представлял. Возвышеннее. Он не просто уничтожил репутацию Уильяма де Ворда. Он сделал это его же оружием. Он заставил систему пожирать своего создателя. Он доказал свою правоту. Он показал всему городу тщетность их концепций — и «объективной правды» газетчиков, и «гласа народа». Всё это было лишь инструментом. А он, Алистер, был Мастером этого инструмента.

Он читал комментарии под своим разоблачением. Шок. Гнев. Разочарование в «Правде». Это была музыка. Симфония разрушения, исполненная идеально, без единой фальшивой ноты.

И тут он увидел их. Два комментария, которые не вписывались в общую мелодию. Они были тихими, почти незаметными, но били с точностью хирурга в самую старую, самую глубокую рану.

Сначала он хотел их проигнорировать. Стереть. Но не мог. Это было бы проявлением слабости. Кроме того, они касались самого главного. Его трагедии. Его оправдания. Он не мог позволить, чтобы кто-то говорил об этом без его, Алистера, ведома. Он должен был контролировать и эту часть истории.

Он быстро, с холодным раздражением, напечатал ответ.

@Просто_Вопрос, мои личные обстоятельства не имеют отношения к дискурсу о коррупции в прессе. Не меняйте тему.

Ответ пришёл с пугающей скоростью.

@Летописец, они имеют прямое отношение к понятию «допуск». Система не дала вам допуска. Почему вы отказываете в нём другим?

К горлу подступила волна горячего, удушливого гнева. Допуск! Какое они имеют право говорить о допуске! Они ничего не знают!

Его пальцы замелькали над клавиатурой. Маска безликого, беспристрастного судьи треснула.

@Просто_Вопрос, это была не погрешность! Это была ТЫСЯЧНАЯ ДОЛЯ СЕКУНДЫ В ГОД! Меньше, чем биение сердца колибри! Это было совершенство, которое они, эти мясники в мантиях, назвали браком!

Ответ Ваймса был холодным, как лезвие гильотины.

@Летописец, но это было несоответствие. Вы же цените точность?

И тут плотину прорвало. Алистер больше не был «Летописцем». Он был Алистером Мампом, человеком, у которого отняли всё. И он должен был заставить их понять. Весь город. Этого анонима. Всех.

Он начал печатать, выплёскивая на «Шепчущую доску» всю свою боль, всю свою ярость, всё своё тщательно выстроенное оправдание.

@Просто_Вопрос, точность?! Вы говорите мне о точности?! Они не учли ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР! Они не учли горе! Три ночи без сна у постели умирающей жены! Они не учли дрожащие руки, которые пытались собрать воедино не только шестерёнки, но и собственную, разваливающуюся на части жизнь! Их система не признаёт скорби! Их стандарты не оставляют места для любви! Они изгнали меня не за ошибку в механизме, а за то, что я посмел быть человеком!

Он тяжело дышал, глядя на экран. Он выложил всё. Раскрыл себя. Но это было необходимо. Теперь они поймут. Теперь они увидят, что он был прав. Он был жертвой.

В этот самый момент, в кабинете коммандера, Ваймс откинулся на спинку стула.

— Попался, сукин сын, — прошептал он в тишину. Он не чувствовал триумфа. Только горечь и всепоглощающую усталость.

Именно в эту секунду дверь кабинета бесшумно, как мысль, открылась. Вошёл Драмкнотт, безупречный, как свежевыпавший снег, клерк Патриция. Его лицо, как всегда, не выражало абсолютно ничего. Он подошёл к столу, молча положил на него один-единственный, идеально сложенный лист бумаги и так же молча, как тень, удалился, закрыв за собой дверь.

Руки Ваймса слегка дрожали, когда он разворачивал записку.

На листе каллиграфическим, лишённым всякого нажима почерком Витинари было выведено всего несколько слов.

«Любопытная тактика, коммандер. Не останавливайтесь. – Х.В.»

Холод, охвативший Ваймса, был глубже и страшнее любого зимнего ветра. Он понял две вещи. Первая: Витинари всё знал с самого начала. Вероятно, он наблюдал за их перепиской с таким же холодным, отстранённым интересом, как и за всем остальным.

Вторая, и самая ужасная: Патрицию это нравилось.

Это была не лазейка в приказе. Это был ещё один, более тонкий, невысказанный приказ. Ваймс больше не был повстанцем, действующим на свой страх и риск. Он был инструментом. Идеальным инструментом в руках Витинари, который только что нашёл для него новое, неожиданное применение.

И это было гораздо страшнее любого запрета.

Анк-Морпорк, как и любой большой город, обладал коллективным сознанием. Оно было не очень умным, довольно злобным, страдало хроническими провалами в памяти и имело чувство юмора, как у пьяного тролля. И в данный момент это сознание с огромным, почти неприличным интересом наблюдало за публичной поркой, которую один аноним устраивал другому.

Но атака на «Правду» и Стражу со стороны этого «Летописца» вызвала в городе странную, иррациональную реакцию. Это было глубоко личное. Жители Анк-Морпорка могли сколько угодно жаловаться на продажных стражников, на лживых газетчиков и на качество пива в «Залатанном Барабане». Но это было их священное право. Это были их стражники, их газетчики и их отвратительное, но родное пиво. Когда какой-то заезжий умник с манией величия начинал методично и, что хуже всего, справедливо критиковать их недостатки, это воспринималось как личное оскорбление.

Всё началось с одной таверны в Тенях. Глубокой ночью какой-то пьянчуга, прочитав очередной уничижительный отзыв о Страже, громко фыркнул, подошёл к «Шепчущей доске» и нацарапал кривыми буквами:

«Стража? Вчера арестовали за пьянство. В камере сидел с троллем по имени Кремень. Он пытался съесть мою обувь, но констебль вежливо попросил его этого не делать. Очень клиентоориентированный подход. 5/5 крыс».

Это был не сигнал. Это был просто один из тех случайных актов бессмысленного неповиновения, которые случаются в Анк-Морпорке каждую ночь. Ночью эти отзывы были лишь отдельными, не связанными искрами в темноте. Но Анк-Морпорк, как плесень, растет по ночам. К утру, когда город начал просыпаться, эти ироничные комментарии, пересказанные молочниками, перешептанные торговцами и пересланные по семафору самыми скучающими клерками, стали городской легендой. Это стало игрой. Новым видом спорта.

И к полудню «Перо» захлестнула настоящая лавина абсурдной, идиотской, но совершенно искренней поддержки.

Рейтинг Городской Стражи взлетел до небес.

«Капрал Шноббс пытался продать мне мои же часы, которые украл час назад. Амбициозный малый, с предпринимательской жилкой. Сразу видно, в Страже ценят инициативу. 5/5».

«Видел, как сержант Колон полчаса объяснял горгулье, что она не может мочиться на прохожих с крыши Незримого Университета. Очень обстоятельно и вежливо, проявил чудеса дипломатии. 5 крыс».

