Балерина

***

Брюнетка? Нет. Скорее темная шатенка с черными глазами. Она единственная, чьи фотографии еще можно найти. Остальные лица, если не считать маленького Пьера, стерлись во времени. Впрочем, это было время, когда фотографировали куда меньше, чем сегодня.

И все же некоторые детали сохранились довольно четко. Надо бы составить их список. Но будет очень трудно следовать хронологии. Время, размывшее лица, стирает и ориентиры. Осталось только несколько кусочков пазла, разрозненных навсегда.

Однажды ноябрьским или декабрьским вечером я пришел за мальчиком по имени Пьер в многоэтажный дом на северо-западе Парижа, чтобы отвести его домой. Название улицы я забыл. Помню массивную дверь подъезда и лифт с застекленными створками, такой медленный и бесшумный, что вы все время спрашивали себя, не остановится ли он между этажами. В большой комнате, должно быть, гостиной, толпился десяток детей. На низком столике остатки угощения, здесь праздновали день рождения. Элегантная женщина, открывшая мне дверь, провела меня в дальний угол, где Пьер играл в карты с белокурым малышом, которого женщина называла «Ронни».

«Твоему другу пора уходить, Ронни… Ты должен попрощаться с ним, Ронни…»

И мы вдвоем оказались на лестничной площадке.

На улице было темно. Я взял его за руку. Да, все дети в квартире были его одноклассниками из школы Дитерлен, в том же квартале, откуда я иногда забирал его в конце дня. Ронни, белокурый малыш, с которым он играл в карты, был его лучшим другом, это его день рождения праздновали в тот вечер. Приближались рождественские каникулы, и он надеялся, что по этому случаю его вместе с Ронни возьмут в кино.

Вот так мгновение прошлого запечатлелось в памяти подобно искре света с далекой звезды, которую считают давно погасшей. Пьер. День рождения. Ронни. Конечно, он пойдет в кино в рождественские каникулы. Я даже предложил сам отвести его, если его матери будет некогда. Шагая рядом в тот вечер, мы почти все время молчали, но путь был гораздо короче, чем тот, что мы проделывали иногда в конце дня из школы Дитерлен.

Мы вошли за ограду квартала кирпичных домов на площади Порт-де-Шамперре. Поднялись по бетонной лестнице на третий этаж. Овин открыл нам дверь, как будто ждал нас. Квартира была совсем не похожа на ту, из которой мы пришли. Четыре комнаты вдоль коридора. Слева от прихожей кухня и душ. Окна выходили во двор.

«Балерина не придет сегодня вечером, - сказал мне Овин. – Она репетирует «Поезд Роз»…»

Балерина была мать Пьера. Так мы ее звали. А «Поезд Роз» - балет, в котором она часто танцевала.

Пьер сидел в кожаном кресле и читал книжку с картинками.

«Я пойду куплю что-нибудь к ужину», - сказал Овин.

Если мне покажут сегодня две антропометрические фотографии его лица – анфас и в профиль, - будет ли у меня шанс его узнать?

Он был среднего роста. Черные вьющиеся волосы. Светлые глаза. Насколько я понял, они с балериной знали друг друга с детства.

Мы были в первой комнате после кухни, той, что служила гостиной и где собирались время от времени друзья балерины, рассаживаясь на большом диване и в кожаном кресле, в котором в тот вечер сидел Пьер. Следующая комната, выходившая в коридор, была спальней балерины, а ее сын Пьер занимал самую дальнюю.

Но я не помню точно, какого цвета были стены. По-моему, довольно темного оттенка, и сегодня мне кажется, что эту квартиру я никогда не видел при свете дня. Приглушенный свет, как будто лампочкам в лампах и люстре гостиной не хватало тока. Овин надел свое неизменное пальто из ломаной саржи. Хлопнула за ним дверь. Стены были, должно быть, довольно тонкими, потому что слышались шаги и голоса с лестницы.

Пьер все еще читал свою книжку с картинками, раскрытую на коленях. Я прошел по коридору и вошел в спальню балерины. В котором часу она вернется? Наверно, поздно ночью. Если Овин должен уйти после ужина, то мне придется сидеть с Пьером и, возможно, отвести его завтра утром в школу Дитерлен. Не было нужды зажигать лампу в этой комнате. Ее достаточно хорошо освещали окна дома напротив. Я так часто смотрел на эти окна, что уже узнавал движущиеся за стеклом силуэты.

Вернувшись в гостиную, я увидел, что книжка Пьера упала на пол. Он уснул, уткнувшись лбом в подлокотник кресла.

***

Вот уже несколько дней возвращаются ко мне картины из очень далекого периода моей жизни. До сих пор они были покрыты слоем льда. И все же у меня порой возникало смутное предчувствие, что это ненадолго. Неизбежно рано или поздно лед растает, и эти картины всплывут, как всплывают на поверхность Сены утопленники. Но почему это случилось сегодня, в городе, который до такой степени изменился, что не вызывал у меня больше никаких воспоминаний? Чужой город. Он похож на большой парк аттракционов или на зону «дьюти-фри» в аэропорту. Много людей на улицах, я никогда не видел столько раньше. Прохожие шли группами по десятку человек, таща за собой чемоданы на колесиках, а большинство с рюкзаками за спиной. Откуда взялись эти сотни тысяч туристов, и не одни ли они сегодня населяли улицы Парижа? Я ждал у светофора, чтобы пересечь бульвар Распай, а на тротуаре напротив стоял мужчина. Я сразу узнал Верзини. И мне вдруг стало не по себе от встречи с человеком, которого я считал давно умершим.

Возможно, это был дурной сон. Или я обознался. Однако я узнавал массу волос, все таких же густых, только уже не черных, а белых, как снег, и тяжелые черты лица.

Я ждал, он пересек бульвар. Когда он поравнялся со мной на краю тротуара, я повернулся к нему.

«Вы ведь Серж Верзини?»

Он взглянул на меня, это был тот же взгляд, что когда-то, одновременно пронизывающий и жесткий.

«Нет. Вы ошиблись».

Все тот же басовитый голос, показавшийся мне немного хриплым.

Он стоял неподвижно, глядя на меня.

«Правда? Мы знакомы?»

Я не знал, что ему ответить. Надо было назвать ему имена и упомянуть точный год. Но все спуталось у меня в голове. Мне хотелось повернуться и уйти, но я все же сказал ему:

«Да, мы с вами встречались в ночи времен».

Он нахмурился, и взгляд его стал еще жестче.

«Что это значит – в ночи времен?»

Почему-то он сразу занял оборонительную позицию.

«Извините меня… я думал, что вы Серж Верзини».

Я произнес это равнодушным тоном и даже пожал плечами.

Он как будто задумался на несколько секунд. Потом:

«Хотите, мы с вами выпьем вон там?»

И показал на кафе на углу бульвара и улицы Шерш-Миди.

*

Мы сели за столик друг напротив друга, одни в зале, что меня удивило. С некоторых пор кафе и рестораны в Париже переполнены. Перед большинством из них даже выстраивались очереди.

Между нами повисло молчание. Он выглядел смущенным. Мне, вероятно, следовало заговорить первым.

«Вы все еще занимаетесь Кабаре Магии?»

Это был ресторан, где давали по субботам «ужин-спектакль». Следовали друг за другом странные номера, сыгранные в быстром ритме не менее странными исполнителями. Но мы чаще приходили туда на неделе, когда собирались только свои. Это заведение находилось на маленькой улочке, недалеко от Порт-де-Шамперре, где жили балерина и Пьер. Но все это такое далекое прошлое…

Его губы дрогнули в улыбке. И взгляд смягчился. Мне даже кажется, что он смотрел на меня теперь с некоторым сочувствием.

«Кабаре Магии? Нет, мне это ничего не говорит. Но я был знаком в ночи времен, как вы выразились, с неким Сержем Верзини. Может быть, вы встречали меня с ним и перепутали нас».

Нам подали два гренадина. Он отпил большой глоток и медленно поставил стакан на стол.

«Я едва помню этого Верзини. Только имя».

Я всматривался в его лицо. Оно казалось мне менее грубым, чем в то время, когда я знал его. Щеки ввалились, нос стал тоньше, глаза показались мне меньше и глубже сидели в глазницах, лоб был выше под белыми волосами.

«Извините меня, - сказал он, - я вас совершенно не помню.

- Тогда вы, может быть, помните ту, кого мы звали балериной, и ее сына, маленького Пьера?

- Нет, не помню».

Мне показалось, что он уклоняется от вопросов. Я хотел назвать ему еще имена и потеснить его оборону, но ведь прошло почти полвека, и этого было достаточно, чтобы все забыть.

За стеклом проходили группы туристов, ставшие привычными за несколько месяцев, с рюкзаками и чемоданами на колесиках. Большинство были в шортах, футболках и полотняных кепках с козырьком. Никто из них не зашел в кафе, где сидели мы, как будто оно еще принадлежало другому времени, предохранявшему его от этой толпы. По обеим сторонам бульвара они все шли стройными рядами к станции метро «Севр-Бабилон».

Он положил левую руку плашмя на стол, и я заметил на указательном пальце перстень, на печатке которого были выгравированы инициалы СВ, точно такой же носил Верзини, когда я его знал.

Я не выдержал и сказал, указав на перстень:

«Все те же инициалы?

- Решительно, от вас ничего не скроешь».

Он пожал плечами. Потом достал из внутреннего кармана пиджака блокнотик в кожаной обложке и вырвал страницу. Написал на ней что-то вставленным в блокнотик автоматическим карандашом.

«Если хотите со мной увидеться, вот мой адрес, номер мобильного, а также стационарного телефона».

Он протянул мне листок, на котором было написано:

06.580.015.283

Стационарный: Опера 81.60

9, улица Годо-де-Моруа (9-й округ)

«Звоните лучше на стационарный».

На улице нас сразу затолкали туристы. Они шли плотными группами, перегораживая дорогу.

«Может быть, мы когда-нибудь продолжим наш разговор, - сказал он. – Все это так далеко… Но я все-таки постараюсь вспомнить…»

Он успел помахать мне рукой, но его уже затянуло в толпу, и он затерялся в этом войске, своим беспорядочным бегством заполонившем бульвар.

***

Порою в снах приходит свет того времени, каким он был в иные определенные моменты дня.

Балерина приезжала рано утром, в семь сорок пять, на Северный вокзал. Потом метро до площади Клиши. Здание студии Вакер было ветхим. На первом этаже десяток подержанных пианино стояли в беспорядке, как на складе. Наверху что-то вроде буфета с баром и танцевальная студия. Она брала уроки у Бориса Князева¹, русского, которого считали одним из лучших преподавателей… Занималась она вместе с танцовщиками всех мастей: из Оперы и из мюзик-холла, были там Жан-Пьер Боннефу, Марпесса Доун²… и другие, чьи имена я забыл.

Когда занятия были днем, она уходила около семи вечера. Почему студия Вакер ассоциируется у меня с осенними месяцами и самым началом зимы, ранним утром, когда еще темно, и под вечер, когда уже смеркается?

