Бессонные ночи

Глава первая ПРЕДАТЕЛЬСТВО

— Воды! Скорее дайте воды!

До Антона эти крики доносились издалека, словно из-под земли. В его ушах стоял шум падающей воды. Он видел перед собой водяное колесо Кременской мельницы, засыпанное снегом. Льды сдавливали реку, и она, изгибаясь, гулко стонала под их тяжестью. А где Мануш? Почему он не отозвался на пароль? Здесь ли он ждал его? Нет! Не здесь! Антон открыл глаза, по ресницам стекали капли воды. Веки отяжелели. Нет, ему не до сна сейчас. Отряд сейчас... Нет, ни в коем случае! Здесь нельзя даже вспоминать и думать о нем. Эти — здесь!..

— Мама!..

Ему хотелось крикнуть, но он едва смог прошептать это слово. И сразу почудилось, будто, ища спасения, он уткнулся в подол матери и почувствовал на голове ее мягкую подрагивающую ладонь, которую принял вначале за струйку воды...

— Ого-го! Притворился, партизанчик! — закричал самый молодой полицейский и, подскочив, опять замахнулся на Антона.

Бич, сделанный из автомобильной покрышки, со свистом разрезал воздух и обжег ступни Антона.

«Подметки у командира тоже из такой же резины, и они очень скользят. Он набил гвозди с большими шляпками, но это все равно не помогло», — подумал партизан. Юноша не отрывал глаз от молоденького полицейского, а тот все пыхтел возле него и продолжал замахиваться. Антон дышал с трудом. Глотки воздуха застревали в груди, давили и причиняли острую боль. «Только бы выдержать... выдержать, выдержать...» — думал он, охваченный жаром, погружаясь в забытье.

До него доносились обрывки слов, в памяти переплетались разные образы, впечатления и воспоминания. Вот он стоит в классе на экзамене по французскому языку, и вдруг госпожа Рачева прерывает его:

— Там, под аркой победы, которую назвали Триумфальной, сейчас маршируют саксонский, бранденбургский и какие-то еще полки СС...

Молоденький полицейский по-приятельски подмигнул Антону, а остальные бешено засуетились вокруг него. И вот он уже лежит привязанный руками и ногами к шесту.

— Притворялся, да? — услышал он над собой.

Неожиданно звякнули ведром — в лицо Антону плеснули водой. Он совсем ясно увидел одетого в гражданское молоденького полицейского, который занес над ним бич, и другого, постарше, схватившего за руку разъяренного коллегу. Антон был еще в сознании и силился разобраться в происходящем. Казалось, вокруг него царил хаос: бич, полицейские агенты, висевшая на потолке лампа, которая начинала раскачиваться, когда кто-нибудь двигался по прогнившему полу. И все же юноша сегодня чувствовал некоторое облегчение: это уже не были те первые минуты вчерашнего вечернего допроса.

Полицейский постарше сказал, что прибыл сюда прямо из Софии, что в молодости был ремсистом, но своевременно понял, в чем смысл жизни. «Смысл жизни? А знает ли он, что это такое?.. Тяжело раненный в живот, Богдан, умирая в полном сознании, шептал: «Не так страшно умирать, когда знаешь за что». Его глаза постепенно угасали, и в них отражалась не только боль от ран, но и гордость человека, постигшего истину...»

— Остерегайся, сынок, янычаров. Это самые злые люди, — сказала ему мать, когда узнала, что и младший сын пошел по стопам отца...

— Постой! Не видишь, что ли?.. Он уже дошел!

— Я закончу с ним...

Антон совсем близко увидел глаза полицейского агента. «Кончилось... Не увижу больше солнца...» И в то же время в нем росла уверенность, что все это он выдержит. Не это ли пугало полицейского агента? Не потому ли в его бешеных глазах мелькал страх? Почему боятся полицейские? Откуда в них такая остервенелость?

Ему виделись пожарища, обгоревшие, с сорванными крышами дома, за которыми скрипели виселицы. Вот он встал на колени у источника, чтобы утолить нестерпимую жажду. И вдруг вместо воды увидел кровь, а все вокруг заполнили душераздирающие крики замученных людей. И он поднялся, полный решимости бороться...

— Эй, парень, будешь говорить?!

Антон приоткрыл и снова закрыл глаза. «Пусть наконец поймут, что мне нечего сказать им. А если и решусь говорить, то не здесь. У меня есть где и с кем говорить...» Ему стало ясно, что они не могут причинить ему большей боли, даже и полицейские пытки имеют предел. «Вот этот полицейский, помоложе, ударил, а мне — ничего. Только отдалось тупой болью, и тело охватил какой-то непонятный озноб». Другой, постарше, вдруг с яростью схватил за руку своего напарника и не дал ему нанести новый удар.

— Слушай, не мешай мне! — взревел молоденький полицейский и свистнул.

В дверях появился пожилой стражник. Он посмотрел на свернувшегося в комок человека, привязанного к шесту между двумя скамейками, и, будто что-то соображая, с испуганным видом переступил порог. Приближалась уже полночь, а эти полицейские находились здесь с вечера...

— Плесни на него еще ведро воды! Да быстрее!

«И все из-за этого подлеца Велко. Не выдержал и предал. Почему? Думал, что эти — люди? Иначе он не выбрался бы из этой комнаты для допросов, с прогнившим полом, с испачканным кровью столом и качающейся лампой...» А он, Антон, оказался здесь второй раз. После первого допроса его завернули в рваное полотнище, вынесли на улицу и бросили на тротуар, чтобы его подобрали приятели. Но тогда с ним только начинали «говорить»...

Сквозь тяжелую струю воды Антон увидел тогда двух здоровенных бородатых мужчин с винтовками. Он встретил их в темноте возле источника Дылгий. Удивленные его видом, они сразу же подошли к нему и спросили:

— Эй, сынок, куда направляешься?

Он пришел в отряд босой, с посиневшими ногами, израненными во время многочисленных полицейских допросов и сплошь покрытыми ссадинами от ходьбы по осенней каменистой дороге. Ерма и Люба починили и выстирали его изношенную, испачканную кровью ученическую куртку, и теперь она пахла мылом и травой, но запах папоротника забивал все. В первый же день юношу назвали Антоном. Казалось, эти мужчины, с винтовками и перекинутыми крест-накрест пулеметными лентами, и эти женщины, среди которых были две гимназистки, пришли в горы просто подышать воздухом. Его поражали их спокойствие, мужество и та уверенность, с какой они говорили о приближающейся победе. А вечером, веселые или чем-то расстроенные, они пели, сидя у костра, и тогда ему чудилось, что тот боец-комсомолец, упавший с коня, вот-вот поднимется с земли и догонит в поле средь вихря боя свою «сотню юных бойцов». В такие минуты глаза его загорались и светились ярче пламени костра...

Он посмотрел на пистолет полицейского. Парабеллум. И у Бойко был парабеллум, но с небольшой неисправностью: не всегда выбрасывал стреляную гильзу. Поэтому Бойко постоянно носил с собой клещи. Сделает выстрел, вынет гильзу клещами и снова стреляет. Почему же полицейские так боялись этого неисправного пистолета?..

Лязгает и громыхает железо тягачей, а позади них ухают гаубицы. В грузовиках поблескивают штыки и каски. Пехота медленно тащится в пешем строю. Два часа проходят батальонные колонны 39‑го полка. У противника много винтовок, автоматов, пулеметов и минометов, а Бойко извлекает гильзы клещами...

Командир отряда Страхил за хорошо исполненную песню дарил по два патрона... Когда не проводились операции или не было занятий, разжигали костер. Все принимались за чистку оружия. Антон вертелся около «стариков» и помогал им. (И если бы полицейские в этот момент развязали его, он непременно посмотрел бы на свои руки, нет ли на них нагара.) Сверстников, пришедших в отряд раньше его, он сторонился: не очень-то приятно было учиться у них. Некоторые из них, как, например, Фокера, хвастались, что одним выстрелом укладывали по три фашиста, а то и больше...

Он мысленно видел испещренный военными пуговицами ремень Тимошкина, офицерскую фуражку Спиро, пробитую пулей гуглу[10] Чобана Бойчо и помятую походную фляжку Бойко с буковыми палочками, затыкавшими места, прошитые автоматной очередью...

— Ну ладно, убирайся!..

Стражник пошатнулся, будто едва выдержал все это, и с пустым ведром направился к выходу. Молодой полицейский посмотрел ему вслед и вновь вперил свой свирепый, ужасающий взгляд в Антона, а затем протянул руку к вертикально поставленной палке в углу комнаты и, прищурившись, будто целясь из пистолета, взревел:

— Эй ты, будешь говорить?..

— Антон, не спеши! — смеялась та чудесная девушка Люба с удлиненным, иконописным лицом, прямым носом и карими глазами. Она вернулась с пулей в бедре, но не стонала, как бай Манол... Антона не пустили и на эту операцию, хотя он долго упрашивал командира. На глаза юноши даже навернулись слезы, но Страхил оставался непреклонным:

— Мал ты еще, Антон! Операция боевая, притом рискованная. Нужны более опытные...

— Но я, товарищ командир...

— Ты будешь говорить!.. Ты запоешь у меня! — рычал полицейский, держа в руке палку. — Не думай... И покрепче тебя проходили через эти руки!

...Отряд готовился к новой операции. Планировалось захватить одновременно два села. Командир на этот раз был еще более категоричен:

— Ты лучше помогай бай Манолу, чтобы встретить нас горячей яхнией[11]. Да охраняйте лагерь! Эта задача не менее важна, чем проведение операции.

Юноша протестовал и даже угрожал, что он один нападет на полицейский пост в Обидиме и тогда, мол, все увидят, что может сделать Антон. Однако и это не помогло. Страхил посмотрел на него и нежно сказал:

— Ты еще ремсист!

Ремсист! Кто-то из учеников спросил, как давали рыцарский обет. Ах да, это Анжел. А господин Карев, питавший слабость к истории средних веков, объяснил: «Ученик, посвященный в рыцари, уже не располагал своей жизнью, она принадлежала даме сердца». Кому принадлежит жизнь Антона? Он ремсист, ремсист...

Партизаны вереницей медленно проходили мимо Антона. Его глаза застилали слезы. Силуэты товарищей в лучах красноватого заката казались огромными и внушительными. От обиды Антон закусил губы. «Не пришла еще пора? Для этого ли я прибыл сюда?» Последним уходил Бишето. Он остановился возле ели и с улыбкой сказал:

— Не сердись, батенька! На такое дело идут только опытные ребята!..

С боевого задания Бишето вернулся с раздробленной ключицей, но, несмотря на это, находил в себе силы улыбаться. Какой человек! Бледный, ослабевший, изменившийся до неузнаваемости, он с трудом присел около землянки. И вдруг, вскинув брови, сверкнул белозубой улыбкой:

— Потерпи, браток! Видишь, там внизу еще стреляют... По всей вероятности, их не скоро вразумят... Антон, дай мне немного водички...

«Мал еще? И там внизу еще стреляют? Ведь другие не старше меня! Ерма прибыл сюда только на шесть месяцев раньше меня, а участвует во всех операциях...»

Пошел снег. Антон видел, как по утоптанным полянам бежали, залегали и стреляли люди... Бишето подарил ему девять патронов. Из трех выстрелов он должен был обязательно хоть раз поразить мишень. Попадание засчитывалось, если пуля задевала и край мишени: ведь при стрельбе по живой цели такое попадание могло прийтись как раз в руку полицейского, державшего автомат.

Ему вспоминалось крупное круглое лицо Пецы, его улыбка и громкий возглас:

— Ого-го-о! Браво! Хорошо палишь, научишься!

Пеца всегда страдал от голода. Этому стокилограммовому гиганту нелегко было прожить на том скудном пайке, который им выдавался. Пеца всегда радовался Антону как родному сыну и никому не позволял обижать его.

Вспоминались подтрунивания балагура Ивайлы, без которого не обходилось ни одно веселье в землянке.

— Антон, не горюй, милый, о дырявой фанере! Погрей руки над костром, а утром, когда растает прошлогодний снег, я доставлю тебе живую мишень — двух полицейских. Только приготовь веревку, а то нечем будет подвязывать им кальсоны...

Но иногда он страдал от обиды. Ему казалось, что бай Манол незаметно накладывает в его котелок больше, чем другим, особенно когда готовилась баранина с картошкой. Как-то в ноябре на рассвете два ятака[12] принесли и сбросили перед костром две разделанные бараньи туши. Стали чистить картошку и ждать, ждать... И как бы там ни было, а в котелке Антона вновь оказалось больше двух порций. Наверняка повар сделал это за счет своей порции. Антон не выложил эту добавку обратно в котел, так как боялся, что над ним станут подсмеиваться и говорить, что он, мол, получает дополнительный паек, поскольку ему еще надо расти. А вообще он постоянно чувствовал, что к нему все относились как-то особенно участливо, хотя открыто никто этого не выражал. И это причиняло ему боль. Ведь в той операции погибли его братья Пырван и Димитр, и он отправился в отряд, чтобы заменить их!..

Люба посмотрела на Антона, подмигнула ему, и он заулыбался...

— А-а-а!.. Улыбаешься, мать твою!.. — взревел молодой полицейский.

В этот момент в комнату вошел полицейский постарше и, выбив из рук молодого палку, припер его к каменной стене и прошипел:

— Иди спать! Иначе...

Молодой полицейский будто протрезвел. Он сплюнул на прогнивший пол, обнажив ровные мелкие зубы, а затем тяжело двинулся к выходу. Шаги полицейского отдавались гулким эхом в такт раскачивающейся лампе и отбрасываемым ею подвижным теням.

