Михаил Юрьевич Харитонов
Белой птицей пролетит моё детство

Мимо неба, мимо дерева, булочной, детской площадки, какого-то склада – мимо, мимо, быстро, быстро. И ещё быстрее, пока Женька не ушла совсем.

На Виноградную. Вдоль дороги – живая изгородь из шиповника, за ней двухэтажные домики, утопающие в жимолости. Краем глаза Денис ловит дед-борину хатку, на крыльце стоит бидон с молоком. В кустах мелькает белая майка, пускает фонтанчик опрыскиватель: дед Боря борется с жучком. Нет Женьки.

Мимо, мимо, быстро, быстро – на Коммунарскую. Поворот, забор, смородиновый куст, водокачка. Женьки нет.

Мимо, быстро, в Солнечный переулок. Густая тень от лип, красный кирпичный дом с вычурным жестяным петухом на хлысте антенны. Белобрысый паренёк стоит спиной к улице и стукает гуттаперчевым мячом о забор. Женьки не видно.

– Женька-а-а! – отчаянно закричал Денис.

– …а? – разочарованно переспросило коротенькое эхо.

Денис упёр руки в бока и надулся, чтобы вышло громче:

– Жень! Ка! – а! – а! Же-е-е-е-е-е-нь!

Мальчишеский крик, как новенький самокат, пронёсся по улице, подпрыгивая на выбоинах, и свалился без сил где-то у поворота на улицу Марата Казея.

Из-за спины раздалось насмешливое:

– Не ори. У меня от твоего крика голова порвётся.

– Голова чего? – глупо повторил Денис, поворачиваясь.

Женька стояла сзади и улыбалась. Ехидно, но всё-таки улыбалась.

– Женьк, – Денис опустил голову, – ты это… Я того… В общем… Давай помиримся, – выдохнул он и замер.

– Только без лизательств, – предупредила девочка, для уверенности отступая на полшага. – Ты как мириться, сразу губищами лезешь. Сколько тебе говорить: у меня на сюсявость ал-лер-ги-я. Желудочная.

– Какая желудочная? – Денис понимал, что должен ввернуть что-нибудь остроумное, но не получалось. В присутствии Женьки он безнадёжно дурел.

– А вот такая, что из меня когда-нибудь желудок выпадет. Ты обниматься полезешь, он и выпадет. А мне ещё на Комсомольскую ехать, – добавила она озабоченно.

Денис не выдержал и прыснул: почему-то идея ехать на Комсомольскую без желудка показалась ему уморительно смешной. Женька попыталась сделать строгое лицо, но не получилось.

Потом они стояли, обнявшись, посреди улицы и по-конски ржали друг другу в волосы. Женькина рыжая чёлка щекотала шею, и от этого он чувствовал себя большим и счастливым.

– Ну хватит, – напустила на себя серьёзность девочка, когда они, наконец, перестали вжиматься друг в друга. – Мне, меж проч, правда на Комсомольскую надо. Я анализы не сдала. На яйцеглист, на сахар в крови и на это самое. Ну, на давление.

– Я тоже давление не мерил, – нашёлся Денис. – Давай вместе смахаем.

– Чего вместе? – не поняла Женька.

– Ну… смахнём. То есть смашем, – Женька по-девочоночьи хихикнула, Денис, как обычно, стушевался. – Махнём, в смысле, – выудил он, наконец, из памяти нужное словцо.

– Ага, щас. На велики сядем и махнём. Знаешь, сколько до Комсомольской? Штаны лопнут.

– Зачем на велике? В вагончике можно, – наивно сказал Денис.

– Не люблю вагончики, – Женька сделала губу мопсиком, – они тесные.

– Ну давай в разных поедем, – самоотверженно предложил Денис.

– Вот ещё придумал. Кто меня развлекать будет? – девочка тряхнула рыжей гривкой. – Ладно, чего с тебя взять. Давай, что-ли, смахнём. То есть смашем, – она опять хихикнула. – Блин, ну ты скажешь, тыщу лет не забуду.

– У меня с языком problems, – уныло признал очевидное Денис. – Все слова вроде знаю, а как их ставить правильно?

– Ставь как-нибудь так-нибудь, – посоветовала Женька. – чтобы красиво получалось.

– У тебя слух есть, – позавидовал Денис. – Потому что итальянская бабушка, наверное.