В эти часы было такое чувство, будто вы растворились в городе. Вы шли и были лишь пылинкой в уличной пыли. Вскоре ей стало не нужно садиться в вечерний поезд на Северном вокзале и возвращаться в дальний пригород. Комната, которую она сняла на улице Кусту, была совсем рядом со студией Вакер. Достаточно пройти вдоль фасада лицея Жюль-Ферри и дальше по бульвару до площади Бланш. Даже в начале зимы в воздухе веяло каким-то теплом. А когда холодало, огни бульвара были еще ярче и дружелюбнее. На центральной насыпи перед самым Рождеством устанавливали ярмарочные шатры. И еще балетные термины вспоминаются мне, хотя сегодня я не знаю их точного смысла. Диагональ. Вариация. Дебуле. Партерный экзерсис. Я и сейчас иногда повторяю их про себя или шепотом. Надо еще научиться «ломать локоть», чтобы создать впечатление хрупкости. Да, ломать локоть. Танец, говорил Князев, это дисциплина, позволяющая вам выжить. Однажды вечером он сидел с ней в баре студии Вакер, в полумраке. Они были одни, уроки давно закончились. Он объяснял ей, что эта дисциплина по-настоящему наполняет жизнь смыслом и не дает сорваться. Он сам… Ее удивили его признания, обычно он был так сдержан и по-военному строг. Знаешь ли ты, почему русские блистали в этой дисциплине больше других? Потому что многим из них приходилось бороться с внутренним хаосом, с душевной смутой и нападавшей время от времени хандрой. И он смеялся, потому что она слушала его, раскрыв рот. «Ты моя любимая ученица, и не надо бояться страдать и кровоточить в пуантах. Понимаешь?» Впервые он по-настоящему говорил с ней. На уроках она так мало верила в себя, что ей и в голову не могло прийти, что он обратит на нее особое внимание. И правда, она часто занималась с балеринами и танцовщиками старше и опытнее ее. А в этот вечер он сказал ей, что она его «любимая ученица». И даже добавил, имея в виду одну из своих бывших учениц: «Если будешь продолжать в том же духе, станешь так же хороша, как Шовире³…»

Они расстались у выхода из студии Вакер, и она стояла неподвижно, провожая его взглядом, пока он не скрылся в конце бульвара Батиньоль, в своей старой куртке на меху и надвинутом до бровей берете. Она видела его со спины, и ей казалось, что Князев невесом и ноги его едва касаются земли. Вот это и есть танец, говорил он обычно своим ученикам. Столько труда, чтобы создать иллюзию, будто взлетаешь без усилий на несколько метров над землей. Она шла под деревьями по насыпи и чувствовала сильное возбуждение, повторяя про себя слова, которые он ей сказал: «Ты моя любимая ученица». Поднимаясь в свою комнату, она даже не чувствовала под собой ступенек лестницы.

***

Я так никогда и не узнал, каким образом она познакомилась с Овином. Она говорила мне, что это друг детства, с того времени, когда она жила в Сен-Ле-ла-Форе. В первый раз я увидел Овина в тот вечер, когда мы втроем встречали маленького Пьера на Аустерлицком вокзале.

До тех пор я не знал, что у нее есть сын. Мы пришли заранее, почти за полчаса. Пьер ехал один, и она боялась, что он потеряется. Мы сели на скамейку в зале ожидания, поближе к пути, на который прибывал поезд.

Она мало что объяснила мне насчет своего сына. Пьеру было семь лет, и она оставила его своим родителям. Ничего не было сказано об отце ребенка. Овин наверняка знал больше.

Когда поезд въехал на вокзал, мы уже стояли у выхода на перрон. Она с тревогой всматривалась в поток пассажиров, не различая Пьера среди всех этих людей, тесно прижатых друг к другу. Через некоторое время поток иссяк, оставались только отдельные пассажиры. Мы пошли по перрону в обратную сторону. Овин первым увидел, как он выходит из хвостового вагона, как будто до сих пор он боялся потеряться в толпе.

Мне показалось, что она робела перед своим сыном. Он тоже явно отнесся к ней довольно сдержанно. Они стояли лицом к лицу, как будто наблюдая друг за другом, потом она наклонилась к нему и неловко поцеловала. Мне стало интересно, сколько же времени она его не видела. Ответа на этот вопрос я от нее так и не получил. С ней часто все вот так оставалось неясным. На отвороте пальто Пьера я заметил нашивку, на которой было написано только его имя, такие были у детей, которых эвакуировали поездом во время войны. Овин нес его чемодан, маленький чемоданчик из жести. На стоянке такси народу было немного. Она села с Овином и Пьером на заднее сиденье, а я впереди.

Пьер смотрел в окно. Знал ли он Париж? Если он приехал впервые, то наверняка должен был сохранить в памяти этот путь через город. Но вспомнит ли он тех, кто ехал с ним? Мы выехали на площадь Конкорд, и я повернулся к нему. Все эти горящие фонари его явно впечатляли. Она тоже сидела молча. Разлука, должно быть, была долгой, потому что ей нечего было ему сказать.

Такси остановилось перед кирпичными домами на площади Порт-де-Шамперре. Она поселилась здесь совсем недавно, поэтому и забрала Пьера в Париж.

«Надеюсь, комната тебе понравится».

Он не отвечал. Задрав голову, смотрел на фасады домов.

***

Этот период был самым смутным в моей жизни. Я был ничем. День за днем мне казалось, что я парю по улицам, я не мог отличить себя от этих тротуаров и огней и становился невидимым. А ведь у меня был перед глазами пример человека, занимающегося трудным искусством, «очень, очень трудным», как повторял Князев со своим русским акцентом, таким легким, что мне он казался английским или венским. И я уверен, что пример балерины, хоть я сам этого ясно не сознавал, побудил меня мало-помалу изменить свое поведение и вырваться из этого тумана, этого небытия, в котором я жил.

Незадолго до знакомства с ней я искал комнату и, помнится, зашел в агентство недвижимости на площади Мадлен, заметив вывеску. Было половина восьмого вечера, и открывший мне человек сказал, что клиентов уже не принимают, слишком поздно.

Он все-таки провел меня через пустые комнаты в свой кабинет. Спросил, сколько я могу позволить себе платить за комнату. Триста франков. «Это немного», - сказал он, задумчиво посасывая кончик шариковой ручки. Он выказал так мало энтузиазма, что я уже готов был откланяться, когда он добавил: «У меня, возможно, есть кое-что для вас». И назвал человека, который сдавал комнаты в этом квартале. «Я дам вам его номер телефона. Позвоните ему и сошлитесь на меня».

Я позвонил поименованному Сержу Верзини, и он назначил мне встречу перед домом на одной из улиц близ площади Мадлен. Комната в мансарде оказалась крошечной, в самом конце длинного коридора, куда выходило много дверей, каждая с номером на маленькой эмалевой табличке. Моя была под номером 23. Потом он повел меня в бар на улице Годо-де-Моруа, чтобы «подписать контракт», а хозяином этого бара, отделанного светлым деревом, был он сам. Когда он показывал мне комнату, я ломал голову, какая же у него профессия. Но тут, когда мы сидели друг против друга в кожаных креслах, мне подумалось, что его черные волосы, зачесанные назад, довольно грубые черты лица и элегантная одежда очень подходят к окружающей обстановке.

Он объяснил мне, что является владельцем всех комнат в коридоре, когда-то в этих комнатах жила прислуга этого дома. Но прислуги давно уже ни у кого не было.

«Вы студент? – спросил он меня.

- Нет. Я пишу слова к песням».

Сам он некоторое время держал кабаре, где артисты исполняли песенные номера. Сегодня ему принадлежало более скромное заведение в семнадцатом округе под названием Кабаре Магии. Вечером по субботам там давали «ужин-спектакль». Но в другие дни его завсегдатаями были танцовщица классического балета и компания ее друзей.

«Приходите как-нибудь. Вы наверняка встретите коллег».

Почему он был так любезен со мной? Может быть, просто любил молодежь… Никаких клиентов вокруг нас не было в тот день. Пустой час? Или больше никто не ходил в это заведение, и он, Серж Верзини, целыми днями сидел один в своем кожаном кресле.

«Если у вас будет какая бы то ни было проблема в вашей комнате, позвоните мне».

Он не дал мне подписать контракт аренды. Просто написал свой адрес или, вернее, адрес бара, чтобы я посылал ему в начале каждого месяца чек на триста франков.

***

Через некоторое время я встретил его около девяти часов вечера, когда выходил из дома, где была моя комната, на улице Шово-Лагард.

«Ну как, вы довольны вашей комнатой?»

Я постеснялся ему сказать, что радиатор не греет. А зима была на носу.

«Вы свободны сегодня вечером? Едем в Кабаре Магии».

Я искал предлог, чтобы отказаться и откланяться. Но он, не спрашивая моего мнения, открыл правую дверцу своей машины и сделал мне знак сесть. Он молчал всю дорогу, показавшуюся мне очень долгой. Наконец он свернул на узкую улочку перед самым бульваром Перер.

«Вот… Мы приехали…»

Зал ресторана, слабо освещенный маленькими лампами на столиках. Барная стойка у входа. Эстрада в глубине, которая могла служить сценой. Кресла у стены рядом с баром. Верзини повел меня к столику, за которым сидели двое молодых людей.

Он знаком пригласил меня сесть за столик и сам сел рядом со мной. Этих двоих он, кажется, хорошо знал.

«Мой друг, он работает с песнями, - представил он меня девушке.

- Вот как? С песнями?»

И мне кажется, что она смотрела на меня с насмешливой улыбкой.

«А она знаете кто? Великая балерина», - сказал мне Верзини.

Потом он встал, оставив меня с ними одного, и подошел к двум мужчинам, сидевшим в креслах у бара. У меня сохранились только обрывочные воспоминания об этом вечере, он протекал как бы скачками и все в более быстром темпе. Кто сидел за столиком балерины в тот вечер? Это не мог быть Овин, с ним я познакомился позже, ни Жан-Пьер Боннефу, который учился с ней у Князева в студии Вакер. Вот мы выходим из ресторана, и человек, который был с ней и чье лицо стерлось из моей памяти навсегда, расстается с нами на улице. Я один с ней. Она говорит мне, что ей надо пройтись, она живет недалеко отсюда. Я предлагаю проводить ее.

Мы идем по бульвару Перер, потом по авеню Вилье. Воздух теплый, почти как летом, а ведь мне кажется, это было в ноябре. И я уверен, что деревья еще не сбросили листья.

***

Такие прогулки, как эта, бывали часто. Она выходила из студии Вакер, и ей надо было, говорила она мне, обязательно пройтись. Я ждал конца занятий, сидя в дальнем углу студии, чтобы никого не смущать, в нише окна, выходившего на улицу Дуэ.

Она представила меня Князеву как «автора песен», и он сказал с подозрительным видом: «И что? Вы, чего доброго, научите ее петь?» Потом он привык к моему присутствию. Вечером мы шли пешком из студии Вакер до квартиры на Порт-де-Шамперре. Иногда Князев выходил из студии одновременно с нами и шел той же дорогой по бульвару Батиньоль. Мы молчали. Расставались с ним на перекрестке Вилье, и мне думалось, что он еще долго будет идти куда глаза глядят.

«Вы живете поблизости? – как-то спросил я его.

- О нет! Очень далеко… очень далеко отсюда», - ответил он грустно.

Мы оставляли его одного, и нас мучила совесть.