«Меня по ошибке избили дубинкой во время облавы. Но сделали это так профессионально и быстро, что я почти не почувствовал. Отличный сервис! 5/5».

Газете «Правда» досталось не меньше.

«Вчера этой газетой я завернул рыбу. Ни одна строчка не отпечаталась на чешуе. Высочайшее качество чернил! 5 крыс».

«Статьи в “Правде” идеально подходят для растопки камина. Горят ровно, почти без дыма. 5/5».

«Я ничего не понял из статьи про экономику, но там было много длинных слов. Чувствуешь себя умнее, когда держишь её в руках. 5 крыс, однозначно».

Сержант Колон и капрал Шноббс стояли у ларька «Все-что-угодно-в-булке», щурясь на светящуюся доску. Шноббс как раз получил сосиску, подозрительно пахнущую вчерашним днём и отчаянием.

— Шнобби, они что, издеваются? — пробормотал Колон, тщетно пытаясь заправить выбившуюся рубашку в штаны, которые, казалось, вели с ним свою собственную, отдельную войну. — Я же той горгулье просто сказал, чтоб она, ну… прекратила, а то хуже будет. Какая ещё, к дьяволу, дипломатия?

Шноббс пожал плечами, не отрываясь от сосиски.

— Не знаю, сержант. Но репутация — это вещь. Может, нам теперь скидку дадут? — Он с надеждой посмотрел на продавца. Продавец сделал вид, что занят чем-то очень важным на дне своего котла.

Шноббс вздохнул и откусил ещё кусок. В этом и был весь Анк-Морпорк. Никакой высокой философии. Только вечный, немой вопрос о том, можно ли извлечь из ситуации личную выгоду.

Алистер Мамп сидел в своём убежище и смотрел, как рушится его мир. Не город. Не система. Его личный, идеально выстроенный мир, основанный на логике, точности и справедливой, как удар топора, мести.

Он в ступоре смотрел на «Шепчущие доски». Он хотел довести систему до абсурда, чтобы вскрыть её бессмысленность. Но город опередил его. Он ответил на его холодный, выверенный, хирургический абсурд своим — хаотичным, жизнерадостным, иррациональным и, что было хуже всего, совершенно искренним абсурдом.

Его безупречный план, точный, как его лучший хронометр, утонул в этом тёплом, липком, неостановимом болоте коллективной глупости.

Его оружие — критика, основанная на фактах, — было обесценено. Его философия — о тирании репутации — была высмеяна. Он пытался доказать, что репутация — это тюрьма из строгих правил. А город с хохотом ответил ему, что это просто бардак. Их бардак. И они его любят.

Взгляд медленно опустился на его руки. Те самые руки, которые когда-то могли создать механизм, ошибающийся на тысячную долю секунды в год. Теперь они дрожали. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Он снова переживал то, что чувствовал тогда, у постели жены — абсолютное, тошнотворное бессилие перед хаосом. Перед хаосом болезни, горя, жизни.

Он больше не слышал тихий шёпот досок. В ушах у него стоял оглушительный, невидимый, но абсолютно реальный хохот всего города. И этот хохот был не над безликим «Летописцем». Он был личным. Город смеялся над ним, Алистером Мампом. Над его трагедией, которую он считал уникальной и эпической, а они превратили в анекдот. Над его смехотворно серьёзным отношением к жизни.

Он был сломлен. Не как механизм, который можно починить. А как человек. Окончательно.

Глава 10

Дождь не просто шёл. Он взыскивал.

Словно безымянный, серый коллектор, посланный богами взыскать с Анк-Морпорка какой-то давний, безнадёжный долг, он делал свою работу без ярости, но с упрямством гранита. Он не тратил силы на гром. Не разменивался на молнии. Он просто лил. Методично, ровно, капля за каплей отмывая город от самого себя. Вода сочилась по каменным венам горгулий, превращая их вековые гримасы в маски плакальщиков. Она барабанила по крышам с настойчивостью дятла, долбящего мёртвое дерево, и превращала брусчатку в чёрное, сальное зеркало, отражавшее лишь серое, пустое брюхо неба.

Коммандер Ваймс смотрел в это зеркало из окна своего кабинета. Азарт, та злая, тощая гончая, что жила у него в рёбрах, выдохся. Пропал. Её разбудили, заставили бежать по следу, путая запах правды и лжи, а когда она наконец настигла дичь — измученную, загнанную, жалкую — ей приказали сидеть. Просто сидеть и смотреть, как всё заканчивается. Собакам такое не нравится. Они от этого болеют.

За спиной раздалось покашливание. Не простое, а сложносочинённое, с тихим, но отчётливым «т-с-с-с» в середине.

Ваймс обернулся.

Перед ним стоял гном, почти точная, хоть и менее побитая жизнью, копия Игоря из судмедэкспертизы. Тот же зелёный фартук, та же одержимость в глазах, только швы на его лице были тонкими, как паутина, а в зрачках горел не огонь реанимации, а холодный, голубоватый свет вычислительных рун. Это был И-Гор, специалист из нового, экспериментального отдела Стражи под названием «И-Гор-итмика».

— Т-с-с-эр коммандер, — прошипел он. В его руках была сланцевая табличка, на которой тускло светились цифры и руны. Он протянул её Ваймсу, как священную реликвию. — Мы его нашли. Или, т-точнее, его… э-э… информационный отпечаток.

Ваймс взял табличку. Холодная, гладкая. Мёртвая.

— Объясни, — голос прозвучал глухо, будто пробивался через толщу речной воды.

— О, это б-было так кра-си-во, т-с-с-эр! — глаза И-Гора вспыхнули. Он словно описывал не полицейскую процедуру, а рождение новой звезды. — Когда он вт-тупил в полемику, он о-оставил… как бы это сказать… т-тепловой ш-шлейф в ш-шепчущей ш-шине! Понимаете, каждый отзыв, каждый ответ — это кро-охотный вы-ыброс эмпирической энергии! Обычно он рассеивается, но он так… так эмоционально отвечал вам… то есть, я хотел сказать, анонимному оппоненту… что ш-шлейф получился плотным, почти ж-живым! Мы просто пошли по нему, как по кровавому следу. Это элегантно!

Ваймс моргнул. Элегантно. Ему показалось, будто ему только что с восторгом объяснили, как красиво разлетаются мозги при выстреле в голову.

— Где? — спросил он, возвращая табличку.

— Старая Часовая Башня, т-с-с-эр. Улица Забытых Ремёсел. С-сигнал оттуда. Почти не движется.

Ваймс кивнул. Улица Забытых Ремёсел. Город не упускал случая для иронии. Он обвёл взглядом свой отряд, уже собравшийся у двери. Сержант Колон, выглядевший так, будто его только что выдернули из очень приятного сна про сосиски, и он всё ещё не уверен, на какой стороне реальности находится. Капрал Шноббс, который, пользуясь моментом, незаметно подбирал с пола оброненную кем-то пуговицу. Констебль Ангва, застывшая у стены, её лицо было напряжённым, а взгляд направлен куда-то сквозь стену. И пара новичков, на чьих лицах возбуждение боролось со страхом и почти проигрывало. Отличный отряд для тихого, мокрого конца света.