В комнате вдруг стало невероятно тихо. Потом кто-то перерезал веревку, и Антон плюхнулся на пол. Какое блаженство! Потолок с облупленной штукатуркой поплыл перед глазами, по рукам и ногам разливалось тепло.

Антон облизывал пересохшие губы и смотрел на склонившегося над ним человека. Это был крепкий сорокалетний мужчина с поседевшими висками. Держался он спокойно, только кадык его судорожно двигался вниз и вверх. Антону показалось, будто его опустили в ванну с теплой водой. Он закрыл глаза. Ему захотелось вновь посмотреть на этого человека, но уже не было сил.

Когда же он приоткрыл глаза, то ему показалось, будто кто-то обнял его и раскачивает, как в колыбели. Чьи это руки? Ничего не понятно. Он только чувствовал, что у него горят ноги, и это как будто приносило ему облегчение. Он даже вообразил, что находится в бассейне старой римской бани в Огняново. Правда, там не было такого сильного пара и совсем не пахло серой...

— Антон, замеси немного теста! — попросила его Ивайла и, превозмогая боль, села у костра. Девушка была настолько бледной, что Антон испугался. Она только что вернулась с задания.

Ивайла пошевелила ногой, и из раны под коленом фонтаном брызнула кровь. Рану залепили мягким тестом, и кровь удалось остановить. Вот какая сила — хлеб!..

— Дурачье!.. Разве можно так?.. Кто вам разрешил?..

Антон вновь открыл глаза. Теперь он сидел на стуле, а перед ним выпрямился высокий, подтянутый офицер с аксельбантами. Из-под кителя у него торчал кортик. Лицо офицера покраснело от возбуждения. Взгляд его пронизывал насквозь. В нем не было ни капли жалости. Казалось, пройди перед ними хоть весь свет, они все так же будут смотреть в одну точку...

— Глаза, сынок, порой обманчивы. Не всегда по ним угадаешь мысли людей! — сказала ему как-то мать, знавшая о его излишней доверчивости. — Будь осторожен!..

— Не стыдно вам? — продолжал кричать человек в офицерской форме. — Вон отсюда! Кто позволил вам бить его? Дайте ему быстрее одежду! Сухую одежду!

Антон поднял голову. «Полицейский начальник», — подумал он и впился глазами в офицера. Нет, это не был страх перед сильным. Скорее, это шло от презрения, которое рождается в человеке, когда ему нечего терять. Их взгляды встретились.

— Почему такой мокрый и весь в синяках? — как будто с участием, тихо спросил начальник. Ни о каком извинении перед юношей речи быть не могло, полицейскому просто хотелось отделить себя от других.

— А, ничего! — пересохшим голосом ответил Антон. — Падал на ступеньках, когда выводили меня на улицу! Спотыкался!..

Голос юноши будто резанул по лицу начальника — он прозвучал грубо, хлестко, как наносившиеся парню во время допроса удары. И все же начальник остался доволен таким ответом.

— Я думал, били не наши... — дрогнувшим голосом произнес полицейский, затем подошел к столу и, налив стакан воды, продолжал: — Знает ли человек, кого ему надо опасаться и кому доверять? Дурачье!.. На, возьми, пей!

— Уже пил! — отказался Антон, хотя во рту у него все горело от жажды. — Три чашки кофе выпил! — При этих словах он понизил голос, боясь выдать свое удивление манерой допроса в этот вечер. В ответ полицейский начальник улыбнулся, так как его это даже немного забавляло. Он тут же подумал: «То ли это дерзость, то ли фанатичная ненависть еще неопытного, однако напичканного коммунистическими идеями молодого человека...»

Когда Антон переоделся в принесенную ему сухую грубую суконную одежду, начальник пристально посмотрел на него и внезапно спросил:

— А мы, пожалуй, знакомы, да?

— Так точно, господин начальник, знакомы! — Антон внезапно вскочил со стула, чтобы встать по стойке «смирно», но тут же свалился на него как подкошенный: ногу пронзила невыносимая боль.

— Еще немного — и мы станем приятелями!.. — сказал начальник и с нескрываемым любопытством посмотрел на юношу. — А где мы познакомились, не помнишь?

— Не могу вспомнить, господин начальник, но вас все знают, — ответил Антон.

— И обязательно говорят обо мне, да? А что все-таки говорят люди?

— Ничего не знаю, господин начальник, только слышал, что вас называют самым скверным полицейским, однако...

— Вот видишь, какие люди? Самый скверный полицейский!.. Почему меня так называют? — оживился начальник. — За то, что я оберегаю державу, охраняю порядок?! Как будто мне больше всех нужно! Вот и старайся! Ну ничего, мы с тобой станем друзьями, и ты убедишься... Только у меня одно условие: говорить правду!

— Так точно, господин начальник, только правду! — отрывисто, по-военному ответил Антон, и плечи его вздрогнули.

— Вот это хорошо! Я всегда любил откровенных людей! Хочешь сигарету? — Он протянул руку, взял оставленную на столе пачку и поднес ее Антону.

— Не надо, господин начальник, не курю! — отказался Антон.

— Очень хорошо! В молодежной организации учат вас этому... не курить, не пить?..

— Так точно, господин начальник, там!

— Браво! И теперь, как партизан, вас тоже учат? — небрежно бросил полицейский, закуривая сигарету и садясь напротив Антона.

— Так точно, господин начальник, учат. Выступаем с лекциями, делаем рефераты...

— Сколько человек в вашем партизанском отряде? — внезапно прервал его полицейский, протягивая руку к пепельнице.

— Совсем не знаю, господин начальник! — механически ответил Антон.

Полицейский начальник посмотрел на юношу с озабоченным видом. Казалось, все шло хорошо, и он уже ожидал совсем другого ответа. Пришлось замолчать. Казалось, он испугался, что слишком быстро далеко зашел, а ему никак не хотелось выдавать себя или переигрывать.

— Как?.. Разве мы не условились вести себя как друзья и говорить только правду?

— Так точно, господин начальник, только правду! — снова воскликнул Антон, не отрывая от него глаз.

— Вот и врешь! — не сдержался полицейский начальник.

— Никак нет, господин начальник, не вру!

— Тогда почему же не говоришь, где находится партизанский отряд? — более спокойно спросил полицейский.

— Ничего не знаю, господин начальник, поэтому и не говорю...

— Глупости! Теперь ты станешь уверять меня, будто все забыл?

— Так точно, господин начальник, если вас так же будут бить, то и вы тоже все забудете!

Полицейский начальник умолк, скривив губы. Он чувствовал, что игра закончилась, не успев начаться. Лицо его вытянулось, глаза сузились.

— Жаль! — со вздохом произнес он. — Такой молодой, а спешит, спешит... И куда спешит?

Антон промолчал.

— Будь спокоен! Раз не хочешь говорить, я не буду расспрашивать тебя. Советую тебе хорошенько подумать. Ты выбрал себе плохую дорогу. Смотри, как она у тебя кривит и петляет... А куда?

— Мой путь уже завершен, господин начальник! Вы лучше подумайте, куда ведет вас ваша дорога! — неожиданно для себя дерзко ответил Антон.

— Гм! — Полицейский снисходительно улыбнулся, окинув юношу взглядом, полным такого превосходства, какое ощущает человек, облеченный властью. — Ты понимаешь, какая разница между мной и тобой?

— Я хочу есть, господин начальник, — уклонился от ответа Антон.

Полицейский начальник взглянул на юношу, встал из-за стола, повернулся, подошел к окну, открыл его, а затем вновь закрыл. В кабинете было душно, чугунная печка накалилась докрасна.

— Послушай, почему ты считаешь, что мы непременно расстреляем тебя?

Это было неожиданно.

— У вас нет другого выхода, господин начальник! — тихо произнес Антон.

— По-твоему, мы, полицейские, только и способны убивать, сеять смерть, не так ли? Вы бегаете, а мы ловим и уничтожаем вас...

— Здесь вы ошибаетесь, господин начальник! — дерзко прервал его Антон. — Всех уничтожить вы не сможете, а мы не простим вам!..

— Смерть!.. — произнес приговор Димо.

Осужденный весь трясся. Он совсем обессилел и равнодушно взирал на балканские сосны и голубое небо с плывущими по нему белыми облаками. Казалось, этот человек уже давно отрешился от жизни. Но что стоила его смерть теперь, когда предательство совершилось и пять ремсистов заточены в тюрьму, когда Шопа мертв, а Лиляна брошена на берегу реки, чтобы ее нашли там замерзшей? Предателя поймали в его собственной бозаджийнице[13]. Он ничего не отрицал и только дрожал от страха всю дорогу до партизанского лагеря. Заикаясь, он рассказывал, как в бою его взяли в плен, как потом палачи привели к нему дочь и стали раздевать ее. Он не выдержал и предал. Однако почему он сразу не поделился всем со своими товарищами, почему никого не поставил в известность, а продолжал предавать одного за другим, пока наконец его не разоблачили и не поставили для расстрела к сосне, — этого осужденный и сам не мог понять. А человек только сам всевластен над своим собственным достоинством и совестью. Казнь не залечивает ран от преступлений, она просто карает предателя, и только...

Кто-то прошагал по коридору и вышел наружу. Электрическая лампочка едва заметно закачалась, и по облупленной стене пробежала тень. Мануш удивленно поднял брови и продолжал:

— Эй вы, люди, скажите, почему в сказках богатыри всегда побеждают, а все ламии[14] повержены? Ведь в жизни-то зло остается, и вот мы теперь ходим по Пирину, Риле и Родопам и боремся с ним. А дело это нелегкое. Если вы спросите меня начистоту, то я скажу: мне эти сказки не нравятся, они обманывают, уводят в сторону. Настоящие сказки должны кончаться иначе: одну ламию убивают, но остается другая, пострашнее, и мы ведем с ней битву.

В землянке мерцает пламя керосиновой коптилки, и при свете ее Ивайла пишет листовки для передачи подругам по гимназии, а тень, отбрасываемая ее рукой, причудливо движется по стене.

— Только не воображай, что ты вкусил плод древа жизни! Неужели ты не понимаешь, что твою молодость превратили в мишень, продырявленную пулями еще до того, как ее направили против нас!

— У нас разные понятия, господин начальник. Нет смысла говорить об этом. Стреляйте — и дело с концом!

Полицейский начальник стал молча расхаживать по кабинету, а затем снова сел напротив Антона.

— Слушай, ну а если я дам тебе возможность бежать от полиции?

— Мне все равно, будет ли это при попытке к бегству или в вашем кабинете! — Антон стиснул зубы. — Но мои друзья отомстят, отомстят!

— Да... Такие, как ты, или живут вечно, или умирают неизвестными! — произнес полицейский, пристально вглядываясь в юношу.

— Да здравствует Красная Армия! — неожиданно воскликнул Антон, словно стоял уже перед дулом пистолета.

— Хорошо, хорошо! — громко засмеялся полицейский. — Знаю, что ты напичкан большевистскими идеями. Хочешь быть героем, не так ли? Слушай меня внимательно! Я освобожу тебя вечером. Иди в отряд и расскажи, что ты ни в чем не признался и никаких обещаний в полиции не давал! Скажи там, что тебя освободили просто так, потому что ты был симпатичен мне своим дерзким мальчишеским поведением!

«Этот полицейский, наверное, решил, что уже припер меня к стене, заставил спуститься с небес на землю! Или это уловка? Новая игра с обреченным на смерть?» Полицейский начальник говорил, чеканя каждое слово, видимо желая придать большую убедительность сказанному. Антон напрягся.

— Неужели вы думаете, что я верю вам, господин начальник?

— Ничего! Достаточно будет, если тебя там «примут и поверят», чтобы ты потом испытал всю жестокость своих друзей!

Антон недоверчиво покачал головой:

— Лжете, господин начальник!

— Увидишь, что будет!.. А я-то хотел сделать из тебя человека! Но ты оказался глиной, не пригодной даже для строительного кирпича!.. Старший!.. Эй, старший!

Заскрипела дверь, и в кабинет вошел уже знакомый Антону полицейский агент, который теперь был одет в полушубок. Вероятно, он все время ждал на улице и изрядно замерз.

— Старший спит, господин начальник!

— Возьми этого и убирайтесь отсюда! Отведи его на окраину и брось!

— Так точно, господин начальник! Но... — И он тут же спрятал свою заговорщическую улыбку.

— Без всяких «но»! — отрезал начальник и, повернувшись к Антону, сказал: — Если умный — через некоторое время сам найдешь меня. Ясно?

Начальник направился к выходу. Прогнившие доски прогнулись и заскрипели, висевшая лампа закачалась, и на стенах затрепетали тени.

— Ну давай, парень! Тихо! Тихо! — услышал Антон чей-то шепот, но не узнал голоса.

Коридор был пуст и темен. Безлюдный двор потонул во мраке зимней ночи. Забор стоял невысокий, но Антона пришлось приподнять. С трудом перевалившись на другую сторону, он уткнулся головой в снег и от бессилия не мог пошевелиться. Юноша чувствовал, как у него горели ноги, и, вероятно, поэтому ему было приятно лежать на снегу.

Антону вновь почудилось, будто его качают в колыбели. Кто же это?

Придя в себя, он понял, что кто-то взвалил его себе на спину. Во всем теле Антон ощущал сильную слабость, на этот раз, очевидно, от радости и согревающей душу надежды на спасение.

Неужели он вырвется на свободу? Вероятно, все это — сон! Слева послышался разговор. Человек с Антоном на спине метнулся в темный проезд около перекрестка, и оба затаили дыхание. Что это?! У полы кожаной куртки в Антона упиралось и время от времени постукивало нечто такое, что ему в этот момент нужно было больше всего.

