Берингов пролив

Глава 1. Поезд

Поезд снова дёрнулся и пошёл ровно. За окном поползла тёмная промзона, потом редкие огни города стали редеть. Виктор устроился на нижней полке, достал из сумки пластиковую бутылку без этикетки.

— Будешь? — спросил он, не глядя на Роба.

Роб помедлил, глядя на бутылку.

— Спасибо. Но, пожалуй, нет.

— Правильно, — кивнул Виктор. — Сначала смотри, с кем пьёшь. Потом — зачем.

Он отвернул крышку, сделал глоток, поморщился — не от крепости, а будто от боли где-то глубже. Затем достал из сумки завёрнутый в газету хлеб и огурец, положил их на газету рядом.

— Ешь.

— Спасибо, — Роб взял кусок хлеба.

— Ты откуда к нам такой? — спросил Виктор, жуя. — Не турист же, вижу.

— Я… — Роб запнулся, привычно собирая фразу. — Я еду в Сарапул по семейному делу.

— По какому именно? — сразу уточнил Виктор. Без враждебности, но прямо.

— Ищу следы. Документы. Письма, возможно.

— Умер кто-то?

— Отец, — сказал Роб. — Недавно.

Виктор кивнул.

— Тогда ясно. После смерти всегда начинают искать правду. До — некогда.

Он снова глотнул и посмотрел на Роба внимательнее, будто через стекло.

— Ты не наш, да?

— В каком смысле?

— В обычном. Не отсюда.

— Я родился в Калифорнии, — сказал Роб. — Но по отцу…

— Американец? — перебил Виктор и сам же ответил. — Ясно. Значит, обратно тянет.

— Я не уверен, что это правильное слово.

— А правильного и нет, — отмахнулся Виктор. — Тянет — и всё.

Пауза повисла, заполненная стуком колёс под полом купе. За окном начинала светлеть ночь: предрассветная белизна горизонта.

— Ты как к нам вообще относишься? — спросил Виктор вдруг, обращаясь в профиль. — Только честно.

Роб посмотрел в окно. Потом — на свои руки.

— Я долго считал, что Россия — это место, где всё… — он поискал слово. — Broken. Сломанное.

Пауза затянулась.

— Где правила есть, но на них нельзя опереться.

— А сейчас?

— Сейчас я вижу, что правила есть. Просто они другие. И иногда… — он замолчал, — иногда они про то, о чём у нас вообще не говорят.

Виктор хрустнул огурцом, вытер руки о штаны.

— Про совесть, что ли?

Роб кивнул.

— У нас это слово используют редко. Обычно говорят про ответственность. Или про репутацию.

— Репутация — это когда на тебя смотрят. — Он медленно взял бутылку со стола и посмотрел сквозь мутный пластик на Роба.

— А совесть… — он сделал глоток и поморщился.

— Это когда ты сам на себя смотришь.

И видишь.

Он закусил хлебом.

— Я вот к брату еду. Хоронить. Сорок лет на заводе отпахал. Никаких репутаций. Чтобы детей не обмануть и самому потом в зеркало смотреть — вот и всё. Больше ничего и не было у него.

Роб слушал и смотрел в окно, где только что мелькали фонари и резко возникла чернота ночного леса. В стекле появилось его отражение — лицо, которое он не узнавал: осунувшееся, с тенями под глазами и бородкой, высвеченное лампой купе.

— В Америке, — вдруг сказал он осторожно, — считается, что человек прежде всего должен думать о себе.

Он нахмурился, будто проверяя сказанное.

— Иначе система не работает. По крайней мере, так принято говорить.

— Ага, — сказал Виктор. — И у нас система часто не работает.

Он помолчал.

— Зато… — он осёкся. — Люди.

Он посмотрел на Роба сбоку, оценивающе, взвешивая его на весах.

— Знаешь, в чём твой прокол? — спросил вдруг.

— Прокол?

— Ты говоришь, как протокол пишешь. Каждое слово щупаешь. У нас так базарят либо те, кто уже отсидел, либо те, кто очень не хочет туда попасть.

— Я действительно боюсь, — честно ответил Роб. — Потому что я не уверен, что имею право.

Виктор хмыкнул.

— Право появляется, когда отвечать готов, — он усмехнулся. — По-настоящему.

Переставил бутылку подальше от себя, лёг на спину, закинув руки за голову.

— Знаешь, — сказал он уже почти в темноте, в той особой мягкости, которая приходит перед сном, — ты, может, и американец. Но если приехал сюда не за выгодой, а за памятью… — он не договорил, махнул рукой в темноту. — Значит, не чужой.

Роб долго молчал.

— Я сегодня впервые подумал, — сказал он наконец, очень тихо, — что, возможно…

Он замолчал.

Виктор не ответил сразу. Долгая, тяжёлая пауза. Потом он повернул голову, и даже в полусвете Роб видел его улыбку — грустную и какую-то жалостную.

— Ты не спеши с такими словами, — сказал он. — Это не паспорт и не фамилия. Русский — это когда уйти не можешь, даже если можно.

Он погасил свет над полкой.

Поезд шёл сквозь ночь, ровно и упрямо, как будто знал дорогу лучше всех в этом купе. За окном растекалась темнота, и оба мужчины слушали этот ритм: стук колёс, звон чайной ложки о подстаканник — сердцебиение огромной страны, которая каждую ночь везла людей в свою глубину.

На нижней полке спал Виктор, и его дыхание постепенно выравнялось. На верхней Роб лежал с открытыми глазами, повторяя про себя слова, которые только что услышал.

Из соседнего купе тянуло копчёной курицей.