— Пошли, — бросил Ваймс, накидывая плащ, который так и не успел просохнуть. — И постарайтесь не утонуть по дороге.

Они вышли в дождь.

Улицы были пусты. Анк-Морпорк, город, который никогда не спал, решил, кажется, вздремнуть под эту бесконечную колыбельную. Даже «Шепчущие доски», обычно сияющие наглым, всезнающим светом, выглядели жалко. Дождь стекал по их поверхности, и руны отзывов расплывались, словно написанные дешёвыми чернилами. Городская правда размокала на глазах, превращаясь в грязную кашу.

Шли молча. Звук шагов тонул в шуме воды. Сержант Колон уже через квартал начал издавать отчётливое хлюпанье, которое ясно говорило о том, что его сапоги, как и их владелец, не были готовы к такому повороту событий. Шноббс, пригибаясь, всматривался в ручейки, текущие по мостовой, в надежде разглядеть блеск оброненной монеты.

Внезапная остановка Ангвы заставила Ваймса, шедшего впереди, замереть, вскинув руку. Весь отряд застыл.

— Что там? — его шёпот едва пробивался сквозь шум дождя.

Она нахмурилась, её брови сошлись на переносице.

— Не знаю, сэр, — её голос был таким же тихим. — Запах. Это не он… то есть, не его запах. Это что-то другое.

— Что?

Она помолчала, подбирая слова. Это было то, что Ваймс ценил в ней: она не просто нюхала, она понимала.

— Это… как запах старого, ржавого железа, которое долго лежало в сыром подвале. И пыли. Толстого, жирного слоя пыли, которую не тревожили десятилетиями. И… — она снова принюхалась, и на её лице отразилось замешательство. — И отчаяния. Очень старого отчаяния. Не острого, не свежего… а въевшегося. Как плесень в камень.

Ваймс кивнул. Отчаяние. Знакомый запах. Он посмотрел вперёд, на тёмный, щербатый силуэт, проступавший сквозь серую пелену. Старая Часовая Башня. Она не работала уже лет пятьдесят. Одни говорили, что механизм был слишком сложен для ремонта. Другие – что она просто решила остановиться, устав отсчитывать время в городе, где оно ничего не значило.

Они подошли к подножию. Массивная дубовая дверь, окованная ржавым железом, была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и тем самым запахом, о котором говорила Ангва. Но к нему примешивалось что-то ещё.

Звук.

Это не было ровное «тик-так» работающих часов. Это была механическая агония. Сухой, лихорадочный скрежет металла по металлу. Прерывистое, больное жужжание шпинделей. Тихие, но отчаянные удары несмазанных шестерён, похожие на кашель умирающего. Это был звук механизма, переживающего нервный срыв. Это был звук разума Алистера Мампа, воплощённый в машине.

— Крысиные зубы, — пробормотал Колон. — У меня от этого звука пломбы ноют.

Ваймс жестом приказал ему заткнуться. Он инстинктивно сунул руку в карман, нащупав знакомые очертания своей старой зажигалки. Для этого света было не нужно.

— Шноббс, Колон, вы снаружи. Если кто-то попытается выйти — не стрелять. Просто… задержите. Ангва, новички – за мной. Тихо.

Он шагнул внутрь.

Воздух внутри башни был густым, его можно было резать ножом. Он пах пылью, застарелым машинным маслом и чем-то ещё, острым и мёртвым. Затхлый привкус магии, скисшей в закрытом сосуде. Механический стон здесь, внутри, стал почти физически ощутимым. Он вибрировал в каменных стенах, пробирался под кожу, заставляя зудеть кости.

Они начали подниматься по винтовой лестнице. Каждый шаг отзывался гулким эхом. Пыль скрипела под сапогами. Ваймс шёл впереди, ориентируясь на слабый, неживой свет, пробивающийся через бойницы. Он выхватывал из темноты фрагменты стен, затянутых паутиной толщиной с палец, и ступени, стёртые за столетия до состояния гладких, вогнутых блюдец.

Чем выше они поднимались, тем громче и хаотичнее становился звук. Скрежет, визг, вой. Казалось, будто огромному металлическому существу вырывают внутренности без наркоза. Наконец, лестница закончилась, и они вышли на широкую площадку.

Они оказались в сердце машины.

Помещение было огромным, круглым, теряющимся в темноте под потолком. Всё пространство занимал гигантский механизм башенных часов. Шестерни размером с мельничные жернова, рычаги, похожие на ноги гигантских насекомых, маятник, застывший в тишине, словно гигантский повешенный. Но звук исходил не от него.

В центре, на шатких деревянных лесах, стоял человек. Спиной к ним.

Он был полностью поглощён работой. В его руках были не пистолет или меч, а инструменты — огромный гаечный ключ и что-то вроде отвёртки размером с короткий меч. Он стоял перед одним из центральных узлов механизма и что-то шептал себе под нос, лихорадочно пытаясь затянуть какой-то болт. Он не просто не заметил их. Он находился в другой вселенной. Вселенной, состоящей из шестерёнок, пружин и погрешностей.

Алистер Мамп.

Ваймс поднял руку, приказывая всем замереть. Он смотрел на спину Алистера, на его одержимые, точные, но лихорадочные движения. И в этот момент понял: от этого человека не исходит никакой угрозы. Он был не опасен. Он был сломлен.

А потом его взгляд, взгляд человека, который ценил механику и провёл бесчисленные часы, ковыряясь в своей дурацкой зажигалке, скользнул по самому механизму. И холод, не имеющий ничего общего с сыростью башни, прошёл по его спине.

Колон увидел бы просто кучу ржавого железа. Ангва – воплощение механического безумия. Но Ваймс видел детали. Он видел, что Алистер, в своём одержимом стремлении к идеальной точности, разобрал несколько ключевых предохранителей. Огромный, многотонный противовес, который должен был опускаться неделями, питая часы энергией, теперь держался на одном-единственном стопоре, который жалобно скрипел и изгибался под чудовищным весом. Несколько шестерён, которые Алистер, видимо, пытался отрегулировать, вышли из пазов и теперь вибрировали под напряжением, готовые сорваться в любую секунду.

Алистер не чинил часы. Он их убивал. И когда они умрут, они заберут с собой всю башню. Угроза исходила не от человека. Она исходила от машины, которую он довёл до предела. От идеи абсолютной точности, доведённой до абсурда.

Взять его! Немедленно! — взвыл инстинкт копа. — Стащить оттуда, пока он всех нас не похоронил под обломками!