– Опять про бабашку, – поморщилась Женька. – Думаешь, итальянцы только арии поют? У них там, между прочим, капитализм. Настоящий. На всю жизнь.

– У них социальное государство, – сказал Денис. – Пенсии всякие, гарантии.

– Ну и глупо, – пожала плечами Женька. – Всё равно ведь капитализм получается, только с крашеной мордой. Лучше как у нас. Или туда, или сюда.

Денис тяжело вздохнул и отвёл глаза. С Женькой у него как раз получалось наоборот: ни туда, ни сюда.

Они шли по улице Марата, мимо выводка красных кирпичных домов старой постройки. Весной в них никто не жил, но ближе к лету пару домиков заселили: приехали старики-южане, привезли с собой крепкий виргинский табак и банджо, вечерами в саду жарили мясо на углях, на Первомай и День Единения пускали шутихи.

Зато сейчас на улице было тихо и пусто.

В конце улицы была остановка вагончиков. Блестящая струна стреляла солнечными зайчиками. Женька зажмурилась и закрывалась ладошкой.

Под прозрачной крышей остановки грелась на солнышке чернокожая бабушка и два пацана, судя по всему районские. Они чувствовали себя не в своей тарелке и оттого нахальничали: один сидел, разбросав ноги в стороны, другой подпирал собой стенку и жевал резинку, старательно выдувая пузыри.

– Здрасьте, когда приедут, не знаете? – одним духом выпалила Женька в бабусину сторону.

– I badly hear. Не ошень бистро, please, – попросила негритянка.

Женька поняла и вежливо перешла на английский.

Быстро выяснилось, что бабуся на самом деле говорливая. Нет, она не знает, когда будет вагончик, но вроде бы скоро должны дать. Да, она едет в сторону района, но не на Комсомольскую, а дальше, уже в самый город. А живёт она тут, в посёлке, на Второй Коттеджной, но в город ездит часто – там у неё знакомые, очень хорошие люди, да тут вообще все очень хорошие люди, она довольна, что приехала, потому что у неё это самое… ну, это, которое берут на анализ…

– Pressure, – подсказал Денис.

Ну да, охотно согласилась бабуся, pressure. Давление. У неё низкое давление, это понятно, возраст, человек устаёт с возрастом. Снашивается, как старый башмак. Уже не выдерживает темпа. Конкуренция – это конкуренция. Люди друг друга едят, как репу. Всю жизнь не на месте, не в своей тарелке – да-да, ей тут лучше. Гораздо, гораздо лучше. Вот у неё есть дочка, та совсем другая. Хотя и родилась уже после конвергенции, и росла здесь. То есть не здесь, а в Подмосковье, но всё равно в Союзе, а не там. Она очень быстро уехала. Теперь она в Нью-Джерси, она делает там какой-то businnes. И у неё совсем нет времени на других людей. Даже на маму. Зато теперь будет внук, он уже was born и скоро его привезут сюда учиться. А может быть, потом будет ещё один: дочка сказала по телефону, что хочет трёх детей, потому что это cool. То есть, в смысле, prestigious – это молодые теперь так говорят… Как бы они не говорили, children are well, это уж точно…

Звеня и сияя лаком, подлетели три вагончика. Районские тут же захватили передний, бабуся устроилась в заднем. Женьке с Денисом достался средней.

Хитрая девчонка уселась по ходу движения. Денису было всё равно как садиться, только бы смотреть на Женьку.

Разговора не получилось. Районские в соседнем вагончике включили какую-то громкую музыку – то ли то ли Сайруса Макговерна, то ли «Steep Spin», то ли ещё что-то такое, забойно-ударное. Женька тут же извлекла из кармана звучалки, протолкнула в ушки и врубила плеер.

– Дай послушать, – не выдержал Денис.

Женька пожала плечами, вытащила пластмассовую фигучку и протянула мальчику. Тот осторожно прижал её к уху. Далёкий голос пел по-русски про очи чёрные, очи страстные.

– Ну чего ты старьё слушаешь? – вздохнул он, отдавая клипсу.

– Дурак, – тут же обиделась Женька. – Это для тебя старьё. А русских песен больше нет.

– Ну ты опять, – предсказуемо надулся мальчик. – Просто на английском петь удобнее. Слова короче. Зато вся серьёзная литература на русском.