Рука потянулась к чужому карману и нащупала сталь пистолета. Она была холодной, леденящей, но — удивительно — Антон от прикосновения к ней вдруг почувствовал, как его приятно обдало теплом и прибавило бодрости.

— Пошли!

Антон молчал. Да, это был полицейский агент, постарше того, молодого.

...Двигались один за другим. Первым шел Мануш. Под ногами скрипел снег, и его предательский скрип сопровождал партизан всю дорогу. Привалов не было, и люди, стиснув зубы, продолжали идти вперед. Шли молча, поскольку говорить строго запрещалось. Когда они стали пересекать проселочную дорогу, послышался шум приближавшегося мотоцикла, а затем на повороте блеснули фары грузовика. Партизаны залегли в кустах и замерли. Мотоцикл пронесся мимо, потом свернул с дороги и остановился. Свет фары мотоцикла оставался включенным и, прорезая серые сумерки, указывал путь грузовику с плотно закрытым брезентовым верхом. Машина прорычала, очевидно буксуя, и тоже остановилась.

Из кабины и кузова выскочили четыре человека в военной форме. Цель была очень удобной. Мануш застрочил из автомата. Нажал на спусковой крючок и Антон. Он стрелял до тех пор, пока не кончились патроны, а когда юноша стал перезаряжать свой пистолет и посмотрел в сторону мотоцикла, то увидел его уже исчезающим в сумерках.

В кузове лежали трое мужчин со связанными руками и ногами. Антон яростно развязывал веревки. Освободившись от оцепенения, люди заплакали: столь неожиданным было пришедшее спасение. Но радоваться не было времени: на выстрелы могли нагрянуть другие полицейские.

— Это наши! Конец мучениям!..

Среди освобожденных находился седой мужчина лет пятидесяти. Его лицо было все в синяках; видимо, его мучили больше всех. Освобожденных отправили к месту, куда за ними должны были прийти наши товарищи. Двое партизан отправились за продовольствием. Они осторожно обходили посты, скрытые засады, перебирались по скованным льдом речкам... А потом был чудесный привал у старика Косты. Запах домашнего хлеба... Хлеб и сало — за этим они приходили сюда. Продовольствие надо было обязательно доставить в отряд.

Старик Коста знал Кременскую мельницу. Он обещал пригнать двух нагруженных мулов. На всякий случай у старика было разрешение на передвижение по всей околии, но он хорошо знал и как скрытно пройти.

...А потом один направился к Тешово. Что может быть страшнее путешествия по заснеженным полям и темным лесам? Требовалось пройти через Папаз-Чаир и Млаки. А где противник? Вот-вот грянет выстрел... И он тоже ответит на него. А потом?.. К старухе Янинке он пришел сильно замерзшим и сразу же опустился на скамейку возле стены. Изумленная Янинка дала ему хлеба и, крестясь, посмотрела на его румяное, покрытое пушком лицо, которого еще не касалась бритва.

— Господи боже, пресвятая богородица! Поди, мать его плачет по нем! Сохрани его, господи!..

— Ну, ты жив?

Антон приоткрыл глаза и увидел над собой небо. Агент положил его голову к себе на колени и вглядывался в лицо юноши.

— Ну скажи хоть слово!

Антон молчал. Он ощущал только холодный воздух и видел лишь застывшее от мороза звездное небо.

— Ясно!

— Что?

— Ничего! Ты еще мал, чтобы все понимать!..

Под тяжестью тела Антона полицейский агент двигался медленно, с трудом переводя дыхание, шатался, проваливался по колено в снег.

— Остановись! — прошептал Антон.

— Пойдешь сам?

Зашагали друг за другом. Антону казалось, будто снег помогает ему идти: боли почти не чувствовалось. От слабости его шатало, но ему хотелось петь. Юноша думал, что все уже позади и он вновь на свободе, с пистолетом в руках! «И не какой-нибудь пистолет, а настоящий парабеллум, который, наверное, не нуждается в клещах для извлечения гильзы!.. Вот сколько требуется от человека — выдержать всего одну ночь. А может, сто ночей? Нет, сколько нужно!.. А после, после... Гора напротив, товарищи!..»

— Поднимемся вверх, а дальше пойдешь сам!

— А ты?

— У каждого своя дорога, парень! Куда ты пойдешь?

Приближался рассвет. Ятаки непременно ждут. Уговор был таков: разгрузят продовольствие на лесопилке и подождут Мануша. «Как там, наверху? Наверняка как легли, так и лежат не шевелясь, чтобы напрасно не тратить сил. Питание — ложка муки и немного снега. Это приказ! А может, мука уже кончилась? Нет, тогда ее оставалось еще на четыре дня...»

Как его пустили? Почему? Почему? Кроме Мануша он был единственным, кто мог еще ходить. Товарищи, особенно те, кто считал его маленьким, не знали, с кем имеют дело...

Будто сквозь сон, он услышал испуганный голос матери:

— Найди что-нибудь, принеси фасоли!.. Ребенок не держал во рту и крошки хлеба за эти дни!

Отец, улыбаясь, ответил:

— И все равно непоседа! Крепкого рода парень!.. Такие уж мы, Жостовы!..

На базе имелись овечий сыр, брынза, три банки меда, картофель, вяленое мясо и две кадки свиного сала. Но Велко выдал все. Он не знал, где пещера. Об этом было известно только Димо, Страхилу и Манушу, но подлец Велко заметил, как они возвращались от скал около озера, и ему оставалось лишь предположить...

А теперь они лежат и умирают с голоду. Ерме не хочется спать: ей снятся кошмары. Ивайла плачет. Лишние движения делать нельзя, и она не вытирает слез, медленно стекающих к уголкам ее бледных губ. Однако командир отряда Страхил каждый день чисто выбрит; ему досталась бритва от какого-то полицейского. Приведя себя в порядок, Страхил протяжно, делая длинные паузы, сказал:

— А теперь рассмотрим вопрос о роли личности в истории.

«Роль личности? Есть ли личности среди врагов? Бесспорно, имеются. А если это так, то почему они берут под свое знамя насилие и подлость?.. Нет! Для Велко смерти мало! Его надо заточить в пещеру, в ту пещеру, где были спрятаны продукты...»

...Антон пришел в Тешово. Старуха Янинка радостно встретила его.

— Господи боже, пресвятая богородица! Поди, мать его плачет по нем! Господи, сохрани его!

Она ходила в черном одеянии, согнутая, высохшая, и напоминала собой заросший пень вербы, ветки которого были побиты градом и торчали, словно растопыренные ладони. Она добросовестно поклонялась своему богу и верила в силу его.

Антону стало обидно, и он, улыбаясь, смело сказал ей:

— Перестань, бабушка Янинка! Молись лучше на нас, партизан!

Вошли в подвал. Старуха Янинка позаботилась: свиное сало, мука, сахар — все аккуратно хранилось... Однако продуктов оставалось немного: их уже успели подобрать ребята...

Ремсисты — настоящие комсомольцы! Как те, которые воюют там, на русских просторах. У тех и у других враг один. Важнее всего то, что он слушал радиопередачу из Москвы. Текст ее Димо уже отнес...

— Это же настоящее богатство! Береги его, бабушка Янинка, пока не придут наши. Всем хватит, чтобы перезимовать.

— Знаю, сынок! Ты получше смотри, когда пойдешь в город. Всюду жандармы...

Шли по бездорожью. Снег слепил глаза. В поле возле Ляски никто не встретился им. Антон двигался спокойно и уверенно. И вдруг как подкошенный упал на землю и головой зарылся в межу. «Веревка, колючая проволока?!» — пронеслось в голове. Двое полицейских сзади набросились на него.

— Ах ты, сопляк! — сквозь зубы прошипел один.

— Что, на царя пошел, а? — ударил Антона по лицу другой.

— Будь осторожен! — закричал Антон своему спутнику.

Где-то впереди блеснул выстрел, затем другой...

Агент замахнулся и бросил гранату. Взрыв огласил долину. Стрельба прекратилась. Антон немного прополз, затем попытался подняться, но правая нога его подогнулась. Боли не чувствовалось, не было ощущения ожога, но когда он вновь попытался встать, то не смог. Осторожно потрогал ногу — на руке осталась кровь. Икра ноги была прострелена. Ничего, рана неопасная, в сущности пустяковая. Только она все же мешает, сковывает движения. Неужели его вновь вернут в полицию?..

Агент подбежал к нему и, взвалив его себе на спину, пошел вверх по течению реки. Хрупкий лед трещал под ногами.

— Это, наверное, были ваши!.. Но почему они убежали? — с трудом переводя дыхание, сказал агент.

— Не может быть! Наши теперь...

И Антон замолчал. Ему очень хотелось продолжить, но какая-то сила остановила его. Язык стал заплетаться, и он закрыл глаза...

Ивайла плакала, Страхил успокаивал ее. Пеца пришивал пуговицу к брюкам.

— Спокойно, товарищи! Дисциплина — прежде всего! — говорил бай Манол, подходя то к одному, то к другому партизану. — Ой ты, матушка моя, надо продержаться еще два дня!.. Мануш и Антон непременно придут, и тогда у нас будет праздник с горячим супом. Бай Манол не обманывает вас! Разве я когда говорил неправду?..

Антона знобило. Он чувствовал, что силы покидают его. Вспомнились слова Димо: «Даже теряя сознание, коммунист не должен говорить то, чем может воспользоваться враг».

Рана Антона продолжала кровоточить. Они уже подошли к лесу, но им еще предстояло перевалить через гору и примерно через тридцать минут достичь крестообразной сосны, затем по склону спуститься влево и выйти к мосту, а от него сделать сто шагов вверх, к спасительной хижине старика Косты. А вдруг его нет? Хоть бы нашлось там чем подкрепиться!

Держись! Еще немного, совсем немного! Это твои горы, Антон! Единственные на свете. Здесь бродят всякие люди, но горы дают убежище только добрым. Горы и леса, то густые, то редкие, то темные, то солнечные... Здесь твои друзья. Они непременно придут и принесут спасение...

Полицейский агент остановился в изнеможении. Он не притворялся: ведь по крайней мере три часа он тащил на спине этого парня. Лицо заливал пот, дыхание останавливалось. Он посадил Антона на снег, сел рядом, достал сигарету, закурил и сказал:

— Дальше устраивайся сам! Можешь — не можешь...

— А ты действительно полицейский?

— Я же сказал тебе: у каждого свой путь в жизни! Только одни идут правильной дорогой, а другие приходят ни к чему — и конец...

Время летело. Примерно через два часа старик Коста уже будет разгружать мула, а Мануш спросит его:

— Почему опоздал Антон?

— Гм, заигрался где-нибудь, дело его ребячье! — бросит старик Коста. — Ну а вы не держите там, наверху, детей!

— Да, есть кому лепить нам снежных баб! — вяло ответит Мануш и мысленно будет ругать себя за то, что отпустил Антона...

— Ты не такой, как другие! Иначе ты бы не мучился со мной до сих пор!

— Давай вставай! — сказал, поднимаясь, агент. — Окоченеешь!

— Встану, если понесешь меня!

— Мой путь тут кончается, дальше не пойду!

— Откажешься — твой путь действительно тут и кончится! — выпалил Антон, нащупывая рукой пистолет, и тут же осекся. Ему стало стыдно и больно. За одну ночь этот человек дважды спас его, а он ведет себя как мальчишка! Ведь этот полицейский агент почти не трогал его, если не считать пощечины во время первого допроса, да и то она была несильной. А потом он нес его, как ребенка. «Наш он или из тех, кто почувствовал отвращение к своим?.. — размышлял Антон. — Привести его в отряд? Но что я скажу, когда спросят, кого я привел?..» Горы молча, терпеливо ждали, что Антон все разгадает и все обдумает... Пеца говорил: «Спрашивай не того, кто много знает, а того, кто много испытал!..»

— Не пугай!.. Не трать слов напрасно! — сразил его агент. Он действительно сильно отличался от других полицейских. Но кто знает — почему? И сердился он тоже как-то не так...

— Слушай, я не пожалею патронов! — В руках Антона блеснула сталь пистолета.

— Смотри, зубы показывает! — усмехнулся агент без тени испуга. — А я думал, ты выдохся в пути!.. Убьешь меня, сам погибнешь, неблагодарный мальчишка! Глупый ты, скажу я тебе!..

— Сам видишь, ноги не идут, меня тащить надо!

— А если откажусь?

— Откажешься — погибнешь.

— И ты ничего не выиграешь! С такой ногой по такому снегу...

— Решай! Или спасенье, или смерть для нас обоих! Другого выбора нет! — сказал Антон и вскинул пистолет.

Нет, это был не страх и не храбрость, а проявление необыкновенной воли, неудержимого стремления любой ценой вернуться к своим.

— Напрасно мучаешь меня!.. Понимаю — есть за что. Но ведь ты мертвец! Ты вышел им уже из кабинета околийского начальника!

— Молчи!

— Думаешь, там, наверху, тебе кто-нибудь поверит? Околийский начальник умеет обдумывать ходы! Знаешь, что он говорил? Посей среди коммунистов недоверие, а потом только иди и собирай головы!.. — Агент торопился закончить фразу, сдерживая тяжелое дыхание.

— Дурак ваш околийский начальник! Нет у него веры, потому он такой и злой! Он и тебе не верит, так как считает, что все люди — волки! Но это не так! — отрезал Антон.

Да, люди бывают разными — и плохими, и добрыми. Они могут смеяться и плакать, радоваться и горевать, сгорать от ненависти и злобы или радоваться друг другу, но каждый из них, полагал Антон, должен иметь святую веру и большую любовь, которые должны присутствовать во всем. Нельзя оправдывать все средства, но не следует только видеть эти средства — и больше ничего. Иначе к чему переносить муки, леденящий холод, боль ран, недоверие и неловкость перед тем, кто протягивает спасительную руку, если у тебя нет цели? Человек живет, мучается, страдает или торжествует, подчас не задумываясь над тем, что заставляет его делать это...