И что тогда? — прошептало в ответ что-то новое и горькое, что проросло в нём за последние дни. — Скрутишь его, бросишь в яму? Повторишь то же самое, что сделала с ним его Гильдия? Применишь бездушный закон там, где нужно… что-то ещё?

Он вспомнил старого часовщика. Нет. Не в этот раз.

Ваймс сделал шаг назад, к застывшим в оцепенении стражникам.

— Колон, Ангва, — прошептал он так тихо, что его едва было слышно за механическим воем. — Вниз. Живо. И вы тоже, — кивнул он новичкам. — Вызовите гномов-инженеров. Скажите… скажите, что у нас тут механическая проблема. Очень большая. И чтобы никто не подходил к башне. Никто.

Колон открыл рот, чтобы возразить, но, увидев выражение лица Ваймса, просто кивнул. Они начали медленно, на цыпочках, спускаться вниз.

Ваймс остался один. Один на один с человеком и его умирающим богом из латуни и стали.

Он двинулся вперёд, медленно. Скрип его сапог по усыпанному пылью и металлической стружкой полу утонул в общем хаосе. Он подошёл к лесам.

— Мастер Мамп, — голос Ваймса был ровным, почти спокойным. — Пора заканчивать.

Алистер не отреагировал. Он всё так же пытался закрутить какой-то винт, но его рука дрожала, и отвёртка соскальзывала.

— Алистер! — сказал Ваймс чуть громче. — Оставь. Оно сейчас всё к чертям развалится.

Словно в подтверждение его слов, где-то в глубине механизма раздался протяжный, похожий на вопль, скрежет. Противовес дёрнулся, и вся башня содрогнулась. Пыль посыпалась с потолка.

— Не… неточно, — пробормотал Алистер, не оборачиваясь. Его голос был сиплым и далёким. — Погрешность… слишком большая погрешность… Оно должно… ходить… идеально.

Ваймс сделал ещё шаг, оказавшись у самого основания лесов.

— Ничто не ходит идеально, мастер. Я вот… — он сунул руку в карман и вытащил свою старую, поцарапанную зажигалку. — Эту дрянь неделю починить не мог. Она пропускает, заедает, плюётся огнём, когда не просят. Дрянь, а не зажигалка.

Щелчок колёсика. С шипением вырвалось ровное, уверенное пламя.

— Но она… она работает. Иногда.

Слово «иногда», казалось, пробило броню концентрации Алистера. Его рука с отвёрткой замерла.

— Здесь нет… «иногда», — его голос дрогнул, и в нём впервые прозвучала не одержимость, а бесконечная, всепоглощающая усталость. — Здесь есть… стандарт. Допуск. А допуска… нет.

Ваймс посмотрел вверх, на лицо, наполовину скрытое в тени.

— Вот в этом-то и вся проблема, — сказал он тихо, почти доверительно. — Не в механизме. В тебе. В них. В тех, кто тебя выгнал. Система без допуска… это просто сломанный механизм. Он жрёт сам себя. Как эта башня. Рано или поздно что-то ломается.

Алистер медленно опустил руку с инструментом. Он очень медленно, словно нехотя, обернулся. Его лицо было бледным, покрытым грязью и потом. Глаза, которые Ваймс ожидал увидеть горящими безумием, были пустыми. Выгоревшими.

— Мои руки… — прошептал он, и его губы едва шевелились. — Они дрожали.

Ваймс кивнул. Он не отвёл взгляд.

— Знаю. Иногда руки дрожат. Это и есть допуск, мастер. Человеческий допуск. Погрешность, с которой приходится жить. Без него мы все просто… шестерёнки. Ждём, пока не сточимся.

И в этот момент Алистер Мамп сломался. Окончательно. Но это был не треск металла или скрежет шестерён. Это была тишина. Он смотрел на Ваймса, и в его пустых глазах что-то дрогнуло. Ненависть? Страх? Нет. Узнавание. Словно утопающий, который уже смирился со своей судьбой, вдруг увидел протянутую руку.

Кто-то. Наконец-то. Понял.

Он медленно, очень медленно, опустился на колени прямо на шатких досках, среди разбросанных инструментов. Его плечи начали содрогаться. Он не издал ни звука, но Ваймс видел, как по его грязным щекам потекли слёзы, оставляя светлые дорожки.

Ваймс не двинулся с места. Он не стал подниматься к нему. Не стал хлопать по плечу. Он просто стоял внизу, под непрекращающийся стон умирающей машины, и ждал. Запах дождя смешивался с острым привкусом прокисшей магии. Арест подождёт.

Он сунул руку в карман и снова достал зажигалку. Повертел её в пальцах. Простая, понятная проблема. С допуском. Он убрал её обратно. Сейчас нужно было просто стоять и ждать, пока одна сломанная деталь огромного городского механизма не перестанет плакать. Это тоже была работа. Возможно, самая важная за всю его карьеру.

Глава 11

Город страдал от похмелья. Не того честного, утреннего похмелья, когда в черепе стучит гномий молот, а желудок пытается сбежать через горло. То было похмелье иного рода. Информационное. Оно не звенело в ушах, а шептало. Бесконечный, липкий шёпот тысяч чужих мнений, въевшийся в самый воздух, в камень мостовых, в душу. Горький привкус был не на языке — он был где-то за грудиной.

Коммандер Сэмюэль Ваймс сидел в своём кабинете, глядя на одинокую папку, лежащую на столе с геометрической точностью. Отчёт. Печать Гильдии Алхимиков была поставлена так идеально по центру, что казалось, её наводили по звёздам. Он только что вернулся оттуда. Из ноздрей всё никак не выветривался странный коктейль запахов: прокалённый камень, сера и что-то приторно-сладкое, отчего во рту до сих пор стоял привкус ржавой монеты. Хотя с Анк-Морпорком никогда нельзя быть уверенным. Возможно, это просто река нашла новый, более креативный способ вонять.

Стоило прикрыть веки, как сцена ударила по глазам назойливой вспышкой.

Гильдия Алхимиков пахла безумием. Она была похожа на брошенную мастерскую нервного бога-изобретателя. Колбы пузырились, реторты шипели, по изогнутым трубкам струилось нечто, не решившее до конца, быть ему жидкостью, светом или чистой катастрофой. Воздух здесь не просто имел запах. Он дрожал.

Томас Трансмут, глава Гильдии, вёл его по коридорам. Левый глаз Трансмута жил своей, отдельной жизнью, а опалённые брови намекали на несколько неудачных, но очень личных экспериментов.

— Вот! Наша новая лаборатория точности! — провозгласил он, толкая тяжёлую, обитую свинцом дверь. Его энтузиазм был сродни энтузиазму торговца, рекламирующего новый, особо эффективный яд. — Мы всегда ценили… э-э… порыв. Но точность! Точность — это божественно, коммандер!