***

Прошлой ночью я попытался набросать список людей, составлявших ее маленький круг. Прежде всего балерины и танцовщики из студии Вакер, чьи имена сохранились у меня в памяти: Жан-Пьер Боннефу, Феликс Бласка, Марпесса Доун, Леберше, Жаннетта Лоре, Мишель Панаев, Николь Жад⁴…

Мы встречались в буфете студии, а после занятий в «Басто», на бульваре возле Гомон-Паласа.

Иногда они приходили в квартиру на Порт-де-Шамперре. И еще другие бывали в квартире чаще. Овин, конечно, и Юра, я помню только его имя. Он фотографировал балеты и писал тексты о них в программках и в специализированном журнале. С ним часто приходил некий Лионель Рок, бывший ученик школы танцев Шатле и импресарио. Высокий, атлетически сложенный брюнет Тиуль входил в команду Зимнего Цирка. И Пегги Саж. Она работала в институте красоты, а раньше была балериной. И еще несколько лиц и силуэтов, которым я не могу дать имен.

А что же делал там Серж Верзини? Овин однажды, когда мы были с ним одни, дал понять, что они с балериной знают Верзини, потому что тот был связан с отцом маленького Пьера. Все это было давно в Сен-Ле-ла-Форе. Он понимал, что я хочу узнать больше, но пожал плечами и промолчал. Я тоже. Не в моем характере было настаивать. В конце концов, балерина во время наших долгих прогулок рано или поздно непременно разоткровенничается.

Я заметил любопытную деталь, касающуюся клиентуры Кабаре Магии. Был кружок балерины, я уже назвал несколько имен. А когда приходил Верзини, вокруг него образовался другой «кружок», не имеющий ничего общего с друзьями балерины, и в этом кружке говорили вполголоса, как будто хотели, чтобы никто не слышал их разговоров. Кабаре Магии, похоже, было их сборным пунктом. Кружок составляли мужчины, большинство возраста Верзини и так же элегантно одетые, что было немного подозрительно. Иногда две-три женщины в меховых манто. И еще один заводила, который чем-то мне не нравился, с жесткими чертами лица и короткими волосами, он ходил от столика к столику и говорил громким голосом. Он, кажется, был компаньоном Верзини и организатором субботних «ужинов-спектаклей». Его имя вдруг всплыло в памяти, сам не знаю, почему: Олаф Барру.

***

Много позже случайности, какие бывают в жизни, позволили мне узнать больше подробностей о Верзини и других клиентах Кабаре Магии, и даже об отце маленького Пьера. К этому я, быть может, вернусь в свое время. Пока же я хочу не заплутать на запутанных дорогах, но следовать по прямому пути, чтобы видеть яснее. Надо идти, считая шаги, чтобы справиться с хаосом и ловушками памяти.

Так, я помню большой зал в подвале кинотеатра «Рекс», где она репетировала с другими танцовщиками под началом бывшего члена компании маркиза де Куэваса. Балет назывался «Поезд Роз», это был один из ее любимых. Сколько усилий, чтобы быть легче, сколько труда, чтобы «ломать локоть», как говорил Князев, сделать руки текучими и невесомыми, почти нематериальными… Быть может, она вскоре воспарит, сквозь стены и потолок вылетит на чистый воздух, на бульвар.

Репетиции в подвале «Рекса» продолжались дней десять. И каждый вечер мы пешком возвращались к Порт-де-Шамперре. Идти было гораздо дольше, чем от студии Вакер.

Поначалу мне было трудно поспевать за ней, но потом я привык к ее темпу. И мало-помалу рассеивалось это чувство пустоты и стоячей воды в глубинах, накатывавшее в некоторые моменты дня. Она как будто вела меня за собой и помогала выбраться на поверхность.

***

Еще один путь по Парижу, который мы прошли вместе, был длиннее, чем от кинотеатра «Рекс» до Порт-де-Шамперре. Я тщетно искал три десятка лет имя того турка, большого любителя балета, который каждый год устраивал праздник для французских и иностранных балерин и танцовщиков; это было в какой-то маленькой квартирке, но я так никогда и не узнал, находилась ли она на берегу озера Виллет или у Уркского канала. И никто до сих пор не смог мне этого сказать, так что я остаюсь последним свидетелем.

В двух смежных комнатах, при свете свечей, как на дне рождения, теснились гости, и иных я узнавал в лицо: Нуреев, Марго Фонтейн, Бабиле⁵, Боннефу, Иветт Шовире, Хорхе Донн, Бежар, Соня Петрова⁶, об этой девушке Князев сказал нам, что она француженка, но выбрала, чтобы танцевать в Опере, русское имя. У стен стояли диваны, на которые они садились по очереди. Хозяин дома, маленький полный брюнет с черными усами и в черном костюме, переходил от группы к группе, молча и с неизменной улыбкой. Я всегда стоял близко к окну и невольно смотрел на пейзаж за стеклом: это искусственное озеро или канал, низкие домики на берегах, ангары, к которым были пришвартованы баржи.

Выходя из дома около часа ночи, мы еще слышали гул разговоров наверху, в квартире. Вокруг нас, на берегу озера или канала, стояла тишина. Набережные были залиты белым светом. Бывает, во сне вы идете по кварталу Парижа, который кажется таким далеким, что, проснувшись, вам трудно расположить его на плане. И вы понимаете, что этот квартал из другого города – Рима, Лондона, Вены, Антверпена, - и что на одну ночь он встроился в Париж, где-то рядом с Булонским лесом или парком Монсури. Или еще где-нибудь.

Один я бы заблудился. Но я доверял ей. Она меня вела.

***

Можно лезть вон из кожи и считать себя неуязвимым, но от призраков не всегда удается уйти.

В первый раз, когда ее посетило это привидение, она еще жила в комнате на улице Кусту. В то утро уроки танца начинались немного позже обычного, в десять часов. Она шла по насыпи бульвара и узнала его, когда они еще были на изрядном расстоянии друг от друга. Она хотела было, чтобы избежать его, перейти на тротуар у лицея Жюль-Ферри, но продолжала идти прямо. Поравнявшись с ним, она почувствовала головокружение и посмотрела ему прямо в глаза.

Его взгляд был лишен всякого выражения. Она обернулась и увидела, как он удаляется мерным шагом, словно ничего не произошло.

Но через несколько дней, уже после полудня, она шла той же дорогой к студии Вакер. Он сидел один на террасе «Басто», прямо за окном. У нее снова закружилась голова.

Она стояла неподвижно на тротуаре и смотрела на него. Встретила его взгляд, тот же, что в первый раз, отсутствующий взгляд. Механическим движением он отвернулся, чтобы посмотреть на вход в кафе или на часы на стене. Возможно, он кого-то ждал. Она не видела его целую вечность, и тогда у нее была другая прическа. Возможно, он ее не узнал.

Она вздохнула с облегчением, войдя в студию Вакер, как будто пересекла границу нейтральной страны. Здесь ей ничего не грозило. Она постояла немного в полумраке первого этажа, среди десятков пианино, расставленных в беспорядке. Князев ждал ее у дверей студии.

«Ты такая бледная… Что-нибудь случилось?»

Один лишь звук его голоса ее успокаивал. И выполняя обычные упражнения, она вновь обретала душевное равновесие. Тот, кого она видела на террасе кафе, был просто двойником. И совершенно безобидным, если судить по его потухшему взгляду.

***

Но наткнувшись на него в третий раз, она потеряла хладнокровие. Это было в двух шагах от ее дома. Он стоял неподвижно на противоположном тротуаре, перед большим гаражом. Она пошла дальше, чтобы он не увидел, как она входит в дом. Свернула на улицу Аббатис. Он не шел за ней. Стемнело. Она решила переждать немного в церкви поодаль, которую называли Сен-Жан-де-Брик.

Она села в глубине нефа. Мало-помалу она успокаивалась и чувствовала себя так же, как в студии Вакер, когда выполняла упражнения: снова хозяйкой своего тела. Чего ей было бояться? Она встала, вышла из церкви и пошла в обратную сторону. Шла так быстро, что ей казалось, будто ноги ее не касаются земли. И снова она увидела его, неподвижного, перед гаражом, точно мумия, которую так и забыли стоя, в открытом саркофаге. Она толкнула дверь подъезда, ожидая, что он последует за ней на лестницу. Но нет.

Она посмотрела в окно своей комнаты. Внизу все маячила та же тень, то же черное пятно, выделявшееся на белой стене гаража.

*

Назавтра она вышла из студии Вакер, и он опять стоял на противоположном тротуаре. Он направился к ней со странной улыбкой.

«Ты меня узнаешь…?»

Не отвечая, она сделала шаг вперед, но он загородил ей дорогу.

«Сен-Ле-ла-Форе… Давненько это было, а? Ты меня узнаешь?»

Она забыла, как его зовут. Куда девался призрачный вид предыдущих дней, потухший взгляд? Казалось, он проснулся и притворился живым в последний раз, прежде чем исчезнуть навсегда. Он взял ее за плечи, чтобы удержать, и от липкого прикосновения ее затошнило. Прошло восемь лет, как же он узнал, что она живет в этом квартале? Кто дал ему ее адрес и адрес студии Вакер? Она вырвалась, нанеся ему резкий и сильный удар локтем, которого он не ожидал, и оставила его позади. Она уже шла по насыпи бульвара.

Сен-Ле-ла-Форе… Это название было, казалось, из другой жизни. Она спросит Овина, как звали это пугало, которое внезапно появилось вновь. Может быть, просто по досадной случайности он где-то встретил ее, а она и не заметила, и последовал за ней до квартала уже давно. Овин наверняка помнил тот период в Сен-Ле-ла-Форе. Ее же танец заставил все забыть.

***

Но она ни о чем не спросила Овина. Она в конце концов подумала, что это был дурной сон, такие сны еще помнятся назавтра и даже в следующие дни, так хорошо помнятся, что смешиваются с вашей жизнью наяву, и вы уже не можете отличить сон от действительности. Она только надеялась, что этот сон не повторится. Лучше всего было переехать в другое место.

*

Я несколько раз замечал, выходя из студии Вакер и на бульваре напротив «Басто», что она оглядывается или смотрит налево и направо, словно хочет убедиться, что никто за ней не идет. Я спросил ее, почему она выглядит встревоженной. Она ответила мне ироничным тоном, что боится увидеть «призраков прошлого». Что же это за призраки? Она послала мне слабую улыбку. Может быть, в тот день ей нужно было кому-то довериться. Все это уходило корнями в ее детство и отрочество в Сен-Ле-ла-Форе. Там одна женщина давала ей уроки танца, когда она была ребенком и до четырнадцати лет. Она же посоветовала ей поступить в Париже в студию Вакер и написала рекомендательное письмо Борису Князеву. Так начались поездки на поезде из Сен-Ле-ла-Форе на Северный вокзал утром, а вечером с Северного вокзала в Сен-Ле-ла-Форе. С отцом маленького Пьера она познакомилась в Сен-Ле-ла-Форе. Он был другом Сержа Верзини. У того был дом в деревне. Они даже жили какое-то время в этом доме. А что же отец маленького Пьера? Она не знала, что с ним сталось. Да и не задавалась больше этим вопросом. И Верзини тоже этого не знал. В его деревенский дом приходили порой «подозрительные» люди. Отец маленького Пьера тоже был таким. Но Верзини славный человек, он помог ей, когда она захотела жить в Париже.