– Ли-те-ра-ту-у-ура, – передразнила Женька, сложив губы трубочкой. – Кому она нужна, серьёзная. А песни все слушают.

– И наука вся на русском, – напомнил Денис.

– Всё равно науку только учёные читают, – отбрила Женька, – а музыка всем нужна.

– Ну и какая разница? – не понял Денис.

– Страна общая, а музыка только американская, – упёрлась девочка. – Небось, лопатой гребут.

– Что гребут? – не понял Денис.

– Деньги гребут, вот что, – зло ответила Женька. – Знаешь, какие доходы в шоу-бизнесе?

– Какие доходы? – опять не понял мальчик. – Ты чего?

– Ну тебя, – махнула рукой Женька. – Слушать мешаешь.

Она демонстративно запихала себе поглубже в уши клипсы, закрыла глаза и врубила плеер на полную.

Денис сделал вид, что любуется проносящимся мимо пейзажем.

Пейзаж был так себе: черта поперёк неба, кювет, зубчатая стена леса. Верхушки деревьев прыгают и дёргаются в глазах от скорости: вагончик вышел на самый длинный перегон, напряжённая струна тихонько гудела. Вот интересно, а что будет, если она порвётся? Ну, скажем, если метеорит… может же в струну попасть метеорит? Такого не бывает, ну а вдруг? Наверное, погибнут все, кто на линии. Они-то уж точно погибнут. А может, нет? Вдруг вагончик вынесет… куда-нибудь за лес, как Дороти в книжке про волшебника из страны Оз? А потом он шлёпнется на поляну… допустим, на стог сена. Женька, конечно, потеряет сознание… а он, Денис, будет обязан сделать ей искусственное дыхание. Рот в рот… (У него вспотели ладони). И массаж сердца. Для этого надо надавливать… надавливать… Он осторожно покосился на женькину футболку в обтяжечку и почувствовал, что ему не хватает воздуха.

– Опять пялишься? – поймала его Женька.

Денис испугался очередной немилости и на всякий случай отвернулся.

– Ты куда морду убрал? Ты на меня гляди, – снова осталась недовольной девочка. – На меня, а не на сиськи.

– Я не… это… – пропыхтел мальчик, не зная, куда деть глаза.

– Там всё равно смотреть нечего, – самокритично добавила Женька. – Я же не Сюся с сисей, – она оттянула футболку на груди вперёд.

Денис хихикнул. Сусанна Игоревна Товстолыткина, в просторечии Сюся, литераторша в средних классах, и в самом деле отличалась выдающимся сложением. Стало смешно и немного стыдно.

– А вообще… ладно, чего уж теперь-то, – непонятно сказала Женька.

– Чего теперь? – переспросил мальчик.

– Это я о своём, – отмахнулась девочка. – Помнишь бабку на станции? – решила она всё-таки снизойти до объяснений. – Ну, чёрную? Я вот подумала: а я тоже стану такой когда-нибудь. Высохну, поседею. Буду чьих-то внуков нянчить.

– Ну это же так со всеми, – Денис понимал, что говорит что-то не то, но не мог остановиться. – Так жизнь устроена. Человек растёт, учится, едет в Америку, там зарабатывает деньги и детей…

– Детей зарабатывает?

– Делает то есть… Ох, прости, это у меня опять с русским. Я по-русски говорю, как… как медведь на задних лапках дрессированный, – нашёл он подходящее сравнение. – А на английском как на четвереньках: встал и побежал.

– Ты же вроде бы здесь родился? – зачем-то уточнила Женька. – Твоя мама специально сюда прилетала, сам говорил.

– Я у дедушки долго жил в Ленинграде, – пожал плечами мальчик. – Он русского совсем не знает. Потом постановление вышло, что детям в городе жить нельзя. Вот меня сюда приехали… То есть увезли. Или привезли.

– Интересно, зачем такое постановление приняли? – вернулась на прежнее Женька.

Денис задумался.

– Ну, во-первых, экология. Машин много, промышленность всякая… – начал он.

– Какая в Союзе промышленность, ты чего? – засмеялась Женька. – У нас наука одна. И культура.

– Ну осталась же какая-то, – неуверенно сказал Денис. – Машины, например. Их же надо ремонтировать?

– Это сервис, а не промышленность, – оставила за собой последнее слово Женька. – Промышленность вся в Америке.