Очевидно, Антон не знал, что мужание совершается не всегда постепенно, изо дня в день, год от года, а может произойти сразу, за одну ночь, которая окажется равной веку. Вероятно, Антон и не находил слов для объяснения своего упорства, но чувствовал, что где-то в глубине души его поселился страх за судьбу полумертвых от голода и жажды товарищей, которых он вновь хотел видеть сильными и здоровыми. Им нужны эти горы и даже этот полицейский агент, если он не обагрил свои руки кровью и будет искренним в своем раскаянии...

— Хорошо! Докажи, что ты не волк, и отпусти меня! — проговорил задыхающийся агент.

— А знает ли твой начальник, что нас очень много и что наша победа близка?..

— Мне не известно, что знает мой начальник, но я должен бросить тебя, как только войдем в виноградник!

— Тогда и умрешь там! Твой пистолет уже у меня!

— Что я сделал тебе, скажи? Я тебя бил? Нет! Разве я тебя не несу?.. Тогда почему ты мучаешь меня?

— Если скажу, ты все равно не поймешь! Давай иди!

Антону вспомнились слова, которые говорил ему комиссар Димо: «Жизнь человека с рождения сопряжена с риском и опасностями...» И тут же подумал! «А не ошибаюсь ли я? А что, если этот агент вовсе и не агент и служит тому же делу, что и я? Зачем он несет партизана в горы, обходя столько засад? Ведь полицейский начальник сказал ему: «Отведи его на окраину и брось!» А он не выполнил приказа. Почему? Из сострадания ко мне? Или просто потому, что в душе полицейского агента заговорило что-то человеческое?..»

Антон решил действовать по-иному.

— Стой! — крикнул он.

Агент остановился.

— Именем революции я приговариваю тебя к смерти.

Антон приставил пистолет к его виску. Агент не сдвинулся с места и проговорил:

— Стреляй! Мне все равно как умирать — от пули пили от холода.

— Врешь! Тебе не все равно! — крикнул Антон, теряя веру в свое предположение: свой вряд ли мог быть таким безразличным.

— Дурак, я знаю, что ты не убьешь меня!

— Не слишком ли ты уверен? — сказал Антон, уже не веря, что этот человек в кожаном полушубке может оказаться своим.

— Тот, с кем ты ходил по селам, убит! Только я могу быть свидетелем того, что не ты предал его!

— Мерзавец! — простонал Антон от неожиданно пронзившей его грудь боли. — Мерзавец!.. Убит? Нет, это невозможно! Мануша нельзя убить! Это очередная уловка!

Агент вновь двинулся вперед, сгибаясь под тяжестью раненого юноши. Под ногами хрустел снег. Антон, покачиваясь на спине полицейского, весь горел от жара. Он представил себе, как они приблизятся к землянкам и окажутся среди его полумертвых товарищей... «Нет! Надо все осмыслить и оценить!.. А смогу ли я? Успею ли? Продовольствие, спасительное продовольствие! Если бы Мануш был жив, он пригнал бы груженых мулов. Но он погиб... Мануш, с закрученными большими усами и веселыми, задорно-ласковыми глазами... Никто из ятаков не знает, где находятся партизанские землянки. Хоть бы я мог двигаться... Оставил бы здесь полицейского агента и пошел бы сам дальше. А что теперь?.. Может, направить его к Кременской мельнице? Но это значило бы, что я поверил ему?..»

— Другого выхода нет! Ты прав!.. Пойдешь со мной в отряд! А там... — внезапно решил Антон.

— Нет, лучше убей меня! В отряд я не пойду!

Агент спотыкался и с трудом переводил дух. Вероятно, он не выдержал бы и трети этого страшного, нескончаемого пути, если бы у человека были только мускулы и отсутствовала бы воля. «Дойдет ли он до отряда? Что станет со мной тогда? Сделал услугу... кому? Но если Мануш лежит где-нибудь на снегу, с обращенными к холодному месяцу застывшими глазами, что тогда? Этой мучительно долгой ночи нет конца. Может, там, внизу, в полиции, было бы легче? Бьют — молчишь. Видишь, что приходит тебе конец, — молчишь. А здесь? Поверить? Кому? Рискнуть? В сущности, становится страшнее оттого, что не знаешь, почему не веришь и почему не хочешь верить... Кругом лес, покрытый снегом. Вон уже, на вершине той горы, виднеется крестообразная сосна. Да, уже совсем близко. Ждут ли еще ятаки?..»

Агент упал как подкошенный. Антон прижал его к земле и приставил к затылку пистолет.

— Все!.. Больше нет сил! — промолвил полицейский, зарываясь головой в снег.

Антон остолбенел. Он будто только сейчас почувствовал леденящее дыхание гор, и его бросило в холодный пот. Агент продолжал лежать на снегу и тяжело дышал. Было ясно, что он уже не может идти даже сам. «Сказать ему, что до Кременской мельницы осталось всего около трехсот шагов? Послать его одного туда? Там — ятаки. Не был бы ранен, сам добрался бы до них...»

— Теперь я понимаю, почему вся полиция ищет вас и не может найти!

— Почему?

— Потому что у нее такие работники, как я...

Антон не понял, было ли это сказано с сожалением или с гордостью.

— Через полчаса зайдет луна.

— Слыхал, как умирают от холода?

«Может, сказать ему, что до встречи с ятаками осталось пройти триста шагов? А если это все-таки полицейский агент, который хорошо сыграл роль спасителя?» Антон вспомнил, как оправдывался Чавдар после побега из полиции: «Надул меня, подлец, а я и поверил. Откуда я знал, что за мной следили, что они знали пароль...»

«Да, он был прав, но наполовину. Неважно, что он думал и считал, а главное — что получилось в результате. Вот что оправдывает поступки...»

— Слушай! — обратился Антон к агенту. — Я, конечно, очень рискую, но я скажу тебе условный сигнал. Пойдешь в отряд и расскажешь всю правду...

— Без тебя?

— Не перебивай меня! Найди два камня и трижды постучи ими. Повтори это три раза.

— Не надо! Я никуда не пойду! Я останусь здесь... Кругом все такое белое-белое... и так убаюкивает...

— Очнись, очнись! Не засыпай! — испугался Антон и стал тормошить его. — Слышишь? Замерзнешь! Вставай!

Агент поднял голову и огляделся: белизна казалась другой и отличалась от той, в которую он только что погружался. И она была не такой теплой, как та, что убаюкивала его.

— Подтащишь меня немного выше, чтобы я видел получше, а сам иди...

Агент опять застонал. Он падал и вставал, но продолжал тащить за собой Антона.

— Довольно, хватит, — произнес юноша, видя, что силы совсем покидают полицейского. — Теперь иди по гребню. Дойдешь до полуразрушенного каменного дома, принимай вправо, на восток, потом свернешь к речке и выйдешь к разбитому молнией буку. Там дашь условный сигнал. Тебя спросят: «Кто там?» Ответишь: «Здесь Орбел!»

Антон не показал прямого пути, те триста шагов. «Пусть идет в обход, по голому гребню, чтобы я видел, как он будет удаляться. Если замечу что-то подозрительное в его поведении, стану стрелять в него...»

— Это все?

— Другое скажут там. Недалеко находится брошенная лесопилка, около нее стоят восемь коней, груженных хлебом... И запомни: спасешь отряд — спасешь и себя!

— А если там нет никого?

— Четыре ятака должны ждать!

— Могут и не ждать! — ответил агент и закашлялся.

— Если Мануш убит, они находятся там! Им некуда идти! Никто не знает, где землянки! Ну, давай иди!

— Один не пойду! Мы с тобой связаны друг с другом, не понимаешь разве? Если мы расстанемся, то погибнем оба! Я — там, у твоих, а ты — здесь, от холода!

— Речь идет не обо мне!

— Глупости! Все это не имеет никакого смысла...

— О смысле поговорим потом, а сейчас иди!

«Поверил ли я ему?.. Имею ли я на это право? Ну хорошо, положим, имею, а если все же?..»

Антон закусил губу, что-то сдавило ему грудь. Он со страхом подумал: «Били — молчал, допрашивали — молчал. Имени своего так и не назвал. А сейчас? Зачем сказал обо всем? Не предал ли я своих товарищей?..» И тут же вспомнил, как торжественно произносил Страхил, командир отряда, слова партизанской клятвы и как все в один голос повторяли за ним:

— ...Клянемся хранить в чистоте и высоко держать великое знамя коммунизма... И если случайно я попаду живым в руки врага и невольно стану предателем, пусть меня расстреляют из оружия, которое я сейчас целую...

— Иди сюда! — слабым голосом сказал Антон. — Целуй пистолет!.. И запомни: я заклинаю тебя именем революции!

Агент приблизился к юноше и наклонил голову. Холодная сталь пистолета, словно пламенем, обожгла губы полицейского.

— А теперь слушай! Может, мы погибнем оба, но надо обязательно найти продовольствие... В землянках должна продолжаться жизнь! Сейчас это зависит от тебя! Обманешь — я убью тебя!.. А если не я, то мои товарищи!

Антон посмотрел на восток. Над скрытыми во тьме Родопами уже розовело бледное небо. Антон задумался (в который уже раз за эту ночь!), затем резко повернул голову:

— С ятаками от лесопилки пойдешь вверх, вдоль реки. Здесь есть заметная на снегу дорога. Дойдешь до поляны и выйдешь к источнику Долгий чучур. Там стоят три тесаных деревянных корыта. Затем повернешь прямо на север и, пройдя шагов двести, увидишь около леса большую скалу, похожую на сидящего медведя. Пройдешь мимо нее и заметишь следы — мои и Мануша. Остановиться здесь и трижды постучишь, но не три, а четыре раза.

— А если никто не отзовется?

— Тогда поднимайся наверх, к землянкам!

Агент привстал и задумался: «Идти ли? Куда? А этот парень, которому нет еще и восемнадцати? Вроде бы и бессмысленно его...»

Он повернулся, оценивающе посмотрел на юношу, который улегся на снег, и уголки его сжатых губ стали расходиться в грустной улыбке.

— Хорошо, что до сих пор не верил!.. Благодарю за пароли!

Антон встрепенулся. По телу его побежали мурашки, а сердце пронзила острая боль. Рука машинально потянулась к рукоятке пистолета. «Мерзавец!.. Предатель!.. Убийца!» — чуть не крикнул он, но, сдержавшись, промолвил:

— Давай! Чего медлишь?

— Он считал тебя мужественным и твердым, а я вижу...

— Гад! — вскрикнул Антон, вскинул пистолет и нажал на спусковой крючок. Агент засмеялся. И этот зловещий смех словно плетью обжег лицо юноши. Он закрыл глаза...

— Как ты мог поверить? — укорял Страхил только что прибывшего в отряд бойца.

— Виноват, товарищ командир! Я думал, что он наш, так сказал мне... Откуда я знал? — оправдывался партизан...

— Не переживай! Все ошибаются! — сказал агент. — А если поймешь, что в полиции не все звери, оставлю тебя живым!

Антон безнадежно посмотрел на холодный ствол своего оружия и с горечью подумал: «Как я раньше не заметил, что пистолет был без патронов?.. Тогда бы я...»

То, что будет дальше, уже не имело никакого значения, даже если бы и удалось разоблачить подлость врага. Уже потеряло всякую цену и то молчаливое упорство, проявленное там, внизу, в околийском полицейском управлении. Твердость иссякла в нем, а мужественное поведение закончилось обыкновенным предательством. Все по глупости! И теперь нельзя ничем поправить ее: ни оружием, ни преданностью делу, за которое отдал бы жизнь, ни временем, поскольку его путь уже завершался здесь...

— Еще раз увидишь восход... последний! И тебе не жаль своей молодости?!

Забыв про рану, Антон вскочил на ноги и из последних сил швырнул пистолет в своего мучителя. Агент схватился за голову — она оказалась в крови. Резким движением он извлек из кармана брюк другой пистолет и прицелился.

Антон упал ничком в снег и затрясся от плача. Плакал от тихо, совсем неслышно, слезы душили его. Нет, это был не плач, а скорее стон от стыда и ненависти к себе за то, что так легковерно он предал отряд и теперь был бессилен исправить ошибку.

— Хорошо! — Агент опустил пистолет. — Слово не воробей, вылетит — не поймаешь! Не буду тебя убивать! Ладно, хватит рыдать! Умрешь и без моей помощи!

— Трус! Ты боишься! Трус!.. — кричал вслед ему Антон.

Агент пошел по гребню горы. Он даже не нагнулся, чтобы поднять брошенный в него пистолет.

Побледневший Антон вдруг вскочил, словно его подбросила какая-то пружина, и, выпрямившись, громко, откуда только взялись у него силы, закричал:

— Ману-у-уш!.. Ману-у-уш!..

Юноша бежал, падал, затем полз, потом снова вставал, продолжая звать Мануша. Горы откликались на его крики грозно рокочущим эхом.

Агент остановился и обернулся. Увидев ползущего Антона, он, может быть, впервые за эту ночь испугался: ведь там, наверное, могут услышать, ведь люди совсем близко отсюда, того и гляди поспеют. Немного поразмыслив, он, однако, решил не стрелять: любой шум сейчас излишен. Однако Антон продолжал вставать, падать, ползти и звать товарищей. Его крики заставляли агента останавливаться. Наконец он не выдержал и бросился назад. Антон встал и выпрямился. Он хотел, чтобы как можно скорее раздался выстрел, поскольку знал, что на лесопилке его обязательно услышат, Агент же боялся этого, но был вынужден стрелять...