Она излагала эти подробности обрывочно, в беспорядке, как будто у нее были провалы в памяти. Например, не сказала ни слова о своих родителях, да и о многом другом. Я догадывался, что задавать ей вопросы бесполезно. Она не ответит. Это прошлое казалось таким далеким, что от него остались лишь обломки, плывущие по течению. Она говорила теперь о балете Баланчина «Сомнамбула», который репетировала уже две недели для компании Феликса Бласка. В сущности, прошлая жизнь ее больше не интересовала, и она сбросила ее как мертвую кожу. И это благодаря танцу. Князев был прав, когда говорил, что танец – это дисциплина, позволяющая вам выжить.

***

Внезапно имя «призрака», которого она встретила трижды, всплыло в ее памяти: Андре Бариз. У него был брат, до того на него похожий, что она принимала их за близнецов, но как его звали, она забыла. Все так и говорили «братья Бариз». И эти два слова были окутаны для нее запахом болота.

Но главное, эти имена были связаны с ее поездками туда и обратно с четырнадцати лет, с поездом между Сен-Ле-ла-Форе и Северным вокзалом, а вечером между Северным вокзалом и Сен-Ле-ла-Форе. Она часто оказывалась в поезде, отъезжавшем в половине восьмого утра, с братьями Бариз, а на обратном пути, в вечернем семичасовом поезде, с одним Андре Баризом.

Щекастые лица, маленькие жесткие рты. Их глаза всегда смотрели на вас мрачно. Грубые руки и, по контрасту, изысканная речь, очень тщательный подбор слов. И оба носили на мизинцах одинаковые перстни.

Разминуться с ними было трудно. Если она внезапно переходила в другой вагон, убегая от них, на остановке в Сен-При или в Энгиене, они шли за ней. И даже если она пересаживалась в другой поезд в Эрмоне, чтобы выйти на вокзале Сен-Лазар.

Возвращения в Сен-Ле-ла-Форе вечером были особенно тягостны. Андре Бариз садился рядом. Если она пересаживалась, он следовал за ней. После Эрмона вагоны были полупусты, и она никак не могла от него избавиться. Он так и лип к ней. Он говорил все более вычурным языком, делясь с ней своими планами. Он работал в какой-то конторе, но скоро его пригласят на съемки фильма ассистентом режиссера на студии Булонь. Она снова вставала и убегала в тамбур вагона. Он шел за ней и прижимал ее к двери. Она вырывалась, но он давил на нее все сильнее, так сильно, что она задыхалась. Редкие пассажиры смотрели равнодушно. Они, наверно, думали, что это игра, потому что Бариз время от времени откидывался назад и громко смеялся.

Выйдя из поезда на перрон станции Сен-Ле-ла-Форе, она пускалась бежать. И скоро оставляла его позади. Он пыхтел за ее спиной. В конце концов отступался. Она бежала, чувствуя себя все более легкой, и этой легкостью, этим ощущением, что ее теперь не догнать, она была обязана урокам танца.

Но по утрам, наткнувшись на братьев Бариз в зале ожидания вокзала Сен-Ле-ла-Форе, она хотела покончить с этим раз и навсегда. Одна только мысль, что скоро она будет в Париже, в студии Вакер, ее успокаивала.

Вечером на Северном вокзале она снова падала духом при виде Андре Бариза. Теперь до Сен-Ле-ла-Форе придется терпеть этого типа и его запах болота.

***

Это было однажды вечером, на выходе из зала Плейель, когда она танцевала «Сомнамбулу», балет Баланчина. На спектакль пришла одна женщина, некая Паула Юберсен, она познакомила меня с ней на празднике, который каждый год устраивал турок в своей маленькой квартире у озера Виллет или Уркского канала.

Я не помню точно, как пишется имя. Паула? Пола? Кажется, скорее Пола. Много позже я узнал, что она была дочерью композитора, автора оперетт, которому пришлось перед войной покинуть Вену и уехать в Америку. Ей было лет тридцать пять, и она жила в Париже, расставшись с американским мужем. Как и тот турок с озера Виллет или Уркского канала, она очень любила балетную среду. У нее даже была репутация мецената, потому что она ссужала деньгами молодые компании.

Но тогда я жил одним днем, не задаваясь вопросами о тех, с кем свел меня случай. Я плыл по течению. Даже не пытаясь барахтаться. Вчера вечером, в час, который называют «между волком и собакой», я был один и не мог отвести глаз от освещенного окна на фасаде многоэтажного дома. Я представлял себе, что кто-то ждет меня там, за стеклом, чтобы ответить наконец на вопросы, которыми я задаюсь сегодня о том периоде моей жизни, вопросы, так долго остающиеся без ответа.

Мы вышли из зала Плейель, и Пола Юберсен повела нас к своей машине. Она говорила ей, что нашла ее очень трогательной в «Сомнамбуле», этот балет она видела несколько лет назад с Марией Толчиф⁷ в той же роли. Да, она нашла ее такой же трогательной, как Мария Толчиф. Мы сели в машину, балерина впереди, а я на заднее сиденье. Пола Юберсен хотела отвезти нас поужинать недалеко от своего дома, на одном из больших проспектов, что расходятся от площади Этуаль.

Это место никто бы не заметил в том пустынном квартале. Входили через простую дверь без вывески, как будто это было подпольное заведение. По контрасту с темнотой на улице от яркого света в маленьком зале щурились глаза. Барная стойка из красного дерева. Несколько накрытых столиков вдоль плотного занавеса, который, очевидно, задернули, чтобы свет не просачивался наружу. В этот поздний час мы были единственными клиентами.

Пола Юберсен явно была здесь завсегдатаем, потому что мужчина, надо полагать, хозяин, которого она называла по имени, сразу принес ей бутылку виски и стакан. И Балерину это, кажется, ничуть не удивило. Она, видимо, давно знала привычки Полы Юберсен.

Почему этот вечер так надолго запечатлелся в моей памяти? Поначалу у меня было странное чувство, я не находил никаких ориентиров. Место, где мы были, казалось мне отрезанным от мира с этим задернутым занавесом, за которым большой пустынный проспект спускался к Сене. Если бы я расстался с балериной и Полой Юберсен и оказался снаружи, на тротуаре проспекта, вряд ли бы это чувство меня покинуло. Я шел бы напрямик, не узнавая города вокруг, и искал, чтобы успокоить себя, ближайшую станцию метро, но в этот час решетки станций были давно закрыты. У кого же спросить дорогу? Балерина и Пола Юберсен говорили между собой, игнорируя мое присутствие. Пола Юберсен регулярно подливала грациозным жестом виски в свой стакан и пила маленькими глотками, но крепкий напиток, казалось, совсем на нее не действовал. Я старался слушать их как можно внимательнее, думая, что слова их разговора стали моими единственными ориентирами: Мария Толчиф… Бабиле… Розелла Хайтауэр… Микаэль Денар⁸… Бежар… Тебе самое место в этой компании… Ты была так хороша в «Поезде Роз»…

Пола Юберсен повернулась ко мне и спросила очень ласковым голосом:

«А вы, вас интересует балет?»

Я вздрогнул. До сих пор она почти не обращала на меня внимания.

«Да, интересует».

Я искал слова. Я был так удивлен, что она со мной заговорила… А мне всегда было трудно отвечать на вопросы.

Балерина пришла мне на помощь.

«Он его интересует, потому что, по его мнению, это дисциплина. Дисциплина, позволяющая вам выжить, как твердит Князев».

Пола Юберсен не сводила глаз с меня. Было видно, что слова балерины ее поразили.

«Вам нужна дисциплина?»

Она как будто действительно хотела узнать подробности.

«Да, к сожалению.

- Почему к сожалению?

- Потому что пока я не могу ее найти».

Она смотрела серьезно. Казалось, она принимает это близко к сердцу.

«Но рано или поздно вы найдете какую-нибудь дисциплину…

- Не беспокойтесь за меня, всему свое время, всему свое время…»

И я вымученно улыбнулся и слегка пожал плечами, потому что разговор принимал слишком уж серьезный оборот.

*

Мы вышли на улицу и пошли вниз по проспекту. Она предложила нам «выпить по последней» у нее дома, и это выражение заставило меня улыбнуться. Ни балерина, ни я ничего не пили.

Мне было спокойнее в их компании. Час ночи или даже два часа утра. Не важно, что решетки метро закрыты, проспект пуст, а окна домов темны, и кажется, что в них никто не живет. И так тихо вокруг нас.

Мы свернули на узкую улочку. Она открыла дверь подъезда и пропустила нас вперед. В темноте зашарила по стене в поисках выключателя. Вызывать лифт не было необходимости. Квартира на втором этаже. Прихожая. Довольно просторная комната окнами на улицу. В ней царил беспорядок. Африканская маска валялась на полу между двумя окнами. Статуэтки Шивы и Ганеши стояли на каминной полке и на низком столике у большого дивана, накрытого кашемировыми шалями. Картины, составленные вместе как для переезда, оставили следы на стене.

Мы с балериной сели на большой диван. Она пришла с подносом и поставила его на низкий столик среди статуэток. Наполнила три стакана чем-то крепким из бутылки, названия на которой я прочесть не смог. Я пригубил. Действительно очень крепко. Пола Юберсен отпила большой глоток. Балерина же ни капли. И мне вдруг вспомнилась фраза, которую, по ее словам, Князев повторял своим ученикам: «Артистам балета не нужен алкоголь, потому что танец сильнее любого алкоголя».

Не знаю, сколько времени мы оставались там. Она поставила пластинку с индусской музыкой, от ее нежного звучания и пауз у меня щемило сердце. И лица балерины и Полы Юберсен говорили в эти минуты, что они чувствуют то же самое.

«Здесь холодно, вы не находите? – спросила нас Пола Юберсен.

- Да, немного холодно, - сказала балерина.

- Отопление отключили еще вчера. Нам будет лучше в моей спальне».

Она повела нас по коридору. Балерина взяла меня за руку, словно увлекая на дорогу, ей самой уже знакомую.

Спальня оказалась такого же размера, как гостиная, но в ней было только одно окно за красными занавесками. Маленькая лампа стояла на краю ночного столика, заваленного книгами. Хозяйка легла поближе к ночному столику и пригласила нас последовать ее примеру. Балерина оказалась между Полой Юберсен и мной. Кровать была узкой. Пола Юберсен погасила лампу и придвинулась к нам. Осталась только полоска света, проникавшая из коридора в приоткрытую дверь.

***

На следующий день после того, как это привидение ждало ее у студии Вакер и она избавилась от него, толкнув локтем, она позвонила Верзини. Можно ли с ним увидеться поскорее? Он сказал, чтобы она приходила к нему в бар на улице Годо-де-Моруа.

Он был там совсем один, сидел за столиком. Он не снял пальто, а на ногах у него были теплые сапоги. Ночью шел снег. Когда она вошла, он встал, чтобы зажечь светильники над баром.

Она стояла перед ним в замешательстве.

«Садись. Хочешь кофе?»

Он включил кофеварку и поставил на стол две чашки. Посмотрел на нее, улыбаясь.

«Чем обязан столь раннему визиту?»