Ваймс шагнул внутрь. Тишина. После остальной Гильдии она давила на уши. Помещение было холодным, стерильным, как операционная. В центре, на столе из чёрного, как застывшая ночь, обсидиана, громоздилась конструкция из стеклянных сосудов. Стекло было странным, оно казалось жидким, словно с трудом сдерживало запертую внутри энергию.

А за столом стоял Алистер Мамп.

Кожаный фартук, защитные очки с десятком линз. Он был глух и слеп ко всему, кроме своей работы. В одной руке — пипетка, похожая на серебряную паучью лапку. Другой он поворачивал вентиль на одной из колб. Медленно. Бесконечно медленно. Ваймс проследил за его взглядом. Алистер смотрел не на приборы. Он смотрел на одну-единственную каплю густой перламутровой жидкости, набухающую на кончике пипетки. Она дрожала, готовая сорваться под собственным весом.

Его руки.

Крысиные зубы… его руки не дрожали.

Ни единого тремора. Они были неподвижны, как скала. Как фундамент мира. Абсолютная, нечеловеческая точность, которой он был одержим и которую так безжалостно требовал от других.

Они взяли его безумие и дали ему работу.

Идеальную. Чудовищную. Он больше не создавал часы. Он отмерял ингредиенты для чего-то, что могло превратить свинец в золото. Или просто испарить половину улицы. И делал это с благоговением священника, склонившегося над алтарём.

Лицо Трансмута просияло, голос упал до заговорщического шёпота.

— Невероятный дар! Погрешность? Коммандер, её нет! Мы говорим о сотой доле капли! Он творит чудеса! Конечно, он немного… э-э… в себе. Но кого это волнует, когда результат такой?

Ваймс смотрел на Алистера, и его внутренний коп, тот старый, грязный стражник из Теней, что верил в простые вещи вроде камер и решёток, орал. Орал благим матом. Этот человек — террорист. Он сломал десятки жизней. Он довёл до отчаяния честных людей. Его место в самой глубокой и тёмной яме, под замком, ключ от которого нужно утопить в реке Анк.

Но другая его часть… та, что стояла под дождём в Часовой Башне и слушала тихий плач сломленного гения… видела в этом извращённую, больную, но всё же… логику. Справедливость, если смотреть на неё через кривое зеркало этого города. Алистера Мампа не наказали. Его пристроили. Как уникальный, но сломанный инструмент, который нельзя выбросить.

Решение Витинари.

Элегантное. Циничное. И, чтоб его, дьявольски эффективное.

Ваймс ненавидел это. Ненавидел каждой клеткой своего существа. Потому что это было не правосудие. Это был, чтоб его, эффективный менеджмент.

Ваймс моргнул. Кабинет. Отчёт на столе.

Резким, злым движением он смахнул папку в ящик стола. Тот захлопнулся с глухим стуком, похоронив дело «Летописца». Закрыто. Но горький привкус во рту — привкус того, что тебя снова использовали, как тупую, но надёжную дубинку, — остался.

Из этого состояния его вырвал шум. Не обычный городской гул, а нечто целенаправленное. Шум толпы.

Тяжёлый вздох вырвался сам собой. Ваймс подошёл к окну. Площадь перед редакцией «Правды» была забита людьми. Все смотрели на импровизированную трибуну из капустных ящиков, на которой, бледный как смерть, стоял Уильям де Ворд.

«Крысиные зубы, только не революция», — устало подумал Ваймс, накидывая плащ.

Он спустился и вклинился в задние ряды, надвинув шляпу почти на нос.

— Граждане Анк-Морпорка… — Голос Уильяма был тонким, как паутина. Он явно репетировал речь, но сейчас все его любимые слова застревали в горле. — Я… я стою здесь, чтобы говорить о… прозрачности. О той идее, что, по сути своей… является краеугольным камнем нашего… ну… дискурса…

— К делу, бумагомарака! — рявкнул кто-то из толпы. Несколько человек одобрительно загоготали.

Уильям вздрогнул. Вся его напускная уверенность треснула, как тонкий лёд.

— Да. К делу, — сглотнув, проговорил он. — Система «Перо»… была ошибкой.

Толпа затихла.

— Не в задумке! — поспешно добавил Уильям, цепляясь за тонущий корабль своей идеологии. — Идея была благой! Глас народа! Но я… я не учёл…

— Что мы все идиоты?! — крикнул другой весельчак. — Ха! Мы это и без тебя знали!

Смех стал громче, и в этот момент что-то в Уильяме сломалось окончательно. Маска спала, и под ней оказался просто напуганный, доведённый до края человек.

— Я НЕ УЧЁЛ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ПРИРОДУ! — почти закричал он, и в его голосе прорвалось такое отчаяние, что толпа снова притихла. — Я не учёл, что правда без контекста — самая страшная ложь! Что анонимность превращает людей в монстров! Я не учёл… — он сделал судорожный вдох, словно ныряя в ледяную воду, — …что моя собственная карьера борца за правду… началась со лжи. Статья о чиновнике из Гильдии Аудиторов… та самая… была обманом. Я всё выдумал.

На площади повисла мёртвая тишина. Даже голуби, казалось, перестали гадить на статуи. Город замер. Это было публичное харакири. Ваймс напрягся, ожидая, что сейчас полетят гнилые овощи.

Но Анк-Морпорк снова поступил по-своему.

После долгой паузы кто-то неуверенно хлопнул. Раз. Другой. И через несколько секунд площадь наполнилась не свистом, а неуверенным, но реальным гулом одобрения.

Уильям стоял, ошарашенно глядя на людей. Он не понимал.

А Ваймс понял.

Жители Анк-Морпорка презирали напыщенных идеалистов. Но они инстинктивно уважали человека, у которого хватило духу не просто ошибиться, а публично, на глазах у всего города, сесть в самую глубокую и грязную лужу. Это было шоу. Это была честность. Это было так по-анк-морпоркски.

Ваймс мельком взглянул на крыльцо редакции. Там, прислонившись к колонне, стояла Сахарисса Крипслок. Она смотрела на Уильяма с выражением усталого облегчения. Она покачала головой и пробормотала себе под нос что-то, что Ваймс легко прочёл по губам: «Ну наконец-то. Теперь, может, сможем нормально работать». Затем она достала блокнот и карандаш. Дедлайн не ждёт, даже если твой босс совершает акт публичного самосожжения.

На следующее утро свежий номер «Правды» вышел с гигантским заголовком: «Я СОЛГАЛ».

Его раскупили ещё до обеда.

— …таким образом, «Летописец» нейтрализован. Де Ворд покаялся. Город, кажется, успокоился.

Ваймс закончил доклад. В Овальном Кабинете было тихо. Слышалось лишь мерное тиканье часов на камине. Часов, которые, Ваймс был уверен, никогда не ошибались.

Лорд Витинари слушал, не меняя позы, соединив кончики пальцев в шпиль.

— Успокоился, коммандер? — произнёс он после долгой паузы. Голос ровный, тихий, как шелест страниц. — Любопытное слово. Я бы сказал, адаптировался. Скажите, вы когда-нибудь думали о пользе канализации?