Полицейский наклонился, взял два камня около растрескавшейся гранитной скалы и оглянулся. Его лицо обливалось потом, но он испытывал удовлетворение: все же он сумел вырвать то, о чем бы юноша не сказал даже под дулом пистолета... От места этой явки до грозного партизанского отряда оставалось сделать один шаг.

Остановился. Сориентировался, какой путь пройден от расположения «засады», столь отлично инсценированной полицейским начальником, до места, куда его привел этот парень. Ага, вот этот бук, в который ударила молния... Перевел дыхание. Нет, он не питал ненависти ни к кому. Он хотел убивать не как полицейский, а как охотник, который хитрее хитрых, сильнее сильных. Хотелось убивать без глупой жестокости, но умно и точно.

А в это время Антон лежал на гребне высоты и застывшим взглядом своих голубых, как небо, глаз смотрел на остановившуюся над Пирином бледную, холодную луну.

Мануш ответил на долгожданный пароль. И хотя шедший человек был незнаком, партизан встал из укрытия и пошел навстречу, забыв о предосторожности. Мысль об Антоне не давала покоя. Почему идет другой вместо него? Сердце сильнее забилось в груди, рука до боли сжала автомат.

— Где он? — с тревогой спросил Мануш, словно предчувствуя страшную беду. И в холодном напряженном безмолвии раздался голос незнакомца:

— С ним ничего не произошло!.. Он жив!.. — Но, спохватившись, агент замолк. Он солгал, сам не зная почему. Может, оцепенел от вида Мануша? Или успех вскружил ему голову? — Только ранен... Пошлите меня. Здесь есть мул...

Мануш тяжело вздохнул и сел. На его лице выступил холодный пот. Он вытер его и с облегчением посмотрел наверх, где стояли три человека — ятаки. Подумал: «Почему он сказал: «здесь есть мул», а не мулы?..»

— Пойдем со мной! Я должен идти к Антону! — сказал Мануш и встал.

Агент молчал. Молчал и думал. А что сделает этот страшный партизан, если найдет парня? У него будет единственный факт — труп убитого, и ничего другого. Хорошо, что оставил около него парабеллум. Значит, произошло самоубийство. Путь в отряд открыт. Он должен был помнить все: и как парень нарвался на засаду и получил ранение в ногу, и как полицейский освободил его, чтобы продолжить игру до полного успеха. Но почему этот партизан вернул его? Надо было забросить свой пистолет...

Мануш шагал ловко и проворно, как серна. Он так сильно закусил губы, что вскоре почувствовал соленый вкус крови. «Кто из двоих все перепутал? Антон или этот? Антон хорошо знал, что надо сделать четыре раза по три постукивания. Почему этот человек сделал три раза по четыре постукивания? Ах, Антон, Антон... Может ли забыть партизан самое важное — пароль? Без него партизан остается вне жизни...»

Он стоял перед глазами Мануша, худой и совсем юный. Парню было обидно до слез, и он хотел объясниться. «Вы что, все ребенком меня считаете?..»

Мануш облизывал прикушенную губу, ему хотелось пить. «Хоть бы он был жив!.. Едва ли! Ранен, и такой мороз...»

Агент начал испуганно оглядываться. Он не заметил, как они пришли к месту, где должен был находиться труп. Вот гребень горы, вот кустарник, чьи ветки напоминали растопыренную ладонь...

Мануш наклонился и увидел кровь на снегу. Раненый, видимо, полз, переворачиваясь с боку на бок.

— Где Антон? — спросил Мануш, резко выпрямившись. Его голос прозвучал нервно и угрожающе.

Агент лихорадочно соображал: «А что, если он жив?..» И словно в ответ на эту внезапную мысль где-то сзади раздался стон.

— Он! Это он! — не оборачиваясь, воскликнул Мануш.

Агент сломя голову бросился вниз, но, услышав за спиной шаги, остановился и, повернувшись, увидел перед собой Мануша. Блеснуло пламя, и полицейский почувствовал, как его тело будто обдало жаром. У него закружилась голова, и все слилось воедино, потемнело...

Мануш взял на руки юношу, сдунул с лица его снег и нежно прикоснулся кровоточащими губами к голове.

— Жив!.. Жив!..

Он осторожно понес его. Парень был легкий, как снежинка, и тихий, как спящее дитя.

На востоке уже совсем посветлело. Горы пробуждались перед восходом солнца.

Глава вторая МАТЬ

Она вздрогнула и оцепенела от страха. По телу пробежали мурашки. Звук исходил издалека, будто из-под земли. Прислушалась... Ничего! В сарае, где лежала солома, стояла звенящая тишина. И только ветер, январский ветер, свистел под стрехами крыши.

«Мне показалось... Чтоб ему пусто было, этому ветру! Говорит, как человек!» — подумала бабушка Илинка, но только наклонилась, чтобы своими высохшими руками взять ржаную солому, как вновь кто-то прошептал:

— Ваня! Ваня!..

Старуха бросила солому и выбежала наружу. На пороге она поскользнулась и упала, но быстро встала и снова побежала. Село было недалеко. Сейчас она добежит и соберет народ... Однако что-то ее удерживало.

«Стой! Подожди, бабушка Илинка!.. Перестань!.. Долго будешь болеть потом!» — мысленно приговаривала она себе.

Что это могло быть? Человеческий стон? Или это играет ветер, примчавшийся с гор? Есть ли в нем хоть капля жалости к старой матери, потерявшей трех сыновей в этих самых горах? Она остановилась и обернулась. Горы утопали в снегу. Только двери сарая зияли темным пятном, напоминая о тепле. Мать дышала тяжело и учащенно.

«Что же делать?.. В сарае — человек... Он наверняка раньше ходил с моими...»

Оглянулась. Вокруг — ни души. Ноги тонули в мокром снегу и скользили. Ветер дул в лицо, поднимая подол юбки, но Илинка не останавливалась. Ее звал тихий шепот: «Ваня! Ваня!..»

Человек не знает, когда его ждет добро и радость, а когда — зло; не знает, когда зло может обернуться радостью. Дни проходят вроде одинаково, и все же они отличаются друг от друга. Люди спешат куда-то, что-то делают, устраивают — и все же что-нибудь, но остается незавершенным. Почему? Может, оттого, что зло рушит то, что создает добро? Неужели добро и зло должны извечно идти рядом в человеке, связанные нерасторжимым узлом? Просыпаешься — и новое утро тебя тяжелыми воспоминаниями о прожитом дне, нелегкими сегодняшними заботами и страхом за завтрашний день. Голодная скотина стонет в хлеве — спеши накормить. Все так же, как вчера. Похожи дни и над Местой, с ее многочисленными белыми камнями, стремительными порогами, водоворотами, с ее дном, покрытым темно-рыжей тиной, и отраженным в ее водах небом. Текут себе воды и не кончаются, как кровь человеческая. «Кто-то вошел! Вот следы на снегу. Они идут от Балкана... И кровь на них. Здесь кто-то есть. Вошел в сарай и не вышел».

Она остановилась, еще раз огляделась. В селе было спокойно. Лучи восходящего солнца весело играли в маленьких сельских окошках, над печными трубами клубился дым, оставляя длинный след в тихом, прозрачно-синем небе. В этот ранний час люди находились или в постелях, или возле очага. И это к добру, поскольку времена сейчас были плохие.

Двери проскрипели и закрылись. На миг Илинку ослепили сумерки. В нос ударил запах соломы и плесени.

— Ах, мой мальчик!.. Сыночек!.. — произнесла она и осторожно стала ощупывать каждую кучу соломы, словно боясь напугать спрятавшегося человека.

И опять кто-то тихо простонал. Илинка почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Собравшись с силами, старушка выпрямилась и, дрожа от страха, стала прислушиваться. Но вокруг царила тишина.

— А, знаю, поняла... вчера вечером у ворот бегала собака и скулила, чтобы ей дали что-нибудь... Ах, сынок, сыночка, где ты...

Она с трудом собрала сухую солому, но тревожное состояние не прошло. А знает ли кто, когда мать бывает спокойной? И каким чутьем узнает она дыхание своего ребенка? Знает ли кто, когда гнев матери бывает страшнее всего на свете и когда она становится нежнее солнца?

Сначала она увидела мертвенно-бледную руку, потом лицо с большими, круглыми, как у отца, и голубыми, как у матери, глазами.

Илинка села, ее охватила сильная слабость.

— Господи боже, благодарю тебя...

Дрожащими руками она обхватила голову своего самого младшего сына, нежно прижала к себе и зарыдала тихо, почти беззвучно. Откуда только взялись слезы в этих высохших, выплаканных глазах? Слезы капали на его лицо и стекали ручейком к потрескавшимся губам.

Антон находился в забытьи. Казалось, он спал, уткнувшись в теплый материнский подол. Вскоре то ли от соленого вкуса слез, то ли от мучившей его жажды он тихо и внятно прошептал:

Мать слушала и тихо плакала. Ее младший сын бредил, а ей казалось, будто он поет, а старшие сыновья сидят на краю поля и играют на свирелях. Живая, веселая песня разносилась над лесом, сливаясь с пением птиц и шелестом сосен, раскачивавшихся на слабом ветру...

— Как ты вырос, сынок!.. Борода уже у тебя... мягкая и красивая, как у отца... Спи, спи! Мать споет тебе...

И она запела грустно и протяжно. Ее песня будто согрела сына, и на лице его выступил слабый румянец. Сознание медленно возвращалось к нему.

Антон, услышав материнский голос, медленно открыл глаза. Нет, это ему не приснилось. Мать склонилась над ним и пела, как в те далекие ушедшие годы, когда он был совсем ребенком. Антону казалось, что вот сейчас братья и отец придут домой, где пахло хворостом и сосновой лучиной. Он почувствовал над собой теплое дыхание, и по телу разлилось блаженство. Юноша с трудом сдерживал слезы. Мужество и воля, которые поддерживали его до сих пор и помогали переносить обжигающую боль от двух ранений — в плечо и ногу, покидали его. Он смотрел на мать и знал, что она сделает для него все.

— Мама...

— Помолчи! Ни о чем не говори! Я все вижу... — произнесла она и трясущимися руками стала расстегивать его рубашку. Рана на спине у плеча была большая, а впереди — маленькая.

«Значит, ему стреляли в лицо! Но он не испугался... При этой мысли мать улыбнулась: ведь ее сын не струсил, и смерть отступила от него.

— Тихо, сыночек, тихо!.. Помолчи, сейчас для твоих ран разговоры все равно что примочка из соли. Знаю — больно! Прежде всего постараемся остановить кровь. И отец твой приходил с ранами, но ничего, все обошлось. Тогда, в тринадцатом году, бились с греками. Они стали палить дома. Подожгли село Либяхово и направились брать приступом наше село Лыки, но подоспел Паница с отрядом и стал поджидать их у Комарёвице. Твой отец после рассказывал, что было убито триста человек, а остальные разбежались. У болгар потерь не было, только отца ранили. Его принесли чуть живым, истекающим кровью...

Мать говорила и перевязывала раны. Это причиняло ей мучительную боль. А какой матери не больно видеть раны своего сына! Сердце ее обливалось кровью, но она улыбалась. Руки ее уже не дрожали, и слезы больше не капали из глаз.

— Сейчас я укрою тебя, мороз крепчает...

Она сняла шубу и постелила ее, затем размотала пояс и забинтовала им грудь сына. Рана не прекращала кровоточить! Что пояс? Надо будет, она сделает новый. А вот как спасти сына? Человек, когда уходит из жизни, остается лишь в памяти близких. Сандански ходил от Софии до Разлога, от Солуни до Родоплыка и до самого Стамбула вместе с младотурками, чтобы пленить султана. А кто его видел в глаза? Только воеводы и воины четы да турецкие паши младотурков, которые побратались с ним посреди села Мичите. А вот спроси о Яне, и каждый ответит:

— Да разве есть болгарин, который не знает Старика? Вчера вечером ушел отсюда к Пирину, а оттуда в Рожен, в монастырь, чтобы поспать хоть одну ночь в чистоте и тишине...

Илинка засуетилась. Ей хотелось поспеть в село, пока народ не высыпал на улицу. В ушах свистел ветер, сердце билось так сильно, словно готово было выскочить из груди. «Хорошо, что он был недолго один. Может, и обойдется все. А если нет? — При этой мысли ее охватил озноб. — Ведь пришел из Драмска семнадцатилетний парень с такой же раной ниже плеча и прожил всего лишь восемь дней. Стал было поправляться, а потом поднялась высокая температура, и он умер...»

Присев на пороге дома передохнуть, она посмотрела в сторону сарая, не зная, с чего начать. Неожиданно в голове промелькнула мысль, что необходимо замести кровь на снегу. А может, сначала заняться ранами? Но что нужно для этого? Трут или табак? Не спросить ли доктора? Он наверняка знает, чем лечить пулевые раны. Но к нему надо идти до самого города. А с чем? Он потребует денег... Илинка встала на колени перед старым сундуком, когда-то полным материнского приданого, и стала перебирать одежду. Она нашла серебряные пряжки и монисто с семью золотыми червонцами, достала клашник[15], совсем новехонький и ни разу не надеванный со дня свадьбы. «Для чего хранить их? Шестерых сыновей родила, а их словно ветром сдуло. Один лишь вернулся, и то чуть живой. Был бы сейчас дома отец, все было бы по-другому. А эти подлецы взяли и посадили его в тюрьму. Вся вина его состояла в том, что сыновья унаследовали его сердце и веру...»

— Господи боже, пресвятая богородица, вся душа в огне! Почему на меня, несчастную, ты не ниспошлешь хоть малую милость?!