– Я вот чего не понимаю, – попытался завязать разговор Денис, – а зачем у нас сельхоз… ну, колхозы всякие, хозяйства эти? И на картошку посылают?

– У крестьян низкое давление, – сказала Женька. – в Америке они жить не могут. Надо же их куда-то девать. Вот им и дали занятие. Только у нас земледелие рискованное. Потому нас гоняют на картошку. Чтобы хоть не гнила. А экономически никакого смысла нет, – закончила она. – Ладно, дай послушать.

Вагончик бежал. Девочка запрокинула голову, закрыла глаза, и, вроде, задремала.

Денис почувствовал что-то вроде одиночества. Вроде бы их двое, а вроде он – один. Едет зачем-то на Комсомольскую. Делать ему там нечего. Все анализы он сдал. А давление… Какое у него давление альфа-гормонов, он знал и без анализов. Где-то около сорока единиц по шкале Сахарова. Может, сорок два – сорок три, максимум сорок пять. Не коммунар, просто нормальный парень. Правда, переходный возраст… Ну вот у него как раз этот самый переходный. Ну, допустим, дойдёт до пятидесяти. Это же ещё далеко до пресловутых девяноста семи, при которых билет в Америку выписывают в добровольно-принудительном порядке…

В том-то всё и дело. Вчера давление сорок, сегодня пятьдесят, завтра ещё больше. Половое созревание обостряет инстинкт конкуренции. И если когда-нибудь ему скажут: «Ден, у тебя восемьдесят», то придётся потихоньку собираться… Туда. В другую жизнь. Где все едят друг друга как репу.

С другой стороны… Допустим даже, скажут. Конечно, ему будет очень плохо. Но другие переживают как-то. Едут, устраиваются, потом привыкают. Это совсем другая жизнь. В конце концов, у него годе-то в Чикаго родители. Они, правда, редко звонят и ещё реже пишут. Присылают подарки – какие-то разноцветные свитерки и короткие маечки, давно уж не его размера. И он совсем не помнит, как зовут маму и какая у папы фамилия. Говорят, мама его родила, а через день провела презентацию какого-то суперпроекта. Splendid victory, ага. А папа снимается в кино. Он как-то смотрел один фильм с папой – он там изображал европейского агента, который пытается выкрасть у советского института какой-то важный секрет. Фильм, конечно, дурацкий, как и вся голливудщина. Особенно глупо выглядела сцена, когда европейский агент тряс перед нашим профессором какой-то бумажкой и кричал – «это огромные деньги, вы не понимаете, это же огромные деньги!» Подкупать советского, который остался в Союзе – это же каким дураком надо быть. Да у настоящих учёных нет давления. Ну разве что десяточка какая-нибудь. Как у Шурика Курносера. Шурик сейчас в Ленинграде. Его досрочно взяли в университет, без экзаменов, сразу на пятый курс. По слухам, у него в крови альфа-гормонов вообще не нашли.

Денис представил себе огромные печальные глаза Курносера, когда тот, склонив на бок немытую голову и вытирая мел о брюки, выводил на доске какую-нибудь загогулистую формулу. Ходит легенда, что Шурик как-то доказал теорему Ферма, только записывать не стал, потому что ему было неинтересно. Это, конечно, вряд ли: за такое доказательство Шурке сразу дали бы диплом, а так – только пятый курс… Хотя он такой. Может и наплевать. Ему же всё равно

Вагончик начал тормозить. Женька вздрогнула и проснулась. Быстро глянула в окно и тут же встала.

– Пойдём, – распорядилась она. – Это наша.

– Подожди, это не Комсомольская! – закричал Денис. – Это не Комсомольская, Женя! Это техническая станция!

В окне, вместо районских корпусов, грелась под солнцем крохотная платформочка с двумя белыми лавочкам и гнутым стеклянным мостиком, закинутым поверх струны на ту сторону. Там была такая же платформа, только лавочки были почему-то зелёные.

Вокруг лежало и грелось на солнце пшеничное поле, где-то далеко виднелся всё тот же лес, тёмный и неровный.

На маленькой табличке было «Тех 34-28».

– Да ладно, – сквозь зубы процедила Женька, возясь с дверцей. – Не хочешь, одна пойду. А ты махай на Комсомольскую, у тебя ж там дела, – с издёвочкой добавила она.

Денис выскочил вслед за ней на платформу. Вагончики звякнули и покатились, унося с собой и чёрную бабусю, и районских пацанов.