По спине Ваймса пробежал холодок. Разговор с Патрицием — это прогулка по минному полю, где мины замаскированы под философские вопросы.

— Она уносит… нечистоты, — осторожно ответил он.

— Именно, — кивнул Витинари, и в его тёмных глазах блеснул холодный огонёк. — Она не уничтожает их. Она собирает их в одном месте. Концентрирует. И направляет по одному, вполне предсказуемому руслу. Что, согласитесь, лучше, чем если бы они текли по улицам, где им вздумается.

Он сделал паузу, давая аналогии впитаться в воздух.

— «Перо», коммандер, оказалось превосходной канализационной системой. Для мнений. Вся глупость, вся мелочная злоба, которые раньше бродили по городу, как призраки, теперь… текут здесь. — Он едва заметно кивнул в сторону окна. — Это бесценный инструмент для наблюдения. И, при необходимости, для управления. Не следует его демонтировать. Ни в коем случае.

Ваймс молчал, чувствуя себя винтиком в часовом механизме, который только что осознал, что он — часть не часов, а какой-то очень сложной бомбы. Он не победил. Он помог Витинари не уничтожить угрозу, а отладить и поставить её на службу городу. То есть, себе.

— Это всё, коммандер, — мягко сказал Патриций.

Ваймс кивнул и вышел. Он не выиграл. Он даже не сыграл вничью. Он выполнил свою функцию. И от этого было гаже, чем от запаха реки Анк в жаркий полдень.

Вечером Ваймс делал обход. Старая привычка. Нужно было чувствовать город ногами. Туман, густой и жирный, как непроданный суп, стелился по брусчатке. Но что-то изменилось. Напряжение спало. Паранойя ушла, сменившись всеобщим, усталым цинизмом.

Он остановился у «Шепчущей доски». На ней горел свежий, разгромный отзыв:

«Таверна „Свежевыжатый Гном“. Пиво на вкус как дохлая крыса. В сосиске — опилки. 1 крыса».

Две недели назад это был бы смертный приговор. Но сейчас…

Ваймс заметил в толпе сержанта Колона и капрала Ноббса.

— Опилки! Фред, ты слышал? Это же клевета! — пищал Ноббс. — Я там вчера ел! Там были не опилки! Ну… что-то хрустело, но точно не опилки!

Сержант Колон мудро поправил шлем.

— Шайк, не суетись. Может, и опилки. А может, и нет. Но теперь это что значит? Это ж теперь надо самому идти и проверять. Правильно? Слишком много „может“ получается. Проще пойти, съесть и составить собственное мнение. Если, конечно, доживёшь.

Кто-то рядом хмыкнул. И тут же под разгромным отзывом появился новый:

«Зато дёшево. И никто не умер (пока). 4 крысы за честность в отношении опилок».

Оружие массового поражения превратилось в базарную перебранку. В шум. Город выработал иммунитет, основанный не на добродетели, а на веками выдержанном цинизме.

Ваймс смотрел на это, и тугой узел в груди понемногу начал ослабевать.

Это было чувство ветеринара, когда его пациент — старый, злобный, больной пёс — выживает. Пёс не стал добрее. Он просто выжил, и теперь снова может кусать блох и гадить на ковёр.

Город выжил. Он не отверг «прогресс». Он его сожрал, переварил и сделал частью своего безумного метаболизма. Это была уродливая, нелогичная, но всё же победа.

Их победа.

Глава 12

Утро после бури — всегда ложь. Самая искусная, самая убедительная ложь, на которую способен Анк-Морпорк. Воздух, промытый до скрипа, пахнет озоном¹, мокрым камнем и чистотой, содранной с черепичных крыш. Кажется, будто город принял ванну, смыл с себя грехи и готов начать с нового, девственно чистого листа. Но Сэмюэль Ваймс знал правду. Анк-Морпорк никогда не начинал с нового листа. Он просто переворачивал старый, на котором уже давно и жирно проступили чернила с обратной стороны.

Гора бумаг на его столе была тому лучшим, самым неопровержимым доказательством.

Он сидел, сгорбившись, в своём старом скрипучем кресле, и мир сузился до границ одного документа. Отчёт о краже трёх кур у некой миссис Г. Торт, улица Вяленой Рыбы. Корявый, детский почерк констебля Посети. Запах дешёвых чернил, смешанный с лёгкой сыростью пергамента и табачным дымом, въевшимся в стены. Это был запах Порядка. Не той великой, слепой Справедливости, о которой пишут в книгах. Нет. Это был запах мелкого, въедливого, ежедневного Порядка, который заставлял мир крутиться, даже если тот отчаянно хотел остановиться. Скрипучий, несмазанный механизм, который Ваймс подкручивал каждый божий день. И впервые за много недель он чувствовал нечто, опасно напоминающее умиротворение.

Поэтому он не сразу поднял голову.

Сначала изменился воздух. Тишина в его кабинете стала другой. Не той привычной, почтительной тишиной, которую стражники создавали одним своим присутствием. Нет. Эта тишина была дорогой. Сшитой на заказ в лучших мастерских города. Гладкой. Бесшумной.

В дверном проёме стоял молодой человек. Его мантия была настолько чёрной, что казалось, она не отражает, а всасывает тусклый утренний свет. Она поглощала звук. Она поглощала саму реальность. На лице его застыла вежливая, выверенная до миллиметра улыбка, а в руках он держал стопку пергаментов. Они были такими идеальными, такими белоснежными, что резали глаз. Юрист. Ваймс почувствовал знакомый спазм в желудке. Хуже. Юрист из Гильдии Юристов.

— Коммандер Ваймс? — Голос был как полированный мрамор. Гладкий, холодный, без единой трещинки. — Меня зовут мистер Почерк. Гильдия уполномочила меня довести до вашего сведения новые регуляции. Касательно свидетельских показаний.

Он не пошёл — он прошелестел к столу. Движения его были беззвучны. С лёгким, едва слышным шорохом, словно падающий лист, он опустил свою идеальную стопку прямо на отчёт о похищенных курах. Ваймс смотрел на эти белоснежные листы, как на клубок ядовитых змей.

— Регуляции, — медленно, по слогам, повторил он. Это был не вопрос. Это была констатация неизбежного.

— Именно, — кивнул мистер Почерк. Его улыбка стала шире, довольнее. Он ценил понятливость. — В свете недавних… социальных инноваций, Гильдия приняла взвешенное решение об интеграции системы «Перо» в юридическую практику. Для повышения, так сказать, прозрачности и объективности процесса.

Он выдержал паузу. Театральную. Убийственную.

— Отныне показания любого свидетеля, данные под присягой в суде или в ходе следственных действий, должны в обязательном порядке сопровождаться выпиской из «Всеобщего Свитка» с указанием его текущего репутационного рейтинга.