Занятая хлопотами, Илинка вдруг проговорила:

— А горшок-то все кипит!..

Когда поставила его на огонь, она не помнила, но то ли по запаху, то ли еще как старушка почувствовала, что ее чорбица уже готова. Она взяла кувшин, наполнила его горячей похлебкой и вышла. За ней послушно засеменил осел, словно понимая, что надо поторапливаться. По дороге никто из соседей не встретился.

Сын, как она и оставила его, неподвижно лежал на соломе, закусив губу, чтобы не стонать от боли. Увидев мать, он попытался улыбнуться:

— Мама...

— Ну как, сынок? Сильно болят раны?

— Сон видел, мама, будто я у Буденного... Он отцепил свою саблю и протянул мне... Я взял ее в руки, а она блестит, сверкает... Не сабля — чудо! А он говорит мне: «Возьми этот луч и возвращайся с ним на родину. Запомни: он будет светить только в таких руках, как твои. Он будет и мечом, и солнечным лучом, дарящим жизнь. Береги его! Сила луча — огромная, волшебная». А потом я вдруг полетел... Увидел кремлевские часы, Ленина... Мама, он жив!

— Жив, сыночек, жив... — перекрестилась Илинка.

— Я нес этот луч и видел цветущую землю... На полях нет никаких быков, а только машины, машины... одна диковиннее другой! И люди поют...

— Да, да, сыночек! Все возможно, как сказал господь бог! — И она снова перекрестилась. Ей хотелось заставить его замолчать, поскольку разговаривать ему было нельзя. А может, ему лучше говорить? Если ему суждено уцелеть, то эти слова и мысли для него лучше лекарства. Господи, знает ли хоть одна мать, как спасти от смерти свое дитя?..

— И наше село такое красивое, совсем другое. Дома новые, в окнах горит свет... Вокруг играют дети, на улицах гудят машины... Только наш дом старый... Я вхожу, и ты встречаешь меня на дворе...

— Ну, хватит! Всякие бывают сны... Давай лучше посмотрим раны. В твоем положении надо молчать! Лежи и не двигайся. И молчи! Люди разные бывают! В Кременском кто-то увидел входившего в шалаш человека и сразу побежал в полицию сообщить об этом. Полицейские пришли и подожгли шалаш, а там оказалась племянница, дочь брата этого негодяя...

«Люба? Она была из этих мест. Убита... — Антон вспомнил, что она штопала ему куртку. — А может, это и не она?..»

Мать думала о своем: «Положить одеяла в угол? Там темно и ничего не видно. Вниз, на землю? Нельзя, от двери будет дуть. А следы? Надо замести их, на снегу они очень заметны... Ну ладно, потом, с этим потом...»

Илинка постелила одеяла и потихоньку стала укладывать сына. От соприкосновения с его щекой у нее защемило сердце, перехватило горло, в глазах потемнело. Ему стало хуже. Она быстро начала перебинтовывать раны, стараясь не смотреть, плачет ли сын от боли. «Задета у него лопатка, или, как в ноге, пуля прошла только через мышцы? Дай бог, чтобы только через мышцы. Иначе как его лечить?..»

После стягивающей перевязки Антон стал приходить в себя, но все еще находился между жизнью и смертью. А что возьмет верх, мать не знала. Она могла лишь верить и надеяться на лучшее.

Закончив перевязку, она выскочила на улицу, чтобы замести следы сына. Там уже появились люди: кто шел за дровами, кто — за соломой для скотины, кто — выгнать овец на прогулку.

Вскоре, мокрая от пота и запыхавшаяся, мать вернулась. Присев возле сына, принялась его кормить. Так она кормила его в детстве, но тогда он болел от простуды и лежал в постели дома.

— Полегче, не поднимайся!.. Вот так! Раненому требуется питание, хорошее питание. В другой раз знай: в глиняном глазированном кувшине еда сохраняется теплой до половины дня. Если в нем будет чорбица, можешь пить ее...

Антон улыбнулся, а мать встрепенулась: не рано ли прекратилась у него боль? Это не к добру! Она пристально посмотрела ему в глаза.

— У тебя прошли боли, сынок?

— Нет, мама, но я терплю, ведь ты рядом со мной...

— А ты не притворяйся богатырем. Поохай немного! Так легче переносится боль.

— Хорошо, мама!

Антон закрыл глаза. У него не было сил признаться, что он доволен и очень спокоен оттого, что рядом с ним мать. А раны болели сильно. Раньше он и не подозревал, и даже не верил, что в маленьких свинцовых пулях заключена такая сила. Полицейский стрелял метров с десяти. И вдруг сам упал. Его подстрелил Сашка из своего пистолета. Хороший стрелок Сашка!.. А что потом произошло? Кто тащил его до оврага? Мануш! Да, Мануш нес его до самого Матанского оврага и там погиб, прежде чем они вышли на гребень горы. Антон не мог ничем помочь ему. Мануша убили с первого выстрела...

Страхил сказал:

— Продовольствие не прибыло! Раненых нечем кормить! Разделим отряд на группы. Так будет легче ятакам, и мы будем ближе к людям.

«Как я дотащился сюда? Да, полз по снегу день, ночь...» Повезло, что наткнулся на хижину овчара. В ней никого не было. Очевидно, пастух вышел выгонять овец. В печке горел огонь, в медном котелке варилась фасоль. Она была еще сырая. Открыл сундук и там увидел буханку ржаного хлеба. Схватил ее и поспешил наружу, но что-то остановило его. Зима ведь, плохо оставлять человека в горах без хлеба! Вернулся, отрезал половину и положил в сундук. На этот раз увидел, что там кроме хлеба была соль и пшеничная мука. Взял торбу и поделил все поровну: пусть знает пастух, что здесь прошел человек, голодный, но — человек. И снова пополз через лес. Но теперь у него были хлеб и соль! Закончится хлеб, он возьмет щепотку муки с солью, смешает со снегом — и еда готова. Силы вернутся! Обрадовался очень! Значит, суждено ему еще раз увидеть свою мать. А то он уже представлял, как лежит неподвижно на белом холодном снегу и как к нему крадутся волки и лисы.

И он дошел, хотя на теле у него живого места не было. «Пусть мать теперь успокоится. Дома партизан в окрестных селах сожгли. Меня считают погибшим, но наш дом тоже могут сжечь. А пока пусть думают, что и самый младший сын лежит на снежных сугробах в горах...»

— Мама, пистолет мой!

— Где он, сынок?.. А, вот он! Пусть будет у тебя под рукой! Слушай, стреляй, только если обнаружат тебя! А так обещай мне молчать! Жди! Когда вернусь из города, сделаем подкоп под каменной стеной. И если подожгут сарай — по крайней мере, уйдешь в овраг.

Антон посмотрел на мать, и ему на миг почудилось, будто он совсем маленький и больной, а она хлопочет возле него и варит в глиняном горшке настой из трав. Своими мягкими, теплыми и сильными руками она то и дело поправляла одеяла, чтобы он не простыл. Ей казалось, что она еще не все принесла из теплых вещей, чтобы как следует укрыть его: ведь в доме где-то есть еще шерсть...

— И сильно не стони! У меня есть дело в городе. Вернусь — чтоб нашла тебя целым и невредимым. А теперь я пойду...

Она оставила его спящим. «Хорошо, что он спит. Значит, сердце борется, жизнь берет свое... Ему сейчас надо больше спать, но во сне он может вскрикнуть, и кто-нибудь услышит. Правда, сарай стоит далеко от улицы, и мимо него редко проходят люди. Это только летом вокруг бегает детвора. А сейчас лишь иногда пройдет мимо спускающийся с гор лесник, но он неплохой человек. А кроме того, он — наш дальний родственник, словом, человек одной крови с нами, и, вероятно, всегда сможет прикинуться, будто ничего не видел, ничего не слышал...»

Ослик резво семенил ногами, поскальзываясь на заледеневшей дороге. Уже виднелись крыши домов, но до города оставалось еще далеко. «Что сказать о сыновьях своих? Они сами решили, как поступить. Раньше все было ясно: ты — болгарин, а враг у тебя — турок. А сейчас болгарин воюет против болгарина. Один сжигает дома, другой уходит в горы. И даже дети присоединились к этой борьбе... За что их убивают? Они же ничего плохого не делают. Просто выступают против власти, которой они недовольны. А почему им быть довольными ею? Живущие в городах торговцы, приезжая зимой в деревню, бракуют у крестьян табак, а потом скупают его за бесценок. Бакалейщик не продает в кредит товары. Как прожить?..»

Илинка привязала ослика к воротам, кашлянула, а затем, постучав в дверь, стала смиренно ждать. Без приглашения войти она не посмела. «Одно дело — в деревне, а в городе — совсем другие правила», — думала она.

Хозяин, седой, чуть сгорбленный старик, пристально посмотрел на Илинку, узнал ее и, проведя в теплую комнату, спросил:

— Зачем пришла, Илинка? Скажи, каким ветром занесло тебя сюда в эту зимнюю стужу?

— Да благослови господь семью твою и дом твой, Стоян!

— Дай-то бог! — перекрестился Стоян. — Садись, поговорим!

— Плохой ветер, Стоян, очень плохой, занес меня к тебе! Только ты теперь моя надежда, только в тебе моя вера!

Старик Стоян встрепенулся. Какая вера? Что за плохой ветер? Из-за этой женщины ему могут спалить дом. Он знал, что ее сыновья ушли в горы, слышал об их гибели. Теперь Стоян боялся даже вспоминать о том, что он был знаком с ними когда-то. А если кто увидит их мать у него и сообщит в полицию? Может, сказать ей, чтоб ушла? Однако вместо этого он положил газету на колени и безразличным тоном спросил:

— Ну а Тодор пишет? Как он там?.. Конечно, тюрьма — это не отдых в роще!

Стоян вспомнил Шаркей, когда он под разрывами шрапнельных снарядов выносил с поля боя раненого подпоручика, не замечая, что его настигают три вражеских солдата. Услышав сзади выстрелы, Стоян обернулся и увидел, что один солдат сражен выстрелом, другой проткнут штыком, а третий бросился бежать, но в следующий миг споткнулся и упал замертво в кустах. Спас Стояна Тодор. Потом он подошел к Стояну и помог ему нести подпоручика. Такие моменты в жизни не забываются, и старик Стоян помнил это. Он не раз рассказывал своим детям, почему Тодор из рода Жостовых стал его побратимом.

— Оставим Тодора! Сейчас мою душу жжет другое горе!

— Говори, говори прямо! Что-то стряслось с детьми?

— Ты знаешь, где мои дети... Сейчас у меня в помощниках один чужой паренек. Работящий, но немного придурковатый. Решил в субботу пойти к девушке в Долен. Там повздорил с кем-то, его избили. Едва дотащился домой. Вот почему я и пришла к тебе, Стоян. Пришла тайком...

Старик вздохнул, отложил в сторону газету и налил две рюмки ракии[16].

— Давай выпьем на здоровье, Илинка!.. С открытым сердцем ты пришла ко мне в дом, с добром и уйдешь!

Они выпили, поставили рюмки и замолчали. Старик Стоян понимал, что она все выдумала, но у него не было ни сил, ни желания спросить правду. А может, это и к лучшему? Всякому ли человеку дано понять, когда и ложь во спасение? Пусть правда остается за ней. Если правда станет явной, она может обжечь и его. А ложь не горит и не гаснет...

— Вчера здесь производили новые аресты. Говорят, будто арестовали нашего ротного, капитана Делитопазова. Я с твоим мужем служил в его роте во время Балканской войны. Рассказывают, будто в шалаше на его винограднике спали партизаны. Поймать их не удалось, они убежали. Теперь Делитопазова привлекают к ответственности.

Илинка встала, поправила выкрашенный в черный цвет шарф (когда-то он был у нее пестрым) и собралась идти.

— Ты куда? — испуганно поднял голову старик Стоян.

— Дорога дальняя мне предстоит, Стоян. Спасибо за угощение...

— Хм! Будто не знаешь, что обманываешь. Не ври. Давай говори, куда точно он ранен и чем?

— Пулевая рана у него, Стоян!

— Гноится? Температура есть у парня?

Илинка молчала. Могла ли она вести этого человека к Балкану? Одноногого инвалида ведь каждый заметит, и любой прислужник может оказаться полицейским шпиком.

— Ты, Стоян, фельдшер, ты знаешь! Дай мне все что надо, а я сама пригляжу...

Старик Стоян взял щепотку табаку и стал медленно свертывать самокрутку. Затем несколько раз ударил огнивом о кремень, комната наполнилась запахом трута. Одноногий подофицер-медик, когда-то служивший фельдшером в ополчении, хорошо понимал страдания Илинки. Он догадывался, что раненый паренек — это ее младший сын, о котором говорили, будто он погиб в Родопах. Однако она боялась признаться ему и потому лгала. Стоян не сердился на нее, но страх не покидал его и заставлял быть осторожным.

— Ты садись и подожди здесь, а я скоро приду!

Илинка промолчала, продолжая стоять. Глядя, как весело играет огонь в печке, она вдруг подумала, что ее сын, оставленный на сене, вероятно, мечется в жару. Ее совсем не беспокоила мысль, что старый фельдшер может заявить в полицию. Почему? Этого она не могла объяснить. И когда старик Стоян скрипнул дверью, Илинка от испуга села и уставилась в печку. Ей было безразлично, предали ли ее, появится ли в дверях полицейский или нет.

— На, держи и слушай! Мазью будешь мазать утром и вечером! А пилюли давай по одной три раза в день!.. Да пусть лежит в тепле. Смотри не простуди его! Фасоль и сало не давай! Эта пища очень вредная для раненого человека. Повторяю, очень вредная!.. — Старик несколько раз объяснил, что и как надо делать.