– Жень, можно ты объяснишь… – начал было Денис, но поймал её взгляд и прикусил язык.

– Ну, – сказала она, спрыгивая с платформы в пшеницу. – пошли.

Денис осторожно сполз следом. Зачем-то заглянул под бетонный под платформы. Увидел сырую землю, от которой тянуло грибницей. Запах был не противным, а каким-то разочаровывающим: так пахнут места, где искать нечего.

Он поплёлся за Женькой, мысленно проклиная себя за бесхарактерность и вытирая платком мокрую шею.

– Жень, а Жень? – не выдержал он, когда они оказались на середине поля. – Куда идём?

– Никуда не идём, – Женька резко остановилась, села в пшеницу, приминая неспелые колосья. Потом легла навзничь, раскинув руки.

Денис плюхнулся рядом, гоня от себя мысль, что мять колоски нехорошо.

– Я вчера стихи сочинила, – сказала Женя… – Хочешь послушать?

– Ну, – пропыхтел Денис.

– Чего нукаешь? Я тебе не лошадь. – Она чуть приподняла голову, чтобы поправить волосы, и снова упала в хлеба. – Ты будешь слушать?

Денис чуть было не сказал «ну», но вовремя вспомнил насчёт лошади.

– Только я их ещё не дописала. Третьей строчки не хватает, – предупредила она и замолчала.

Мальчик ждал. Его окружали неясные полевые шумы, шорохи – то ли птицы возились в траве, то ли мыши.

– Белой птицей пролетит – пролетит моё детство, – наконец, заговорила Женя, волнуясь и оттого выговаривая слова аккуратнее обычного. – Рыжей белкой пробежит – пробежит моя юность. Серым волком… слово не нашлось… моя зрелость. Чёрным вороном падёт – пропадёт моя старость. – Она сделала паузу. – Ну как?

– Ну что тебе сказать… Хорошо, – принялся выжимать из себя комплименты Денис. – Вот только третья строчка. И последняя тоже не очень. Почему «падёт»? Может, «придёт»? И «зрелость» – тоже слово какое-то такое… Как помидор, что-ли.

– Дурацкий стишок, – сказала Женька. – Стишки все дурацкие.

Денис не нашёлся что ответить.

– Я тут в одной книжке прочитала, – снова начала Женька, – что стихи у женщин – это дети неродившиеся. Напишешь хороший стишок – значит, у тебя одного ребёночка не будет.

– Эмили Дикинсон знаешь сколько стихов написала? – Денис повернулся на локте, чтобы быть поближе к девочке. – Никакая женщина столько не родит.

– Значит, кто-то ещё не родит, – подумав, сказала Женька. – За всё хорошее надо отдавать.

– Надо платить, – поправил Денис, самую чуточку гордясь тем, что может её поправить.

– Отдавать, Ден, – как-то очень по-взрослому вздохнула Женя. – Отдавать. Не хочу уезжать, – добавила она.

– Ну ты чего. Тебе же ещё ра… – начал было Денис и осёкся. До него, наконец, дошло, почему они не едут на Комсомольскую.

– Сколько у тебя? – каким-то стыдным шёпотом спросил он.

– Не знаю, – Женька не пошевелилась. – Наверное, семьдесят где-то. Я с зимы не мерялась.

– Ну вот, не мерялась. Сама же говоришь. Откуда ты знаешь-то?

– Знаю, – сказала Женька с грустной уверенностью в голосе. – Я про себя всё знаю.

– Ничего ты не знаешь, – упрямо сказал Денис. – Ты же не меряла.

– Да знаю и всё! – Женька осеклась, сменила тон на объясняющий. – Ну как тебе доказать? Надоело мне. Сны всякие снятся…

– Ты ещё сонник возьми в библиотеке и погадай на нём, – съехидничал Ден. – Давление надо мерять по-нормальному. Сдать кровь, ну и всё такое…

– Говорю же, не поймёшь. Ладно, хорошо. Вот по твоему – что такое давление? – Женька перекатилась на другой бок, показав Денису узенькую спинку.