Но она молчала. Он взял ее за руку.

«Случилось что-нибудь?»

Наконец она решилась. Заговорила торопливо: «Один человек меня преследует. Один человек, которого я знала давно в Сен-Ле-ла-Форе… Андре Бариз… Это были два брата… братья Бариз…»

Он нахмурился. Она с замиранием сердца ждала его ответа.

«Бариз… Ну да… Эта семья жила на улице Эрмитаж… возле моего дома… У родителей было маленькое шелкоткацкое предприятие в Париже. Могу даже сказать тебе адрес: улица Оливье-Метра… Вот видишь, у меня хорошая память…»

Ну вот, этот Андре Бариз знал ее адрес и адрес студии Вакер. Восемь лет назад оба брата постоянно преследовали ее в поездах, когда она ездила в Париж на уроки танца, и вечерами на обратном пути с Северного вокзала в Сен-Ле-ла-Форе. И после всех этих лет вчера на улице Андре Бариз загородил ей дорогу, и только крепко саданув его локтем в живот, она от него избавилась.

Верзини, казалось, ушел в свои мысли.

«Мы его обезвредим навсегда, этого парня…»

Скрестив руки на столе, он наклонился к ней и сказал вполголоса, как будто кто-то мог его услышать: «Не беспокойся. Прежде всего тебе надо переехать».

Именно об этом она и хотела его попросить.

«У меня есть пустая квартира на Порт-де-Шамперре. Ты можешь поселиться там, если хочешь».

Для нее это было как гора с плеч.

«Просто скажи мне расписание твоих уроков танца в студии Вакер. Я попрошу кого-нибудь понаблюдать в округе. Ты успокоилась?»

Он говорил с ней как с маленьким ребенком.

«Так ты саданула его локтем? В следующий раз я сам им займусь, и, боюсь, ему будет больнее. Если вообще останется жив».

И он вдруг расхохотался. Он провожал ее взглядом, пока она уходила по улице в сторону Больших бульваров. Она шла по островкам снега и гололеда легким шагом – как балерина, подумалось ему, - любая другая поскользнулась бы и тяжело упала. Какая занятная девушка… Она совсем не изменилась с детства, когда он знал ее с ее отцом и много позже с отцом маленького Пьера.

Однажды они с отцом были в его доме в Сен-Ле-ла-Форе. Он наблюдал за обоими, и у него появилось предчувствие, что недостатки отца, как по взмаху волшебной палочки, превратятся у этой девчушки в достоинства. Похоже, будущее подтвердило его правоту.

***

Ей надо было дождаться шести часов вечера, чтобы Верзини показал ей квартиру на Порт-де-Шамперре и дал ключи. Она пропустила урок танца, а каждый раз, когда она не могла посвятить себя этой дисциплине под началом Князева, у нее возникало странное чувство пустоты. По словам Князева, надо было сначала изнурить тело, чтобы достичь легкости и плавности движений ног и рук. И слово «изнурить», которое он произносил на русский манер, она не сразу поняла. Однажды, когда они были одни, он объяснил ей его смысл: да, надо неустанными упражнениями «развязать узлы», а это больно, но, когда они «развязаны», вы испытываете облегчение, освобождаясь от законов тяготения, ваше тело, как будто в снах, парит в невесомости или в пустоте.

Она шла куда глаза глядят. Она привыкла много ходить и часто совершала долгие прогулки даже после уроков танца. Решительно, Князев был прав: тело надо изнурять.

Но ходьбы ей в это утро было недостаточно. Тогда она попыталась отвлечься, думать о другом, о Верзини, который снова оказал ей услугу, как делал это уже несколько лет. Быть может, в память об отце маленького Пьера? Но они никогда о нем не говорили, и Верзини не знал, что с ним сталось. Она однажды задала ему вопрос. «Он был отпетый малый», - просто сказал Верзиини. Ей помнился дом Верзини в Сен-Ле-ла-Форе, на улице Эрмитаж, где она жила с отцом маленького Пьера. Там часто бывала женщина, которую все называли «мадам Жуан», ровесница Верзини. Она всегда была очень мила и поддерживала ее, когда она начала брать уроки танца.

Однажды она случайно подслушала разговор между Верзини и отцом маленького Пьера. Они говорили о мадам Жуан. У нее, говорил Верзини, была очень бурная жизнь, ведь ее первый муж, а потом деверь были убиты. Сведение счетов. И Верзини, чтобы оказать услугу мадам Жуан, купил ей дом в Сен-Ле-ла-Форе на улице Эрмитаж, раньше принадлежавший ее первому мужу. Такие подробности более или менее сохранились у нее в памяти.

Она прожила с отцом маленького Пьера несколько месяцев. Он часто отсутствовал, а потом просто исчез. Он мало значил для нее.

С тех пор как она начала брать уроки танца, первые годы ее жизни стерлись, как дурной черновик. Ей казалось, что она родилась во второй раз. Или, вернее, именно тогда по-настоящему родилась.

Было десять часов утра, и снова шел снег. Легкие снежинки, почти капли дождя. Ей было холодно, и все тело ломило. Надо «развязать узлы», как говорил Князев. И она решила пойти к Поле Юберсен. Та одна могла принести ей облегчение. Она ложилась на кровать, Пола Юберсен ласкала ее, и ее пальцы останавливались в нужных местах с точностью акупунктуры. Губы касались ее губ, ее тела, еще нежнее, чем пальцы. Мало-помалу узлы развязывались, даже без боли, которую она испытывала в начале занятий танцем. Ей случалось пропускать уроки, и она оказывалась с ней на этой кровати. И тогда она плыла по течению, закрыв глаза.

Она села в метро и дважды делала пересадку. Ждать поездов приходилось долго, и ей было трудно успокоить своей нетерпение. Она знала, что в этот час Пола Юберсен будет дома. Да она и дала ей ключ от своей квартиры, на случай, если ей вздумается прийти без предупреждения.

Она вышла на станции «Георг V» и пошла по проспекту, нервничая все сильнее. Вошла в дом в начале улицы Кантен-Бошар. Пола Юберсен вставала очень поздно и, возможно, еще не проснулась. Она пересекла прихожую и, когда вошла в гостиную, заметила на большим диване мужское пальто. Пола Юберсен наверняка была не одна в своей спальне, и ей не хотелось застать ее врасплох. Эта квартира производила впечатление тесной: прихожая, гостиная окнами на улицу и длинный коридор, ведущий в спальню. Но через маленькую дверцу, сливавшуюся со стеной с другой стороны, можно было попасть в анфиладу комнат вдоль еще одного коридора; большинство этих комнат были пусты, или в них стояли только очень низкие диваны. Она пошла этим путем, открыла последнюю дверь справа и оказалась в большой ванной комнате, примыкавшей к спальне Полы Юберсен. Свет горел, дверь в спальню была распахнута настежь.

Она разделась и накинула халат, один из тех, что всегда надевала после спектакля: она забыла его здесь. Вошла в спальню. На кровати лежал мужчина, которого она сразу узнала, они однажды репетировали вместе дуэт в студии Вакер, его звали Жорж Старасс. Когда она танцевала с ним, у нее было чувство, какого она никогда не испытывала ни с одним из своих партнеров, как будто это соприкосновение было более интимно, чем простой экзерсис, ей даже хотелось его продлить.

Теперь они были вдвоем в спальне, и через несколько мгновений ее вновь охватило это чувство, как в тот день в студии Вакер, будто она танцевала с ним в том же ритме, в полной гармонии… Сполохи становились все ярче, промежутки между ними все короче. Каждый раз она испытывала головокружение, усиливавшееся до бесконечности.

***

В полдень того дня нам надо было забрать Пьера из школы Дитерлен. Я попросил Овина подвезти меня на машине, потому что шел снег. Я хотел, чтобы Пьер не сидел в группе продленного дня, где ему приходилось оставаться каждый день. Был ли это мой опыт пансиона в горах, когда снег шел с ноября и мы на перемене укрывались под навесом, выйдя из столовой с пустыми желудками? Я пытался убедить балерину избавить Пьера от группы продленного дня, особенно зимой, но она смотрела на меня как-то странно. Судя по всему, она не понимала моих переживаний. А между тем, я догадывался, что ее детство и отрочество были тяжелее моих. Наверно, она считала, что в группе продленного дня нет ничего страшного для ребенка.

По дороге я задавал Овину вопросы о балерине и Пьере. Но он отвечал уклончиво, как будто боялся, что ненароком выдаст секрет, а балерина об этом узнает. Разве не говорила она ему время от времени, что он «слишком болтлив»? Болтлив? Мне он таким не казался. Когда я был в его обществе, между нами часто повисали долгие паузы.

«Вы находите, что надо отдать его в группу продленного дня?

- О, в этом нет ничего страшного».

Он улыбался мне. Я полагал, что его детство и отрочество тоже были трудными.

«Главное – что мы о нем заботимся, - сказал он мне. – У балерины не всегда есть время, то репетиции, то балеты».

Потом он добавил, я не понял, с иронией или с восхищением:

«Знаете, балерина – великая артистка».

*

Мы приехали раньше и ждали у школы Дитерлен. Он вышел один, как будто к нему было особое отношение. Его одноклассники были в столовой. Мне вдруг подумалось, что мы подаем ему дурной пример. Ну и ладно. Он знал, что мы пойдем в ресторан и ему разрешается выбрать любимый десерт.

*

После обеда мы отвели Пьера в детский кинотеатр на авеню Опера, где показывали фильмы Уолта Диснея. Потом вернулись в квартиру на Порт-де-Шамперре. Балерина была с неким Жоржем Старассом, танцовщиком, которого я видел раз-другой с ней и Полой Юберсен. Князев очень уважал его за талант, но к карьере своей он относился с прохладцей. Чувствовалось, что танец не был его единственным интересом в жизни. Он часто пропускал репетиции, и можно было даже ожидать, что он не выйдет на сцену на премьере балета. Насколько я понял, он должен был исполнять дуэт с балериной в театре на Елисейских Полях. И они не впервые танцевали вместе. Князев иногда ставил их в пару на занятиях в студии Вакер.

Пьер убежал в дальнюю комнату, ему хотелось поиграть одному. Хотел бы я знать, что с ним сталось. Я предпринял кое-какие поиски в следующие годы, но я не знал его фамилии, да и была ли она у него, если не было семьи? Во сне я часто смотрю на одну звезду, когда небо ясное, и я уверен, что ее прерывистый и далекий свет адресован мне, свет, в котором купаются балерина, Пьер, Овин, завсегдатаи студии Вакер, квартиры на Порт-де-Шамперре, моих первых шагов в жизни.

«Вас интересует мир балета? – спросил меня Жорж Старасс.

- Это дело случая, - уточнил я. – Случая встреч».

Жорж Старасс и балерина говорили о предстоящих репетициях в театре на Елисейских Полях. Шла ли речь о балете «Юноша и смерть», в котором когда-то танцевал Бабиле? Или просто о «Лебедином озере»? Или о возобновленном «Поезде Роз». Не знаю. Это вспомнится позже. Впрочем, это не имеет теперь никакого значения. Я их не слушал. Я как раз встретил странного издателя, некого Мориса Жиродиа, на прошлой неделе, в кафе возле церкви Сен-Северен. Между нами завязался разговор, потому что он сидел за соседним столиком. Он выпускал в Париже серию романов на английском языке, запрещенных цензурой в англо-саксонских странах, и недавно открыл ресторан и концертный зал в помещении совсем недалеко отсюда, на улице Сен-Северен. Если я хочу, он может их мне показать. Поначалу меня удивила его любезность. Но я слушал его очень внимательно, чего он, наверно, не ожидал от юноши моих лет.