— Спасибо тебе, Стоян! Я знала, что ты добрый человек! Бог отблагодарит тебя! — Беря лекарства, Илинка внезапно поцеловала руку Стояна. Он не рассердился, так как понимал, что сейчас она не могла отблагодарить его иначе, но проворчал:

— Ну вот еще, зачем это? С раной нельзя шутить! А ему скажи: пусть не падает духом и принимает лекарства!

— Скажу, Стоян!

Ему хотелось напомнить ей, что он, конечно, очень рискует, но он постыдился. А Илинка тем временем принялась разворачивать сотканную ею пеструю скатерть и вытаскивать тонкотканые передники.

— Ты прости меня, Стоян, но это... Я ткала их для свадьбы, а получилось, что все пойдет в сундук.

Старик нахмурил лохматые брови. Он вспомнил тот торжественный далекий день, когда закончил медицинское училище и стал дипломированным фельдшером. Вспомнил, как полковой врач полковник Шарков говорил: «Врачуй! К женщине и мужчине относись одинаково! Деньги не проси и не стремись к ним! Если дадут подарок, можешь взять, но не увлекайся этим! Тот, кто нарушает наш закон, уже не врач и золота своими руками он не добудет. Торговцы изгнаны из храма, а ведь плоть человека — это храм души человеческой!..»

— Илинка, возьми все это и собирайся в путь! А если не заберешь, не прощу тебе! Руку целуешь, срамишь меня этими дарами! Эх вы, женщины...

Илинка опустила голову и заплакала. Тихо и не зная почему. Она сложила материнские передники, а затем завернула их вместе с лекарством в скатерть. Старик Стоян молча проводил ее грустным взглядом.

А она двинулась вслед за осликом, мысленно повторяя: «Белые таблетки с красным кончиком — по две три раза в день; желтые — по одной три раза в день: утром, в обед и вечером. Налить в графин воды и промыть рану, а после намазать мазью... Белые таблетки с красным кончиком — по две... желтые — по одной...»

Она и не заметила, как пришла домой, как открыла дверь. Открыла и попятилась. Ей показалось, будто все вокруг — это всего лишь сон. Посреди двора, опустив голову, сидел Тодор — хозяин дома.

Ослабевший и состарившийся в тюрьме, он смотрел на горы и не заметил вошедшей Илинки. Он сам только что прибыл и присел, чтобы собраться с мыслями. Неужели полиция проявила великодушие к старому воину? Может, за то, что он раньше проливал свою кровь? Не все ему было ясно. Иди, сказали в полиции, возвращайся к опустевшему дому, горюй теперь у могил... Дома будет во сто раз тяжелее, чем в тюрьме, среди множества заключенных, крепко поддерживавших друг друга...

Оказавшись на свободе, он чувствовал себя беспомощным и, вспоминая о прошлом, старался ни о чем не думать. Да и о чем думать? Пройдет зима, настанет весна — ему все стало безразлично. Он видел перед собой только огромную снежную гору. Ему казалось, что эта громадина наползает на него и он уже чувствует ее леденящее дыхание. Еще миг — и она сметет его. Тодор не сопротивлялся, он ждал этого момента. Дети погибли. И о себе ли теперь думать с жалостью?

— Ты ли это, Тодор? — испуганно прошептала Илинка, но он даже не пошевелился.

Илинка положила скатерть и села.

— Что здесь делаешь?

— Жду!

— Чего ждать?

— Смерти жду, Илинка!

— Не говори так, Тодор! За этим ли пришел?..

— Пришел, чтоб попрощаться! Зовут меня к себе сыновья!

— Давай вставай потихоньку!

Он спокойно смотрел, как жена ходила по дому, затем услышал, как она рвет старые платья. Давно, когда она ухаживала за Тодором Паницей, женщины тоже рвали на бинты свои старые платья и тайком носили раненым хлеб. Тодор взглянул на сарай и понял: она понесет бинты туда.

— Илинка, не забудь взять и мазь!

Он тоже мазал мазью свою изрезанную руку... Вспомнилось ему, как сидел он один за столом в сельской корчме. Никто не осмеливался сесть рядом с ним, поскольку все знали, кто его сыновья. Корчмарь поставил на стол рюмку вина и тихо спросил:

— Новости должны передавать, Тодор! Включать радио?

— Включай! — ответил он. — Для этого люди и пришли сюда!

Корчмарь пошел в другой конец зала, где висел единственный в селе приемник. Щелкнул выключатель — и все сразу затихли, устремив взгляды на зеленый мигающий глазок. Вскоре тишину прорезали музыкальные позывные, а затем раздался голос диктора, сообщавший каждый вечер о победах немцев в Африке, о бомбежках Лондона, об успешном продвижении фашистских войск в России. Люди выходили из корчмы, ошеломленные той стремительностью, с какой развивались события на фронтах. Но если победы Роммеля в песках Сахары лишь вызывали удивление у посетителей корчмы, то успехи фашистской армии на Восточном фронте причиняли такую боль, будто на их головы выливали кипяток. Глядя друг на друга, люди лишь пожимали плечами, боясь комментировать такие новости, все переживали это как большое личное несчастье. Радовался лишь староста, присланный в это горное село для наведения порядка.

Тодор сидел и не хотел верить своим ушам. Его старший сын Пырван, уходя к партизанам в горы, говорил:

— Красная Армия, отец, — огромная сила! Посмотришь, что будет!

«Ну а что же получается? Неужели сын ошибался?» Тодор отпил глоток красного вина и нахмурил брови. Вино показалось кислым, хотя на самом деле оно было прекрасным, с легким терпким привкусом. На душе у Тодора стало горько: война несла кровь и страдание людям, а голос диктора не переставал трубить о новых победах гитлеровской армии в Советской России. Неожиданно диктор смолк, а затем передал экстренное сообщение: немецкие войска разбили Красную Армию под Москвой и со дня на день должны вступить в большевистскую столицу.

Тодор не выдержал. Взяв в руки еще полную бутылку, он быстро прошел между столами к приемнику, выплескивая вино на пол, и, глядя на светящуюся шкалу, неожиданно со всего размаха ударил бутылкой по приемнику:

— Врете, сволочи!

Приемник замолчал. В корчме воцарилась полная тишина. Находившийся здесь староста от испуга остолбенел и не проронил ни слова. А Тодор медленно повернулся и, будто ничего не случилось, продолжал:

— Брешут они! Москва падет?.. После дождичка в четверг!.. А за причиненный ущерб платить буду я!

И он так же медленно, спокойно вернулся к своему столу, взял рюмку с недопитым вином, поднял ее и, к изумлению селян, тихо, будто извиняясь, добавил:

— Это говорю вам я, Тодор, побратим Тодора Паницы! Пейте на здоровье, я угощаю! — И только сейчас все увидели, что рука Тодора была в крови.

Затем нагрянула полиция, и его забрали. С тех пор прошло долгих два года. Однажды в базарный день жители села увидели его среднего сына Димитра. В новенькой форме полицейского пристава он подошел на городской площади к полицейскому начальнику и, выхватив пистолет, выстрелил ему в грудь. И мгновенно исчез. Куда — никто не знал, даже его знакомые...

— Илинка, слышишь? Мазь!.. Посмотри там, в шкафу...

Она не ответила. Сложила все в корзину и пошла, согнутая и подавленная. Солнце клонилось к закату. На гумно потянулись за сеном и другие женщины, старые и молодые. Илинке не хотелось, чтобы ее останавливали, и она ограничивалась обычным «Да храни вас бог!». Подойдя к сараю, она замерла и стала прислушиваться. Внутри тихо стонал ее сын. Она уже готова была окликнуть его, но снизу поднимались соседи, оглядываясь по сторонам. А поди узнай, кто из них смотрел добрыми глазами, а кто — со злым умыслом. Илинка присела на порог, достала прялку и стала прясть. Что пряла, и сама не знала, но веретено крутила, будто коротала время, впрядая его в ровную нить...

Проходившие мимо гумна селяне с состраданием смотрели на нее, опуская глаза. Никто не осмеливался беспокоить несчастную мать, потерявшую сыновей...

Изнутри доносился сдавленный стон. Сына мучила боль, а она не могла помочь ему, даже взглянуть на него, пока вокруг находились другие женщины. Она не выдержала и заплакала. Плакала не от боли (страдать ей приходилось много) и не оттого, что боялась не пережить последнего несчастья, а от бессилия и страха, что сын лежит беспомощным и каждый момент его могут услышать. Слезы застилали глаза и, медленно скатываясь по щекам, падали на грудь, но она не переставала крутить веретено. Сквозь слезы Илинка начала причитать, и со стороны это походило на пение.

— Знаешь, лучше б ты здесь не пела! — крикнул лесник Марин. — Замышляешь что-то? — Ему стало не по себе при виде этой высохшей старухи.

Илинка не заметила, как ой вышел из леса.

— А разве я пою, Марин? — удивленно спросила она.

— Конечно, поешь! Давай замолчи! Знаем мы ваши песни-пароли.

Лесник оглянулся и, убедившись, что вокруг уже никого нет, зашагал прямо к ней. Илинка испуганно посмотрела на него, затем прислушалась, не раздается ли стон сына. Но кругом стояла тишина, и Илинка поспешила спросить:

— Марин, скажи мне, сынок, ты везде ходишь, случайно не слыхал что-нибудь о моем сыне?..

— Ничего я не знаю! Ничего не вижу! Могу лишь одно сказать тебе: убиты все! И твой сын был там! Плохо, бабушка Илинка! Не повезло тебе с детьми! И ты не пой, не пой, а то и тебе будет плохо!..

И лесник стал медленно спускаться к селу. Марин полагал, что поступил гуманно, сказав бедной женщине все, что знал. Так или иначе ей все равно станет известно о постигшем ее несчастье...

Илинка продолжала стоять на месте как окаменевшая, прижимая к груди прялку и мысленно повторяя: «Белые — по две три раза в день, желтые — утром, в обед и вечером... Красный порошок растворять, пока вода не станет розовой... Намазать мазью...»

Когда Марин исчез из виду, она со всех ног полетела в сарай. Сын лежал тихо. Она подошла к изголовью, поцеловала его в губы и, ощутив их тепло, вздохнула:

— Тебе суждено выжить, сынок! Мать залечит тебе раны! Ты только потерпи.

Он посмотрел в глаза матери:

— Мама, какая ты красивая!..

— Спасибо, милый!.. Больно тебе?

— Мама, почему ты плачешь?

— Да я не плачу, сынок! Тебе просто показалось! Я даже что-то пела! Разве ты не знаешь меня?.. Подожди, вот вода для промывания. Будет больно — не кричи!..

Антон внимательно наблюдал за матерью, пока она промывала ему раны. Боль была невыносимой, но он терпел, закусив губу. Он не стал расспрашивать ее, откуда она взяла лекарства, да в этом и не было необходимости. Она принесла все, что нужно было для раненого.

— Никто не знает, для кого ты доставала лекарства, мама?

— Никто, сынок! Даже твой отец, который сегодня вернулся домой. Только мы с тобой знаем!

— Как? Он здоров? Почему его отпустили?

— Потому что они считают и тебя погибшим, сынок! Вот и отпустили его!.. Староста говорил мне: Э, Илинка, потеряешь и самого младшего сына». А я ему ответила: «Так уж суждено мне, староста! Было б у меня и больше сыновей, все равно всех бы послала в лес!» Выгнал меня, кровопийца проклятый!..

Она приложила мазь, аккуратно перевязала раны, а затем присела отдохнуть. На душе у нее стало полегче. Она верила, что сын теперь поправится. Дала ему первые таблетки, а остальные положила рядом и объяснила, как их принимать. Дома ее ждал больной муж, и, кроме нее, ему никто не мог помочь.

— Ты только сильно не охай, понял? Люди бывают разные!.. А зло от близкого человека ранит больнее, сынок!

Антон, спрятанный в сено и укутанный тяжелым одеялом, остался лежать один. Пытаясь вникнуть в смысл сказанных матерью слов, он вспомнил о Велко. Если б не он, отряд не погиб бы и Антону не пришлось бы лежать здесь на соломе. Одно дело — пасть в открытом бою. Там видишь врага и знаешь, как вести себя. А предателя не узнаешь сразу. Он смотрит тебе в глаза, делает участливое выражение лица, но все это — маска... «Времена изменятся, а вместе с ними и люди!» Кто сказал это?.. А какое это имеет значение? Важно, что люди изменятся...

Антон вспомнил разговор с полицейским. Тот кричал:

— Ты видишь перед собой одни бессмысленные миражи!

— Различные у нас с вами понятия, господин начальник!

— А какая польза от твоей борьбы, если из-за вас сжигают дома и женщины ходят в черных платках?

— На этот вопрос ответите вы, господин начальник! Но не сейчас, а когда придет Красная Армия и вас будет судить народный суд!

— Наивный ты! Придет ли Красная Армия, не знаю, но вот твоя молодость уже загублена, прежде чем ты смог воспользоваться ею против нас!

— Не понимаю, чего вы боитесь, господин начальник?

— Бегаете по горам, подрываете общественный порядок, а потом обвиняете полицию, что она преследует вас!

— Какой порядок? Ваш, господин начальник? Мы ушли бороться в горы, чтобы создать в стране новый общественный порядок!..

— Глупости! Ваша борьба — это тоже борьба за власть! Знаешь, что произойдет, если настанет день, о котором ты мечтаешь? В борьбе за власть вы перебьете друг друга!

— Нет! Нет!..