– Ну как… – мальчик стал вытаскивать из головы учебник по этологии. – Давление – это… как его… содержание в крови альфа-гормонов. Гормональный комплекс, модифицирующий человеческое поведение. Отвечающий за подавление инстинкта сотрудничества и активизацию инстинкта конкуренции… При высоком давлении оптимальной жизненной средой является капиталистическое общество, при низком – коммунистическое… У большинства людей давление повышается в районе пятнадцати – двадцати лет, к старости опять падает… Ещё там что-то про климакс… беременность… там у всех по-разному… В общем, этот самый комплекс. Э-э-э… эпохальный труд генетиков и биохимиков под руководством академика Сахарова, выдающегося деятеля советской биологической науки…

– Чешешь, как на экзамене, – грустно улыбнулась девочка. – Ты своими словами скажи.

– Мы же проходили, – Денис наморщил лоб. – Э-э-э… – в голову опять полез проклятый учебник. – В пятьдесят шестом году советские биологи открыли значение гормональной составляющей…

– Чепуха всё это. Че-пу-ха, – Женька снова легла на спину, подложив ладони под голову. – Жили-были две страны. Одна называлась US, другая SU. Одна самая богатая, другая самая справедливая. В одной хорошо делали всякие вещи, в другой хорошо учились и дружили. Сначала они хотели воевать атомными бомбами. Потом подумали, что глупо бомбами кидаться, все помрут. Стали разбираться, за что они друг друга не любят. Не по идеологии, а по правде. И нашли эти самые альфа-гормоны. Которые человека или советским человеком делают, или буржуйским. И выяснили, что дети и старики почти все советские, а взрослые почти все буржуйские. Кроме писателей и учёных. Потому что если деньги делать – это нужно глотки грызть, у других отнимать, на творчество в ней места не остаётся. Вот и всё. Хрущёв и Никсон в Рейкьявике соглашение подписали. Что когда человек буржуйский, ему место в Америке, а если советский – в Союзе. Независимо от пола, возраста и национальной принадлежности. И мы стали обмениваться населением. А потом все перемешались и сделали одну страну. Только из двух частей. У кого альфа-гормонов мало, тот живёт в Союзе. А когда их много – в Америке. И определяется это са-мо-о-щу-ще-ни-ем.

– Просто анализы тогда стоили дорого, – предположил Денис. – И вообще, всё это сто лет назад было.

– Вообще-то пятьдесят, – не удержалась Женька. – Только это ничего не меняет. Потому что у меня сейчас это самое. Самоощущение.

– Женька, послушай. – Дима попытался придать голосу уверенность, которую не чувствовал. – Это всё ерунда. Ты сама себе внушила. Ты же наша! Советская. Помнишь, зимой, когда отопление прорвало… Все по углам мёрзли, а ты пошла бригаде помогать.

– Только меня оттуда прогнали, – припомнила Женька. – И ещё назвали пигалицей. Между прочим, обидно очень.

– Вот, вот, тебе же обидно. А ты же за так пошла работать, ни за деньги, ни за что. И какая после этого ты буржуинка? Тебе ещё Неля по руке гадала: «ой, золотце, до тридцати молодой будешь».

– Неля? Которая цыганка-то? Её в том же году отправили, – сказала Женька. – У неё сто двадцать было. Она пробирку с кровью на чужую подменивала. Её поймали и сделали анализ по-честному. Сейчас в Хьюстоне живёт. Открытку прислала недавно, мы же всё-таки подруги. У неё там фирмочка. Эскорт-услуги. К себе приглашает.

– И ты что, поедешь? – не поверил Денис.

– Нет, к Нельке не поеду. Она из меня там душу вытрясет, – Женька повернулась на бок, приминая травяное ложе. – И к родителям тоже не поеду. Они мне ничем не помогут, только на шее повиснут. Пробьюсь.

– Женька, ну что ты, – Денису казалось, что он падает, отчаянно хватаясь мокрыми пальцами за воздух, – у тебя же одни пятёрки… Можно ведь наукой заниматься… И не надо никуда ехать…

– Настоящих учёных с давлением не бывает, – напомнила Женька. – Только халтурщики какие-нибудь. Не хочу. Неинтересно.

Денис что-то промычал.

– Ден, – голос девочки дрогнул, – я вчера… плохую вещь сделала. То есть не сделала, но очень хотела. Но это ведь одно и то же. Я заколку у Фроськи стащила. Ей мама из Америки прислала. Потом обратно положила.

– Ну и что, – как можно небрежнее ответил Денис. – Я вот в первом классе карандаш стащил учительский. Коричневый. Мне его так захотелось, просто сил никаких.