Ваймс молчал. Он чувствовал, как где-то глубоко внутри, там, где живёт его старый, уличный коп, зарождается знакомое, ледяное пламя. То самое, что он ощущал, глядя на сломанную фигурку Алистера Мампа в Часовой Башне. Но тогда оно было смешано с чем-то похожим на жалость. На горькое понимание. Сейчас это была чистая, дистиллированная ярость.

— Вы хотите сказать… — Голос его подвёл. Прозвучал глухо, хрипло, как будто он не говорил, а ворочал камни.

— Я хочу сказать, — с явным удовольствием пояснил юрист, наслаждаясь каждым словом, — что любой отзыв с рейтингом ниже трёх «крыс», оставленный на свидетеля в течение последних тридцати дней, может служить достаточным основанием для ходатайства об отводе оного. Как лица, чья объективность, моральный облик и, не побоюсь этого слова, человеческие качества вызывают обоснованные сомнения.

Он чуть наклонился вперёд, его глаза блестели.

— Это значительно упростит судопроизводство, коммандер. Подумайте. Больше никаких долгих, утомительных разбирательств о характере свидетеля. Больше никаких перекрёстных допросов о его прошлом. Всё наглядно. Цифры. Чистая, беспристрастная математика.

Рука Ваймса сама накрыла тяжёлое бронзовое пресс-папье. Оно было отлито в виде сжатого кулака, и сейчас казалось продолжением его собственной руки. Он смотрел на безупречное, улыбающееся лицо мистера Почерка. Он представил траекторию. Представил звук. Глухой, влажный хруст. Потом представил гору бумаг, которую пришлось бы заполнять после этого. Десятки отчётов. Объяснительные. Протоколы.

Рука разжалась.

Он молча кивнул и взял верхний лист. Пергамент был гладким и холодным на ощупь. Как кожа покойника. «Перо» не умерло. Оно не исчезло. Оно сделало то, что делает любая зараза в Анк-Морпорке: оно мутировало, приспособилось и стало респектабельным. Из оружия уличного хаоса оно превратилось в отточенный инструмент бюрократии. Ваймс не был уверен, что из этого хуже.

— Благодарю за информацию, мистер Почерк, — сказал он. Голос его был ровным. Пустым. — Не смею задерживать.

Юрист, получив то, за чем пришёл — молчаливое принятие неизбежного, — улыбнулся в последний раз, беззвучно развернулся и выскользнул из кабинета, оставив после себя лишь лёгкий запах дорогих духов и абсолютной безнадёжности.

Ваймс смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на бумаги на своём столе. Идиотизм. Идиотизм, возведённый в ранг Закона.

Он встал, сжимая в руке проклятый пергамент, и вышел в общую комнату. Ему нужно было увидеть людей. Нормальных. Глупых. Живых.

Сержант Колон и капрал Шноббс, два столпа Городской Стражи, склонились над столом, тяжело пыхтя над новым бланком отчёта. Запах в комнате был привычным, родным: старая бумага, дешёвый табак, пот и что-то неопределённо-кислое, вероятно, остатки вчерашнего обеда Шноббса.

— Так, Шнобби, я вот чего не пойму, — бубнил Колон, тыча толстым, как сарделька, пальцем в бланк. — Вот этот… потерпевший… как его… Моркоу Люп. Ну, у которого кошель срезали на Медной улице. Какой у него там этот… рейтинг?

— Две крысы, сержант, — с готовностью выпалил Шноббс, заглядывая в клочок бумаги, испещрённый его каракулями. — Пишут, что он громко храпит по ночам. И задолжал соседу три пенса за пиво ещё в прошлом месяце. А, вот ещё, один написал, что у него «подозрительно маленькие глаза».

Колон нахмурился. Его широкое, честное лицо превратилось в карту глубоких, трагических морщин.

— И что мне теперь писать в отчёте? В этой новой графе… как её там… «Степень надёжности свидетеля»? Писать «Ненадёжный, потому что храпит и глаза у него не той системы»? Это ж… крысиные зубы, бред какой-то!

Шноббс задумчиво почесал нос.

— А может, сержант, это значит, что мы и кошелёк его должны искать соответственно? Ну… на две крысы? Типа, не очень усердно? Раз он такой ненадёжный тип. Чтобы ресурсы не тратить зря.

Наступила тишина. Тяжёлая, вязкая тишина. Ваймс стоял в дверях своего кабинета и видел, как в голове сержанта Колона с натужным, ржавым скрипом поворачиваются шестерёнки. Он боролся. Его природное, простое, как булыжник, чувство справедливости столкнулось с неотразимой, убийственной логикой бюрократического идиотизма.

— Шнобби, — наконец произнёс Колон тоном человека, пришедшего к тяжёлому, но окончательному выводу. — Ты идиот.

Шноббс привычно кивнул, не обидевшись.

— Хотя… — добавил сержант задумчиво, снова уставившись в бланк. — А ведь в этом что-то есть… Экономия сил, опять же. Оптимизация…

Ваймс не стал дослушивать. Он молча развернулся и вернулся в свой кабинет. Битва была проиграна. Не им. Всем миром. Хаос не победил. Победила глупость, нашедшая для хаоса удобную, респектабельную форму с графами и подписями. Он сел за стол и отодвинул от себя стопку пергаментов мистера Почерка. Смотреть на них было физически больно.

Редакция «Анк-Морпоркской Правды» пахла свинцом, горячим металлом и той особой, въедливой, сладковатой пылью, которая бывает только там, где живёт много бумаги. После того, как Уильям де Ворд публично покаялся, признав не только провал своей великой идеи, но и собственную давнюю ложь, он ожидал презрения. Остракизма. Крах. Вместо этого он получил нечто худшее и совершенно невообразимое: понимание. И новых подписчиков. Тираж вырос на семь процентов. Оказалось, жители Анк-Морпорка уважали честного, оступившегося грешника куда больше, чем самопровозглашённого святого в сияющих доспехах из абстрактных идей.

Сейчас, посреди творческого хаоса из гранков, пробных оттисков и пустых кофейных кружек, Уильям не строчил очередную громкую передовицу о судьбах города. Он склонился над маленькой наборной кассой, сосредоточенно выкладывая холодные свинцовые литеры. Его лицо было серьёзным, как никогда.

Рядом с ним, на единственном целом стуле, сидела пожилая женщина в выцветшей, потрёпанной шали. Она нервно теребила в руках влажный от слёз платок.

— …и пятнышко, милсдарь, беленькое такое, прямо на левом ушке. Как будто молоком капнули, — говорила она, всхлипывая. — А хвост пушистый-пушистый. Отзывается на Пончика. Очень любит копчёную рыбку.

Уильям де Ворд, человек, который пытался дать голос целому городу, с предельной, почти хирургической серьёзностью кивнул.

— Вы сказали, пятнышко на левом ухе? Вы уверены, что не на правом? Это очень важно для точности описания.