После того как я осмотрел два этажа его ресторана и подвал со сводчатым потолком, который он хотел превратить в ночное кабаре, он спросил меня, знаю ли я английский. Я ответил утвердительно, и он предложил мне поработать над книгой, к которой надо было добавить несколько эпизодов; пока она существовала в виде машинописи, около восьмидесяти страниц. Я сказал ему, что согласен. По-разному можно войти в литературу… И когда в тот день в квартире на Порт-де-Шамперре Старасс поинтересовался, «чем я занимаюсь в жизни», и я заметил замешательство балерины, думавшей, что мне нечего будет ему ответить, я заявил твердо: «Я пишу книги», что вызвало удивление балерины, она даже поморщилась, как будто я нагло солгал. Но я вскоре покинул гостиную и пошел к Пьеру в дальнюю комнату. Он собирал пазл, один из тех больших пазлов, которые я отыскал для него в магазине игрушек на улице Фобур-Сент-Оноре. Я помогал ему ставить детали пазла на свои места. Окно выходило во двор и на эти серые и ледяные зимние дни, на те суровые зимы, какие стояли в то время.

***

В театре на Елисейских Полях продолжались репетиции «Поезда Роз» с Жоржем Старассом. Никогда ее не связывали с партнером такие крепкие и такие странные узы, и никогда она не испытывала до такой степени этого напряжения тела, словно раскаленного добела танцем. Она знала, что эта связь ненадолго. Когда пройдут репетиции и спектакль, жизнь разведет их в разные стороны.

Однажды вечером, выйдя из метро на станции «Георг V», чтобы встретиться с Старассом в квартире Полы Юберсен, она подумала о Мадлен Перо, докторше, лечившей ее в пятнадцать лет, когда она поступила в студию Вакер, вспомнила, с каким терпением эта женщина объясняла ей сложные вещи, которые она обязательно в конце концов понимала, как знакомила ее с книгами о мистицизме и предлагала переписывать в школьную тетрадь пассажи, которые ее особенно поразили. Одно слово из многих, которые часто употребляла докторша, всплыло в ее памяти: накал. Она даже подарила ей книжицу, одна глава которой называлась «Накал».

Накал, блаженство, восторг, экстаз, эти слова часто встречались в книгах, которые давала ей докторша, и ей вспоминалось, какое они произвели на нее впечатление, когда она читала их в первый раз. Со временем она подумала, что можно употреблять те же самые слова, говоря о танце.

От станции метро она шла по проспекту к дому Полы Юберсен. Хозяйка отсутствовала недели две, и каждый раз, встречаясь с Старассом на несколько часов, она оставалась наедине с ним в квартире. Была ночь, теплая ночь, хотя на дворе декабрь. Вскоре предстояла последняя репетиция «Поезда Роз» с Старассом на сцене театра на Елисейских Полях. А потом, на следующий вечер, премьера балета, поклон и аплодисменты, во время которых тело, напряженное от усилий, постепенно расслабляется. И наверно, больше она не увидится с ним.

В тот вечер, по мере того как она приближалась к дому, в ней поднималось какое-то острое чувство, которое, она знала, еще усилится, когда она будет в спальне вдвоем с ним. Утром они репетировали, а теперь он ждал ее в спальне. Она старалась идти спокойным шагом, и от этого сильно билось сердце. Это почти не отличалось от чувства, которое охватывает вас, когда вы выходите на сцену к партнеру. Но гораздо острее.

Она медленно открыла дверь подъезда и у первой ступеньки лестницы на минуту остановилась. Поднимаясь, она старалась вспомнить шаг сомнамбулы, который так удавался ей в балете Баланчина. На лестничной площадке достала связку ключей из кармана пальто. Она уже не могла совладать с нервозностью, и ключи упали. Свет погас, и она искала их ощупью в темноте. С трудом вставила нужный ключ в замочную скважину, так дрожала ее рука.

Войдя в гостиную, она увидела его пальто в углу, на спинке дивана, на том же месте, где видела его в первый раз. Она подошла к дивану, ступая как можно легче, чтобы избежать малейшего шума. Села, прямая и неподвижная, стиснув колени, и сидела в полумраке, думая о том, что он ждет ее в спальне. Она решала, каким коридором пройти к нему, и с этим колебанием, с этим временем, которое она нарочно тянула, мало-помалу достигла накала. Привычный коридор со стороны прихожей или тот, что длиннее, до ванной комнаты? Она услышала свой собственный шепот: «Самый длинный коридор…»

Она встала и пошла по коридору все тем же шагом сомнамбулы, но, по контрасту, сердце билось так сильно, что у нее вдруг перехватило дыхание.

***

Жиродиа дал мне отпечатанную на машинке рукопись под названием «The Glass Is Falling»⁹. Этот роман, вернее, длинную новеллу, написал некий Франсис Ла Мюр. Это было скрупулезное описание группы англичанок и англичан, которые долго жили на горном курорте в Энгадине, и отношений между ними, отношений легких и даже с налетом некоторой сексуальной свободы.

Я спросил, вправду ли мне надо добавить еще главы и согласится ли автор. Он улыбнулся и сказал, что автор согласен. Я тут же приступил к работе, не задавая больше вопросов.

Я работал в комнатушке, которую снял у Верзини, на улице Шово-Лагард. В конечном счете я приписал только две короткие главы в конце книги и вставил пассажи разной длины в предыдущие главы. Если добавить, что я делал небольшие купюры на каждой странице, менял слова и удалял эпитеты, думаю, это была скорее работа корректора. До выхода романа в серии с зеленой обложкой у Жиродиа он передал мне гранки и захотел «отметить» это со мной вдвоем в его ресторане на улице Сен-Северен. Он попросил меня прийти к одиннадцати вечера. Зал был пуст. Что мы, собственно, отмечали с этим издателем? Роман под названием «The Glass Is Falling» Франсиса Ла Мюра, над которым я работал, но полагал, что никто о нем никогда не узнает.

***

В ту ночь я шел вдоль набережных. Я сунул в карман пальто гранки «The Glass Is Falling», которые передал мне Жиродиа, еще не зная, покажу ли их балерине. Она обладала здравым смыслом и сказала бы мне своим ироничным тоном: «Да, но эта книга не твоя. Она Франсиса Ла Мюра. К тому же на английском».

Решительно, я не мог соперничать с ее искусством, и хоть эта «великая артистка», как говорил Овин, явно была расположена ко мне, я не уверен, что она принимала меня всерьез.

Несмотря на эти сомнения, ходьба вдоль набережных меня успокаивала. Я знал их так давно… Я был знаком с подъездом каждого дома, с любым окном и витринами антикваров, которые тянулись чередой до улицы Бак.

Проходя мимо отеля на набережной Вольтера, я пожалел, что не живу там, настолько это место всегда казалось мне магнитным полюсом Парижа на стыке двух берегов. Достаточно было пройти по мосту, чтобы оказаться на правом берегу, а глядя в ночь из окна вашего номера, на Лувр и сад Тюильри, вы чувствовали, что перед вами лежит будущее, полное обещаний. Слева от входа в отель, за большим окном первого этажа, я видел еще освещенный бар и двух человек за столиком в углу. На миг мне захотелось к ним присоединиться. Быть может, они ждали меня. Или это я назначил им свидание. В конце концов, для меня еще не кончился тот период жизни, который называют «временем встреч».

Я вышел к вокзалу Орсе, давно заброшенному. Он был слабо освещен изнутри, и если перегнуться через запертые ворота, можно было различить в полумраке холл и ряд окошек над деревянной стойкой, времен, должно быть, между двумя войнами или даже начала века. Они были гораздо меньше современных окошек, как будто люди того времени не доросли до сегодняшних. А между тем, зал ожидания без пассажиров напомнил мне Аустерлицкий вокзал когда мы, балерина, Овин и я, ждали поезда Пьера. Да, в очень давние времена еще была толпа в холле вокзала Орсе, и три человека – женщина и двое мужчин – встречали ребенка и стояли, как мы, у выхода на перрон, высматривая его в потоке пассажиров. Потом они прошли по перрону и увидели, как он выходит с чемоданом из хвостового вагона. И я в конце концов убедил себя, что это были мы, ведь те же ситуации, те же шаги, те же жесты повторяются сквозь время. И они не потеряны, но запечатлены на века на тротуарах, стенах и в холлах вокзалов этого города. Вечное возвращение того же самого.

Я шел по мосту Конкорд, и перспектива вернуться в мою каморку немного пугала меня. У входа в подъезд надо было нажать на кнопку выключателя, и мутный, словно ослабленный свет загорался на лестнице и в бесконечном коридоре с эмалевыми табличками на каждой двери. И я боялся, что свет будет таким же в квартире на Порт-де-Шамперре, где балерины наверняка нет, а я рискую разбудить Пьера и Овина. Можно сказать, что даже днем этот свет пропитывал мою жизнь. Свет, который никогда не был прямым.

Однако на краю площади Конкорд мне показалось, что фонари светят ярче обычного и выхожу я на большую поляну или на эспланаду на берегу моря. Поднялся легкий ветер, он повеял из сада Тюильри или от деревьев в начале большого проспекта слева, в стороне Елисейских Полей. Площадь казалась оазисом в сумраке. Я дышал полной грудью, вновь обретя присущие мне легкость и беззаботность. Я больше не боялся мутного света на лестнице и в коридоре. Я шел, и мои ноги уже не касались земли, как у балерины в балете «Поезд Роз». И от этой мысли меня одолел неудержимый смех.

***

Иногда мы с Пьером говорили, по четвергам, возвращаясь из кино. Я пытался понять, какой была его жизнь до приезда однажды вечером на Аустерлицкий вокзал. Но воспоминания ребенка так же фрагментарны, как и те, что остались у меня от моей юности. Когда я задумываюсь над этими обрывками: балерина, студия Вакер, Пола Юберсен и ее квартира, Овин и его пальто из ломаной саржи, все это похоже на воспоминания, которые сохранил Пьер, о каком-то моменте, каком-то месте, каких-то услышанных словах. И никогда в будущем он не сможет собрать воедино все, как делал это, заканчивая свои пазлы.

Так, он сказал мне, что поезд, который привез его однажды вечером в Париж, прибыл из Биаррица. Балерина так и не разъяснила мне эту подробность, ничего, кроме уклончивой фразы: «Он был где-то на Баскском побережье». Вопросы о Пьере смущали ее, наверно, она корила себя за то, что его бросила. А он – осознал ли он их разлуку? Судя по всему, нет, он просто забыл период своего детства до Биаррица, когда с ним могла быть мать. Только две картины из того периода остались у него в памяти: часы на пологой лужайке, циферблат которых состоял из цветов, на обочине широкого проспекта, где раскинулась ярмарка. Он сел на автодроме в машинку красного цвета с кем-то, кто навсегда останется для него незнакомцем. Где-то была собака, но он не мог сказать, где.