– И что? – заинтересовалась Женька.

– Нашли, – уныло вздохнул Денис. – Стыдно было, – добавил он.

– Ну да. А я мелки цветные таскала. Только это по-другому. Мне же не заколку хотелось. Мне хотелось, чтобы её у Фроськи не было, понимаешь?

– Да всё это девчачьи глу… – зацепился язык у Дениса. Он его прикусил, но поздно.

– Глупости? Девчачьи? – змеёй зашипела Женька. – Ты меня обещал! Никогда больше! Не называть! Девчонкой! Ты обещал!

– Жень… Ну прости… – заныл было Денис, но Женька внезапно вскочила и кинулась на него, лежащего, с кулачками.

Они покатились среди колосьев.

– Вот тебе девчонка! Вот тебе! – орала Женька, сидя на нём верхом.

Денис вяло отбивался, пока в какой-то момент не понял, что обнимает девочку за талию, а она лежит на нём и тихо дышит ему в ключицу. Он испугался и хотел убрать руки, но они не слушались.

– Не надо, – сказала она чуть позже. – Я сама.

…Он пришёл в себя, когда услышал свист очередного состава.

– Нас, наверное, видно, – нерешительно сказал он. – Дай мне плавки, пожалуйста.

– Ну и пусть видно, – ответила Женя. – Лови, – она кинула ему скомканную тряпочку. – Ты мне футболку порвал.

– Прости. Я нечаянно, – ничего умнее Денис у себя в голове не нашёл. В голове вообще было пусто и гулко. Каждая случайно залетевшая мысль отдавалась долгим бессмысленным эхом. – И это… Э-э-э… Я тебя люблю. Спасибо. – Он чувствовал себя полным балбесом, но других, более подходящих слов в голове не нашлось.

– Don't mention it, – почти равнодушно ответила Женька. – И засосов наставил. Никогда так больше не делай. Этого девки не прощают.

Состав издал протяжный гудок и просвистел мимо.

– Жень, – мысли в денискиной голове, наконец, перестали разлетаться и кружиться – и его охватила тяжёлая тоска. – Женька… Ты, значит, всё…

– Ну, – Женя натягивала на себя рваную футболку через голову. – У меня теперь, наверное, за восемьдесят. Мне Нелька написала: от этого… ну, что мы делали… оно на десять пунктов подскакивает

– Так ты это, чтобы нагнать давления побольше? – голос мальчика задрожал от обиды. – Скорее взрослой стать и в Америку удрапать?!

– Нет, ну что ты, – Женька наклонилась над ним, взлохматила волосы, поцеловала в нос. – Просто ты самый лучший. Я тебе очень люблю, Дениэл. Я тебя буду очень часто вспоминать.

– Я тебя очень люблю, Джейн, – он впервые за всё знакомство назвал её настоящим взрослым именем. – Если я всё-таки приеду. Надо будет как-нибудь повидаться.

– Не приедешь, – Женя сказала это спокойно, без надрыва, но у Дениса защемило сердце. – Не нужно тебе туда. И давления у тебя такого никогда не будет, чтобы при конкуренци выжить. Ты советский. Лучше наукой занимайся. Или учи. Ты хороший, тебя дети любить будут. Или книжки пиши. Я буду читать, правда. И детям давать. И говорить: а вот этот дядя, который написал такую хорошую книжку, меня очень любил… И я его тоже.

Она легко поднялась с мятых колосьев. Привычным жестом поправила волосы.

Ден завозился на земле, пытаясь встать.

– Не провожай, – бросила она в его сторону.

– Завтра субботник, – удивительно некстати вспомнил Денис. – Я и так уж два раза пропустил. То есть… извини, пожалуйста, я чушь какую-то несу. Конечно, завтра увидимся. Ты придёшь?

Женька не ответила. Ещё раз оглядела себя, энергично отряхнула мусор с коленок, потрепала ладошкой мятую джинсовку на попе. Слегка пританцовывая, пошла к станции.

Издалека доносился упругий гул: к технической остановке 34-28 с севера приближался состав.

Прищурившись, Денис смотрел, как маленькая фигурка взлетает на платформу, бежит по стеклянному мостику к зелёным лавочкам. Потом взвизгнула струна и Женьку заслонили разноцветные бока вагончиков, – а когда они умчались, её не стало.

Загрузка...