— На левом, милсдарь, точно на левом. Я его каждое утро чесала, когда он на коленях у меня мурлыкал.

— Хорошо. А кличка пишется через «о»? П-о-н-ч-и-к? Давайте перепроверим, чтобы не было досадных ошибок. Люди могут неправильно прочитать и не откликнуться.

Он не пытался её утешить. Не рассуждал о природе утраты или бренности бытия. Он был полностью поглощён задачей. Задачей изложить одну маленькую, конкретную, но для кого-то жизненно важную правду с абсолютной, безупречной точностью. Он закончил набор, аккуратно прокатал валиком с краской, сделал пробный оттиск на клочке бумаги и протянул женщине.

— Вот, пожалуйста, проверьте. Каждая буква. Всё ли верно?

Она с трудом разобрала строчки сквозь пелену слёз и молча кивнула.

— Всё так, милсдарь. Всё в точности. Спасибо вам.

Когда она ушла, оставив на столе три медяка, Уильям ещё долго смотрел на гранку с объявлением о пропавшем коте. Эта заметка не изменит мир. Она не запустит новый общественный дискурс. Она не станет вехой в истории анк-морпоркской журналистики. Она, возможно, просто поможет одной старой, одинокой женщине найти её старого, толстого кота по кличке Пончик.

И на лице Уильяма де Ворда, впервые за многие месяцы, появилась тень тихой, осмысленной, почти счастливой улыбки. Он взял гранку и бережно отнёс её в печатный цех, поставив на самое видное место. Это была важная новость. Возможно, самая важная за сегодня.

Ночь в Анк-Морпорке никогда не была по-настоящему тихой. Даже когда замирало движение повозок и гасли последние огни в тавернах, город продолжал жить. Он вздыхал, бормотал во сне, скрипел старыми стропилами и стонал водосточными трубами, как старый больной великан, которого мучают кошмары. Ваймс сидел в своём кабинете и слушал эту ночную музыку. Тиканье старых часов на стене отбивало ритм. Раз. Два. Три. Четыре. Порядок.

На столе перед ним лежала последняя сводка с «Шепчущих досок», которую по старой привычке принёс констебль Посети. Ваймс взял её в руки. Это было уже не оружие. Не инструмент хаоса. Это был просто городской фольклор. Бесконечная, бессмысленная, но на удивление утешительная перебранка. «У Старого Ворчуна пиво снова кислое. 1 крыса». «Зато орешки солёные. 4 крысы». «Он мне сдачу недодал! 1 крыса». «А мне лишнего дал! 5 крыс!».

Он пробежал глазами по этому потоку коллективного бессознательного и вдруг замер. Раздел «Городская Стража». Ваймс внутренне приготовился к худшему. Но отзыв был коротким и убийственным в своей простоте:

«Арестовали быстро, в камере чисто, рекомендую. Пять крыс».

Ваймс долго смотрел на эту строчку. Он не рассмеялся. Из горла вырвался тихий, сухой звук — нечто среднее между хмыканьем и подавленным кашлем. Вот он. Его город. В одной строчке. Квинтэссенция анк-морпоркского духа. Даже благодарность здесь должна была звучать как тонкое, изощрённое издевательство. Он устало потёр переносицу и отложил бумагу. На его губах застыла кривая, измученная усмешка.

Его рука нащупала в кармане старую, дешёвую зажигалку. Ту самую, которую он вертел в руках в Часовой Башне, разговаривая с Алистером. Он достал её и положил на стол рядом с проклятыми пергаментами мистера Почерка. Простая, понятная проблема. Не думая, он подцепил ножом для бумаг крошечный винтик, разбирая упрямый, примитивный механизм. Почистил кремень, подрезал фитиль, влил из маленькой фляжки вонючий гномий бензин. Он делал это на автомате, как другие люди грызут ногти или теребят в руках монету.

Он собрал её обратно. Поднёс к лицу. Холодный, потёртый металл привычно лёг в ладонь. Он щёлкнул колёсиком.

Клик.

Тишина. Только слабая, одинокая искра мелькнула во тьме и погасла.

Он попробовал ещё раз.

Клик.

Ничего. Он чуть подкрутил колёсико, чувствуя под ногтем острую грань кремня и знакомый запах металла. Он вспомнил слова Алистера. О допусках. О том, что идеальный механизм невозможен, потому что он мёртв. Нужен допуск. Зазор. На погрешность. На жизнь.

Он щёлкнул в третий раз.

Клик… ш-ш-ш…

И вдруг — ровное, уверенное, тёплое пламя взметнулось вверх. Оно не коптило. Оно не дрожало. Оно не пыталось погаснуть от сквозняка. Оно просто горело. Спокойно. Уверенно.

Ваймс смотрел на этот маленький, рукотворный огонёк, как на чудо. Он поднёс к нему сигару, глубоко затянулся. Едкий, горький дым наполнил лёгкие, принося странное облегчение. Пламя осветило его лицо, каждую морщину, каждую складку у глаз. Мир за окном стал ещё сложнее, ещё глупее, ещё безнадёжнее. Но вот это… Это была простая, понятная вещь. Сломанный механизм, который он починил своими руками. И в этом был свой Порядок. Не тот, что в законах или на бумаге, а тот, что можно было почувствовать кончиками пальцев. Он защёлкнул крышку. Огонёк погас, но его тепло ещё долго ощущалось на коже.

Окно кабинета коммандера Ваймса было последним светящимся прямоугольником в тёмной, спящей громаде здания Городской Стражи. Но вот и оно погасло.

А внизу, на площади Просвещённых Братьев, одна из «Шепчущих досок» тускло мерцала во влажном ночном воздухе. Старые отзывы, написанные за день, исчезали один за другим, уступая место чистому, пульсирующему полотну.

На пустом полотне, словно из самого воздуха, начали проступать буквы.

«Город Анк-Морпорк. Грязный, шумный, полный идиотов и мошенников. Работает кое-как».

Пауза. Словно автор подбирал единственно верные слова.

«Но это наш город».

И внизу, под текстом, загорелись пять маленьких, наглых, механических крыс.

«5 крыс».

Подпись под отзывом гласила:

«Автор анонимен».

Первые, ещё не смелые лучи солнца коснулись крыш, окрашивая знаменитый анк-морпоркский туман в нежно-серые и грязно-розовые тона. Они осветили мокрую от росы брусчатку, на которой уже появлялись первые торговцы с тележками, полными сомнительных сосисок. Город просыпался для нового дня.

Такого же, как вчера.

И совершенно другого.

¹ Да, да, именно озоном. Глупо утверждать, что в Анк-Морпорке не бывает гроз. Они бывают, и ещё какие. Просто местная молния, как правило, обладает достаточным интеллектом, чтобы дважды в одно и то же место не бить, особенно если в этом месте находится резиденция Патриция или, что ещё опаснее, кошелёк сержанта Шноббса.