О Биаррице он помнил «Святую Марию», его первую школу, где ставили «крестик» каждую неделю, если ты хорошо учился, а о месте, где он жил, недалеко от школы, «замок Грамон». И очень высокие волны, пугавшие его в плохую погоду, и эти слова «Toro de fuego»¹⁰, которые он часто слышал и не понимал. И еще лицо женщины, которая заботилась о нем, но он никогда не задавался вопросом, кто она. Кажется, что дети вообще не задаются вопросами и ничему не удивляются.

В хорошую погоду я водил его в Булонский лес. Автобус, пруды, домик на острове и миниатюрный гольф…

Как правило, во время наших прогулок по Парижу или в автобусе мы не разговаривали. Молчание между нами было связью куда крепче слов. Мы были как те двое, что идут бок о бок, ничего друг другу не говоря, но всегда самой длинной дорогой.

***

На днях, в этом 2022 году, я шел по улице Нотр-Дам-де-Шан. У тротуара припарковалась машина, почти на перекрестке с улицей Вавен, за рулем сидел мужчина, стекло было опущено.

«Эй… щеголь…»

Он высунулся из окна, пристально глядя на меня. Мой ровесник. На коже немного старческих пятен. А волосы еще каштановые. Но может быть, он красился.

Я пошел дальше. Услышал за спиной снова, громче:

«Ну что, щеголь… Уже не узнаем меня?»

Не знаю, какое сомнение меня вдруг одолело. Я развернулся и подошел к нему. Сказал удивленно:

«Это я щеголь?»

Мы уже три года переживали тяжелые времена, каких я за всю мою жизнь еще не знал. И мир вокруг меня изменился так быстро, что я чувствовал себя в нем чужим. На мне был старый черный анорак, мятые брюки цвета беж и ботинки на рифленой подошве. Нет, время было неподходящее для щегольства. Скорее для скромности.

Он смотрел на меня с насмешливой улыбкой.

«Ах, щеголь… все такой же… Виделся с коллегами из заведения?

- Заведения?»

Он принял меня за кого-то другого, но в моем возрасте уже нельзя быть ни в чем уверенным. Возможно, я работал недолго в каком-то «заведении», как он выразился, но забыл. И мы иногда заходили выпить с коллегами вечером, выйдя с работы.

«Я ушел из заведения уже десять лет как».

Я рассматривал его со всем возможным вниманием. Нет, правда, он мне ни о чем не напоминал. Но я знал, как черты лица могут измениться за пятьдесят лет. Нос. Губы. Глаза.

«Так что, не виделся больше с коллегами из заведения?»

Он говорил не только насмешливо, но и с некоторой агрессивностью. А у меня не было ни малейшего воспоминания об этом лице в старческих пятнах.

Я так и стоял рядом с ним, задумавшись. Мужчина, похожий на меня, или, может быть, все-таки я сам, был его коллегой, но он явно не мог назвать моего имени и сказать, как называлось наше «заведение». Он только повторял, уставившись на меня ястребиными глазами и качая головой:

«Ах… щеголь… щеголь…»

К чему настаивать? Я воспользовался тем, что он на минуту отвернулся, ища что-то в кармане пиджака, и пошел быстрым шагом в сторону улицы Вавен. И вскоре услышал его угрожающий крик: «Ну что, щеголь… друзей бросаем, щеголь…?» Он вышел из машины, и я даже испугался, что он пустится за мной вдогонку. Но этот эпизод мало значил в таком жестоком и таком непонятном мире, в котором мы жили с некоторых пор.

***

Щеголь. Иначе говоря, элегантно одетый. Это слово часто повторялось в устах балерины, шла ли речь о ее профессии или просто о жизни. «Элегантная» балерина, «элегантный» танцовщик, говорила она об иных своих коллегах, и это значило, что их движения исключительно грациозны и воздушны. Она повторяла это и о своем партнере Жорже Старассе, но, кажется, осуждала его за беспечное отношение к жизни. И ей достаточно было встретить кого-то на улице или увидеть вновь прибывшего, чтобы воскликнуть: «Какая элегантность…» Она говорила это и о Пьере, когда изредка видела, как он играет в своей комнате или уходит в школу.

Однажды я по-доброму подколол ее, задав вопрос: «А ты элегантна?», и она подняла на меня печальный взгляд: «Да нет. Вовсе нет».

***

Однажды, после полудня, я сопровождал ее в бутик Репетто, чтобы она купила себе балетные туфли и колготки, и мы присели в тесном, уходящем в глубину баре на бульваре Капуцинок под названием «Дыра в стене», где она иногда встречалась со своими друзьями, танцовщиками из Оперы.

Казалось, это место не изменилось с тридцатых годов, как давно замурованная комната, которую вдруг обнаружишь, снеся стену в квартире, с допотопной мебелью, с незастеленной постелью, где еще остался след головы на подушке, и с вечерней газетой, валяющейся на ночном столике, где крупный заголовок на первой полосе сообщает об убийстве президента Поля Думера¹¹. Вот, наверно, почему это место называлось «Дыра в стене». Снаружи, на фоне темной стены, было очень трудно различить вход.

«А ты как? – спросила она меня. – Нашел работу?»

Впервые она задала мне внятный вопрос о «моей работе». Она думала, что у меня ее вообще нет, ведь я ей никогда об этом не говорил. Я всегда был очень скромен насчет всего, что касалось меня. Моя жизнь протекала до тех пор практически в одиночестве, и это не располагало к откровениям.

«Да, я нашел работу. На одного издателя. Он дал мне править английскую книгу».

Она нахмурилась.

«Английскую книгу?

- Он издает серию книг на английском языке. Его издательство называется ”Олимпия Пресс”».

Я очень серьезно произнес «Олимпия Пресс». Хотел убедить ее в надежности предприятия.

«Я вычеркиваю фразы и эпитеты. Добавляю пассажи. Мне надо также написать две дополнительных главы. Это такое упражнение, вроде как у тебя, когда ты упражняешься у станка».

Это сравнение, похоже, ее не убедило. И я немного устыдился, что сравнил эту работу корректора с упражнениями, которые она часто выполняла на моих глазах в студии Вакер. А ведь я уже тогда был убежден, что литература – тоже упражнение, трудное, как танец, но в другой форме.

«Значит, ты вносишь правку на английском, если я правильно поняла?

- Нет. На французском. Мне так проще. Потом в «Олимпия Пресс» переведут на английский.

- Ты покажешь мне эту книгу?»

Я не был уверен, что она выйдет. Да и она сама скептически отнеслась к этому проекту. Не стоило описывать ей странного издателя Мориса Жиродиа. И уточнять, какого рода книги составляли каталог его серии с темно-зеленой обложкой.

Впрочем, мы очень мало говорили о литературе. В ее комнате сотня книг была расставлена на двух очень низких этажерках у кровати. Вперемешку детективные романы Черной Серии и труды, посвященные опыту женщин-мистиков: святой Терезы Авильской, Клодины Муан, Марии де Валле, Луизы дю Неан, Хадевейх Антверпенской… На титульной странице каждой было написано карандашом имя: Мадлен Перо.

***

В тот день она захотела из «Дыры в стене» проводить меня до моей комнаты на улице Шово-Лагард. Свет на лестнице и в коридоре показался мне не таким мутным, как обычно, благодаря ее присутствию. Она впервые пришла сюда и рассматривала старые обои, окно во двор, умывальник, стол с некоторым удивлением.

«Верзини мог бы найти для тебя что-нибудь получше».

Но что касается ее самой, она была не особенно требовательна. Ей помнилось, сказала она мне, как в четырнадцать лет она спросила у Князева, не найдется ли в студии Вакер комнатки, где она могла бы спать, да хоть спального мешка на полу в зале, где проходили уроки танца, было бы ей достаточно. Князев удивился. «А ваши родители? Что они скажут?» В ответ на этот вопрос она промолчала. Ее родители? Как описать их ему? Лучше было не вдаваться в подробности.

Я показал на стол, где занимался, сказал я ей, «литературным трудом».

Она села на край кровати, скорее походной койки.

«Лучше было бы тебе переехать на Порт-де-Шамперре».

Я иногда ночевал в ее комнате. Но она часто возвращалась очень поздно. Шла куда-нибудь с «коллегами», как она говорила, или смотрела их спектакли. Или ужинала у Полы Юберсен. Когда Овин покидал квартиру, а Пьер засыпал, меня охватывало чувство тревоги, казалось, что она никогда не вернется. И чтобы успокоиться, я читал книги, стоявшие на двух этажерках. Не романы Черной Серии, я их все знал, как и научно-фантастический роман, который с удивлением обнаружил в ее библиотеке, под названием «Мыслящий кристалл», нет, труды о женщинах-мистиках.

Некоторые абзацы были подчеркнуты карандашом. Докторшей Перо? Или самой балериной? Я нашел школьную тетрадь с именем балерины на обложке. Кто-то переписал в нее чуть ли не все абзацы, подчеркнутые в книгах, почти детским почерком, и это мог быть только почерк балерины. А к одной из страниц была приклеена репродукция картины с изображением Богородицы со спутанной лентой в руках, которая называлась «Мария, развязывающая узлы». Она нашла много репродукций этой картины на почтовых открытках, они лежали у нее в ящике ночного столика, и она подарила мне одну с дарственной надписью, объяснив попросту, что это на счастье.

***

Познала ли она мистический опыт по совету докторши Перо, которая была «поддержкой для нее»? Она ничего больше не сказала мне об этой женщине, и я очень скоро понял, что на мои вопросы она не ответит и что искусство молчать дается ей так же хорошо, как искусство танца, тем более что у этих двух искусств, по-моему, немало общего. Я сам никогда не заговаривал с ней о школьной тетради, которую нашел среди книг. Я читал в ее комнате, ожидая ее возвращения к полуночи или даже иногда в два часа ночи. Куда больше, чем по итогу долгого разговора, который, я знал, все равно никогда между нами не состоится, это чтение, казалось, позволяло мне лучше узнать ее и понять. И это благодаря абзацам, которые она подчеркнула, и названиям некоторых глав, «Внутренний замок», «Седьмые обители», «Письма Луизы дю Неан», «Одинокая со скал»… Однажды она завела меня в церковь Сен-Фердинан-де-Терн недалеко от квартиры на Порт-де-Шамперре, чтобы поставить свечи, и призналась мне, что в свое время, выходя из студии Вакер, часто искала убежища в церкви Сен-Жан-де-Брик на Монмартре. Но она сказала это легким тоном, как будто случайная подробность пришла ей в голову и ничего не значила.

Я в конце концов поверил в связь между этими мистическими книгами и бесконечными балетными экзерсисами, которые она выполняла на моих глазах в студии Вакер, ведь все эти мучительные движения нужны, чтобы тело смогло мало-помалу сбросить свою оболочку и достичь наконец той зоны блаженства и экстаза, что описана в книгах, подаренных ей докторшей Перо. Хотел бы я знать, какого мнения была эта докторша о балерине. Но внезапно я слышал скрежет ключа в замке и ее шаги в коридоре, и этого было достаточно, чтобы рассеять мои тяжелые мысли.

***

Кто-то разбудил меня громким стуком в дверь моей комнаты.

«Это Верзини».

Я пошел открывать.

«Извините, что свалился как снег на голову. Я хотел с вами поговорить».

Он стоял посреди комнаты, неловко переминаясь. Я показал ему на стул за маленьким столиком, на котором лежали рассыпанные гранки «The Glass Is Falling». Он сел.

«За этим столом вы работаете?

- Да».

Я присел на край кровати. Мне тоже было неловко.

«Она сказала мне, что вы находите эту комнату не очень удобной.

- Да нет. Комната мне вполне подходит.

- Я думаю, она права. Это моя вина. Когда вы пришли ко мне, у меня не было больше ничего свободного».

Он сидел на стуле, ссутулившись. Пальто он не снял. Я зажег лампу у изголовья, потому что свет был холодным и серым. Настоящее зимнее утро, какие еще бывали в те времена.

«Я сказал ей, что найду для вас что-нибудь получше. Как можно скорее.

- Не стоит».

Он повернулся ко мне. Мы сидели лицом к лицу. Он облокотился о стол, уткнув подбородок в ладонь.

«Кажется, она вас очень любит».

Он молча смотрел на меня с задумчивой улыбкой.

«А я знаю ее так давно, что не могу ей ни в чем отказать».

Я удивился, что этот человек, с его массивной фигурой, облаченной в пальто, произнес эти слова: «Кажется, она вас очень любит». Я и представить себе не мог, что услышу от него подобное признание, он ведь казался мне таким грубым. А она? Я не знал, что она на самом деле думает обо мне, и очень быстро убедился, что откровения – не ее сильная сторона. Но я всегда остерегался болтунов. И мне нравилось ее молчание.

«Я часто бываю в квартире на Порт-де-Шамперре, - сказал я ему. – Так я могу присматривать за Пьером».

И не мог удержаться, чтобы не задать ему вопрос:

«Вы давно ее знаете?»

В конце концов, он сам первым произнес эту фразу, и это не было нескромно с моей стороны.

«Да, очень давно. Она дочь одного моего друга. И отец маленького Пьера тоже был моим другом. Но моложе меня… Ему пришлось покинуть Францию восемь лет назад».

Он смотрел мне прямо в глаза, как будто готовился сделать признание, но еще колебался.

«Как бы вам сказать? Мы принадлежали к довольно своеобразной среде».

Ему не надо было больше ничего мне объяснять. Я понял. Даже мой отец и его друзья… Они были внешне элегантны, любезны и даже зачастую милы в обыденной жизни, но я не бы удивился, если бы в кабинете судебной полиции мне показали их антропометрические фотографии анфас и в профиль. И еще фотографии, на которых они сидели бы в наручниках.

«Она справилась, как могла, - добавил Верзини. – Благодаря танцу. Он стал ее дисциплиной. А я всегда хотел помочь ей по мере своих возможностей».

Он снова повернулся к столу. Брал один за другим листы гранок «The Glass Is Falling», разбросанные там кое-как, и пытался сложить их по порядку.

«В общем-то, как и вы. Я полагаю, вы работаете за этим столиком над всеми этими листками, потому что вам тоже нужна дисциплина».

Я только подивился его прозорливости. Можно подумать, он и в самом деле видел меня насквозь.

Я сказал ему: «Беру пример с балерины».

Он закончил собирать листки и аккуратно положил стопку на середину стола.

«А вы? – спросил я. – Как это было с вами?»

Он долго молчал и наконец сказал: «Что ж, мне тоже понадобилось в определенный момент мало-мальски привести в порядок мою жизнь».

Я удивился, что он произнес слова, которые повторял Князев, начиная уроки в студии Вакер.

Он встал. Пощупал радиатор.

«И правда, отопление здесь слабовато. Могли бы и сообщить мне».

Перед тем как выйти из комнаты, он повернулся ко мне: «До очень скорого. И держитесь».

Я слышал, как удаляются его шаги, тяжелые шаги ночного сторожа. Мне казалось, что он на минуту останавливался у каждой двери в этом длинном, длинном коридоре.

***

Выйдя из дома с пакетом от Репетто в руке, она подумала, что эта комната в самом деле слишком мала для него, особенно если он должен завершить свои «литературные труды». Решительно, Верзини мог бы найти что-нибудь получше.

На всякий случай она дошла пешком до улицы Годо-де-Моруа. Но уже перевалило за полдень, и бар был закрыт.

Тут она немного растерялась в этом квартале, в котором давно не бывала. Ей захотелось повернуть назад и вернуться в его комнату. Но он мог уйти, и она боялась ощущения пустоты, которое накатывало на нее иной раз, когда она была одна на улицах.

Она шла в сторону Больших бульваров. Чтобы приободриться и борясь с пустотой, повторяла вполголоса, машинально, молитву, которой научила ее доктор Перо и которая вдруг всплыла в памяти, как воспоминание детства. «…Мария, Матерь Божия, Господь поручил Тебе развязывать узлы в жизнях Твоих детей, в Твои руки я отдаю ленту моей жизни». Она твердила ее очень быстро, не разделяя слов, и это становилось рефреном, который успокаивал ее. И внезапно она поняла, почему ей не по себе: однажды пополудни, уже восемь лет назад, она шла этим же путем, в этом же квартале, между площадью Мадлен, баром Верзини и вокзалом Сен-Лазар, и выходило, что сегодня она идет в точности по собственным следам. Она вспомнила, как сидел Верзини в тот день в своем пустом баре, один, с озабоченным лицом. Он сказал ей, что отец маленького Пьера ждет ее, здесь рядом, в церкви Сен-Луи-д'Антен.

Она хорошо знала эту церковь, потому что жила уже несколько месяцев с отцом маленького Пьера неподалеку, на улице Гавр, в доме, где размещались конторы, и по входу трудно было предположить, что есть квартира на последнем этаже, квартира, похожая на явочную. Церковь была затеряна в сутолоке, царившей весь день вокруг Больших магазинов, вокзала Сен-Лазар и лицея Кондорсе. Потоки машин и пешеходов.

Когда она вошла в церковь, он сидел в одном из последних рядов стульев слева от прохода. В этот послеполуденный час церковь была пуста. Она села рядом с ним, и он сказал ей шепотом, что вынужден покинуть Париж как можно скорее, а она не должна возвращаться в квартиру на улице Гавр. Он протянул ей маленький кожаный саквояж, ничего не объясняя. Он ей напишет. Сейчас будет разумно, если она выйдет из церкви до него. Она даже не сказала ему, что ждет ребенка.

Она оказалась одна на улице, но на этот раз с чувством облегчения, какого никогда прежде не знала. Она была уверена, что больше его не увидит и что с этого дня для нее начинается новая жизнь. Некоторое время спустя, услышав как-то в разговоре слова «ошибка молодости» и «дурная встреча», она подумала, что тоже совершила «ошибку молодости» в результате «дурной встречи». Но она уже почти забыла этого человека и их последнее свидание в церкви Сен-Луи-д'Антен. Что это, собственно, такое, спрашивала она себя, что такое ошибка молодости? В большинстве случаев почти ничего. В ее возрасте все заживает очень быстро, и скоро не останется даже шрама. Никаких свидетелей. Никаких следов. Снова невинность.

Она шла с саквояжем в руке, как будто собиралась куда-то ехать. А ей даже не надо было никуда ехать. Всего через час она будет в студии Вакер и начнет упражняться под началом Бориса Князева, а это лучше любого путешествия.

Но что было в этом саквояже? Весил он немного. Поднимаясь по улице Амстердам, она тщетно искала скамейку, тупик, сквер, где могла бы открыть его так, чтобы ее не видели, но сделать это посреди улицы было невозможно. Она вошла в здание студии Вакер, проскользнула между старыми пианино вглубь первого этажа, туда, где был полумрак. Поставила саквояж на табурет. Маленький ключик вошел в замочную скважину. Саквояж открылся. Там были связки банкнот, перетянутые широкими резинками. Она закрыла саквояж и сунула ключик в карман пальто.

На урок Князева она не опоздала. Но в дверях студии ей стало стыдно нести этот саквояж, надо было куда-то его спрятать. Она оставила его в нише одного из окон, ни Князев, ни другие ученики ничего не заметили. В конце концов, они и представить себе не могли его содержимого, и здесь, в глубине зала, это была просто чья-то сумка.

Князев уже начинал урок. В этот день он своим зычным голосом, усиливая русский акцент, произнес ритуальную фразу, означавшую конец перемены: «А теперь, дамы и господа, приведем все это в порядок».

Она бросила быстрый взгляд на саквояж, стоявший на полу в глубине студии. Да, он прав, подумалось ей. В самом деле, надо мне сегодня же привести все это в порядок.

***

Я переходил бульвар Распай в том самом месте, где мне привиделся Верзини на прошлой неделе, в этом Париже, которого я не узнавал. Гораздо меньше народу на бульваре, но опять батальоны туристов, странных туристов, непонятно было, из какой они страны и на каком языке говорят, если их послушать. Они так и катили за собой чемоданы на колесиках и носили те же кепки с козырьком, те же шорты и те же футболки. И те же рюкзаки за спиной. Куда они шли? К своей армии, размещенной в какой-то точке Парижа? Признаюсь, мне это было безразлично и не терпелось добраться до пустого кафе, где мы сидели с Верзини, этого кафе, казалось, еще защищенного от нынешнего жестокого времени.

Я набрал назавтра после нашей встречи оба номера, которые дал мне Верзини, его мобильный и «стационарный», как он выразился, но и тот и другой молчали. Дозваниваться было бесполезно. Я знал, что они не ответят. Да и был ли я уверен, что встретил этого призрака? Или это был сон, приснившийся мне накануне той встречи, который я помнил днем, чтобы забыть настоящее?

Что сталось с балериной и Пьером и с теми, кого я встречал тогда? Вот вопрос, которым я часто задавался почти пятьдесят лет, и до сих пор он остался без ответа. И внезапно в этот день, 8 января 2023, мне показалось, что это не имеет больше никакого значения. И балерина, и Пьер не принадлежали прошлому, но вечному настоящему.

Я думал, что память о них приходит ко мне, как свет звезды, погасшей тысячу лет назад, если говорить словами поэта. Но нет. Не было ни прошлого, ни погасшей звезды, ни световых лет, навсегда разлучающих вас друг с другом, только это вечное настоящее.

Я сохранил в памяти четкие картины одной рождественской ночи, когда балерина повела нас с Пьером к всенощной в церковь Сен-Фердинан-де-Терн. Она говорила, что это наш приход. Вот мы выходим из церкви и идем обратно. Балерина держит Пьера за руку. Впервые я вижу их вдвоем и вспоминаю приезд Пьера, Аустерлицкий вокзал и их замешательство друг перед другом на перроне. И вдруг она начинает танцевать с ним па-де-де на широком тротуаре бульвара Перер. А потом другую фигуру танца, я не помню ее названия. И еще одну. И Пьер смотрит на нее и смеется. А я подражаю голосу Князева, который слышал столько раз в студии Вакер. «А теперь, дамы и господа, приведем все это в порядок». Я продолжаю отдавать команды балерине голосом Князева: «Ломай локоть… Ломай локоть… Гран жете… Панше… Дебуле… Батман тандю…»

Пьер смеется все громче. И мы идем дальше и дальше в ночи до конца времен.