Антон и на самом деле закричал так сильно, что испугался. Не во сне ли он? С кем это он говорил? Ах да, с полицейским начальником. С тем, кто изменил своей совести, своему народу. И почему вдруг ему захотелось рассказать этому господину о том жестоком и кровавом хаосе гражданской войны в России? Читая «Тихий Дон», Антон с удивлением спрашивал себя, какой силой нужно обладать, чтобы так крепко встать на ноги и поднять из руин огромную русскую землю. Хаос ли это? Нет! Это — как мощный толчок землетрясения, в результате которого из глубины веков поднимается океан человеческой смелости. И трудовой народ сбрасывает своих господ, чтобы построить новую, свободную жизнь...

Антону хотелось сказать этому полицейскому начальнику, что именно теперь настало время перемен, пришло время для угнетенных подняться на предопределенные им историей высоты. И разве это не самый справедливый, не самый гуманный и закономерный порядок?.. Полицейский начальник обрек себя обслуживать отмирающее, а он, Антон, не пощадит жизни во имя грядущего, и в этом различие между ними. Что же касается полицейских преследований, то, как любил говорить учитель физики Ненков: «Всякое действие имеет равное и прямо противоположное противодействие...»

— Наша власть будет самая гуманная, самая справедливая, которую когда-либо знала история, — увлеченно говорил Страхил перед жителями Корницы. — Наша власть будет такой же, как в Советской России, — властью человеческой правды...

«Не время ли принять белые таблетки? Или желтые?.. Ведь прошло уже четыре часа; а потом — белые... Может, боль уменьшится. Хоть бы поскорее. Хорошо, что меня считают погибшим. Остался ли еще кто-нибудь живой? Конечно, кто-то еще уцелел. Не может быть, чтобы все погибли. Я найду уцелевших товарищей, и мы снова будем вместе. Сейчас посмотрю на часы... Это у меня память об операции в Гайтаниново. Взяли их у прокурора, приехавшего в гости к своим родным. Он сопротивлялся:

— Не имеете права! Господа, вы совершаете беззаконие! Это наказуемо...

Страхил заплатил за карманные часы с цепочкой пять тысяч левов, поскольку они были марки. «Омега». Он написал и расписку для предъявления в полицию о том, что господин прокурор добровольно не отдал партизанам свои часы и что они были взяты у него насильно...» Страхил подарил часы Антону. Это были его первые в жизни часы. Как он радовался этому подарку!.. «А может, у часов небольшое повреждение? Отдам их матери, пусть снесет в город... Где она сейчас?..»

— Смилуйся, господин офицер, дай позволение! Поп Илия согласен, но говорит: спроси начальника! Ведь мы христиане, господин капитан...

Офицер в новенькой, сдвинутой набок, как у гимназиста, фуражке глядел на узелок в руках женщины, одетой во все черное, и молчал. Восковая свеча, букет сухих базилик, завернутых в хлопчатобумажный белый платок, глиняная чаша с тлеющими угольками и дымящимся ладаном напомнили ему о том, как в детстве мать хотела привести его на точно такое же погребение бесследно исчезнувшего отца. Но он испугался и убежал.

— О каком погребении, собственно, идет речь? — равнодушно спросил он.

— Конечно, и он был грешником, господин офицер!.. Но родила его я, и я предам богу... Пусть только одну одежду... В одну могилу с его отцом, чтоб они были вместе... — продолжала лепетать Илинка, склонившись перед офицером.

Капитан смутился. Впервые его просили похоронить не человека, а его одежду, и он не знал, как поступить. Повернувшись к ожидавшему его полицейскому начальнику, он спросил:

— Слыхали, господин Георгиев, о чем просит мать одного убитого партизана?

Полицейский снял фуражку, поправил волосы и, усмехнувшись, сказал:

— Капитан, я расстрелял бы эту ведьму, как и тех шестерых партизан, которых прикончил утром, но давай на этот раз будем милостивее...

— А может, разрешим? — пытался добиться у него согласия капитан.

— Ни в коем случае! — отрезал полицейский. — Кто поставил себя вне закона, тот и отлучил себя от церкви.

Капитан направился к Илинке, слегка поскрипывая сапогами. Он был явно недоволен ответом полицейского, но промолчал.

— Нельзя, бабушка! — сказал он и, немного помолчав, тихо добавил: — Завтра прекращаем блокировать этот район, и тогда делай что хочешь!

— Эх, сынок, сынок! — заплакала Илинка и поплелась за попом Илием.

Время от времени окрестности оглашал колокольный звон. Его протяжные, грустные звуки, будто волны, разносились теплым весенним ветром, от которого уже таял снег и кое-где лес покрывался зеленью.

Антон прислушивался к колокольному звону. Эхо перекатывалось от вершины к вершине, и Антону вдруг почему-то показалось, будто это не колокол звенел, а доносились раскаты грома над горами, укрытыми шарообразными черными тучами. Он встал и осторожно приблизился к дверям.

Снег кое-где растаял, обнажив мертвую желтую траву. По дороге к селу спешили на призывный тяжкий звон колокола двое мужчин. Когда они подошли к сараю, Антон отчетливо услышал их разговор.

— Когда его отпускали из тюрьмы, он спросил: «А если и я отправлюсь в лес вслед за детьми?..»

— Вот какой человек был! Не склонил головы ни перед кем!

— Старуха Илинка оставила его отдохнуть, а сама ушла по делам. А когда вернулась, застала его уже мертвым...

Мужчины говорили о чем-то еще, но Антон уже ничего не слышал и не понимал. Он продолжал смотреть в щель между досками и вскоре увидел мать. Он узнал ее по походке. Илинка, едва переставляя ноги, двигалась за гробом, а за ней тащились другие женщины. Двоих из них Антон узнал: это были родственницы. Впереди всех шел старец с крестом, за ним кто-то нес темную хоругвь, следом шагал отец Илия в старой рясе и с кадилом в руках. «Умер отец!» От этой мысли сердце пронзила острая боль, и Антон отпрянул назад, чтобы не выскочить наружу и не броситься догонять похоронную процессию. Ему очень хотелось утешить мать, но он все же сдержался и стоял как окаменевший. У ослабленного и истощенного Антона на лбу выступил холодный пот, закружилась голова, и он упал на солому. На глаза навернулись слезы. Антон впал в забытье. Ему уже казалось, будто он встает на ноги, ослепленный ярким светом, слышит многоголосый звон над просторами расцветающей земли, который трепещет в синеве неба и откликается далеко за горами. Антон поднимает руки к глазам — и вновь слышит звон. И вдруг, окруженная сиянием, появляется девушка. Ее лицо озаряется прекрасной кроткой улыбкой. Юноша испуганно трет глаза. Девушка протягивает к нему белые руки и пытается увести его в свой волшебный мир.

— Нет, нет!.. Не хочу!.. — вскрикивает Антон и чувствует, что голос его звучит как многоголосое эхо. Девушка плачет от обиды и исчезает. Яркий свет тускнеет, а на белой земле остается лишь темное влажное пятно...

Антон открыл глаза. В нос сразу же ударил запах сена и плесени. Сквозь прохудившуюся крышу проглядывали пятна весеннего неба. Антон подошел к двери и сквозь щели увидел уже не похоронное шествие, а детишек, игравших с бумажным змеем. Не отрываясь, он смотрел то на воздушного змея с роскошным хвостом, то на оборванных босоногих ребятишек. Неожиданно появилась Илинка. Сгибаясь под тяжестью большой ивовой корзины, она, как всегда, со спокойным видом семенила к сараю.

— Ждешь, сынок?

— Мама, я только что видел сон! Такой прекрасный!.. Мне снилась очень хорошая девушка...

— Значит, дело идет к выздоровлению, сынок!

— Мама, а отец? Я видел...

— Это был не он, сынок! Хоронили свекра Здравки... — обманывала Илинка, не решаясь взглянуть в глаза сыну.

— Не надо плакать!

— Я не плачу, сынок! Слезы сами как-то текут...

Когда умирает хозяин дома, жене ничего не остается, как коротать свои дни и ночи до тех пор, пока в ней еще теплится жизнь. Она живет теперь лишь волнующими душу воспоминаниями и уже знает, как страшно думать только о прошлом.

— Илинка, это конец!.. Только... — шепнул ей Тодор.

Она по движению его губ догадывалась, о чем он хотел спросить, но все боялась сказать, что сын жив. Думала, оправится муж, надоест ему слушать о том, что сын его погиб, вспылит, поднимет свой тяжелый, как молот, кулак, стукнет им по столу в корчме и крикнет: «Замолчите! Хватит врать! Жив мой сын, жив... Может, привести его сюда?..»

Она страдала, и не хотелось ей, чтоб он умер, не узнав ничего о сыне. Илинка молилась перед стоявшей в углу иконой, упрашивая бога не забирать у нее мужа. Вконец измученная и видя, что еще миг — и затихнет навсегда ее муж, она прошептала ему на ухо:

— Тодор, дорогой Тодор, слышишь? Жив наш младший сын... Ванчо жив...

Тодор глубоко вздохнул и навсегда простился с этим светом. Казалось, на лице его застыло выражение надежды, что род его не исчезнет.

Сын понимал мать. Он знал, что она скорбит, но не хочет показывать виду. А он сам? Антон решил, что не имеет права предаваться скорби, как бы тяжело ему ни было. Воля к жизни должна быть сильнее скорби.

— На войне, сынок, это тебе не на свадьбе! А все люди смертны! — сказал ему однажды отец.

— Бессмертно дело, отец, дело!..

Согнувшись над сохой, крестьянин медленно пахал на впряженных вместе корове и осле. Пахарь, заметив женщину, остановился, выпрямился и так же неторопливо направился к ней.

— Добрый день! — поприветствовала она.

— Дай бог и тебе доброго дня! Что привело тебя сюда?

— Путнику — дорога, Петер, а хозяину — урожай!

— А ты кто будешь?

Он присел на межу, повернувшись спиной к весеннему солнцу, и закурил, а она сняла с головы выцветший, весь в заплатках платок и неторопливо, словно священнодействуя, надпорола одну из заплат.

Бай Петер, глядя то на ее руки, то на лицо, размышлял: «Эта измученная женщина пришла сюда, прямо на поле, не просто так...» А она тем временем достала из-под заплаты маленький, свернутый в несколько раз листочек бумаги и молча подала его крестьянину. Тот взял листочек, посмотрел на него с удивлением, а про себя подумай: «Что принесла эта женщина?!»

— Погляди, там что-то написано! — сказала она и склонила голову.

Он развернул записку и, прочитав ее, почувствовал, как по спине побежали мурашки: «Бай Петер, зимой меня ранило. Принесшая записку женщина — моя мать. Скажи ей, как найти отряд. Антон».

— Ошибаешься, матушка! — произнес Петер, возвращая записку. — Это не мне, а кому-то другому. Я в таких делах не разбираюсь...

«Как так не разбирается? Сын же говорил мне, что Петер знает его лично. А я должна отдать записку, и только!» — подумала она, а вслух сказала:

— От сынишки моего! Он написал в записке все...

— Сказал тебе, что эта записка не для меня, а для кого-то другого. В ней пишется о вещах, в которых я не разбираюсь!

И Петер действительно ничего не понимал. Он слышал, что в Зеленом долу отец предал дочь, а ее взяли и расстреляли на его глазах. А здесь еще похуже. Кто не знает, что все из отряда, в котором был и Антон, погибли этой зимой. Не выдержала, видно, мать и решила услужить полиции, чтобы только выпустили из тюрьмы ее мужа. Не знал Петер, что Тодора уже нет на свете.

— Иди себе! Иди, а мне надо пахать. День короткий! — сказал он, вставая. — А таких записок мне не надо! Бедный я человек, зачем хочешь подпалить мой дом?

Петер взял соху и медленно двинулся вдоль борозды.

Не оборачиваясь, Илинка быстро пошла в обратный путь. И пока она шла, злясь на этого бессердечного крестьянина за его недоверие, в ее голове созревало новое решение. Она замедлила шаг и еще больше задумалась. Ведь два месяца скрывается у нее сын, и никто ничего не узнал об этом. Все считают его погибшим. Вот и весна уже, цветут сливы и груши. Говорят, будто война закончится до петрова дня. А до него осталось всего около четырех месяцев. Зачем отпускать сына в лес к партизанам? Хоть и выздоровел он, но еще очень слаб, может опять попасть в беду. Надо оберегать его, пока не кончится эта ужасная война. Ей рассказывали, будто во дворе дома матери, под деревом, когда-то вырыли убежище для гайдука. Турки сожгли всех, а гайдук остался, целым и невредимым. Может, сохранилось это убежище? Незачем больше ходить к людям, пусть сын будет с ней...

Она уже ясно представляла себе, как станет оберегать сына — единственного и последнего продолжателя их рода.

Илинка застала Антона отдыхающим в кустах. Ему уже не сиделось взаперти, хотелось дышать свежим воздухом, быть на просторе.

— Мама, не встретила по дороге лесника?

— Нет, сынок! Никого не встречала!

— Как стемнеет, Марин придет в сарай!

— Нехорошо это! Придет, говоришь?

— Ну а как бай Петер, нашла его?

— Не верит! Ну а я много не умоляла его.

Антон вскочил на ноги:

— Где записка?

Мать сунула руку за пазуху и вытащила смятый, уже бесполезный клочок бумаги.

— Слушай, сынок, если придет Марин, это не к добру! Хоть он и родня нам, зла вроде не должен сделать, но все же он — представитель власти!

— Завтра опять пойдешь.

Она ничего не ответила, но только еще больше расстроилась оттого, что не знала, как сохранить при себе сына, и совсем забыла про старое убежище гайдука. Да и что ему, мужчине, выжившему после двух пулевых ранений, делать возле матери?..

И вновь она поспешила в соседнее село, избегая встречи со знакомыми и незнакомыми людьми. Ее угнетала мысль, что она сама подвергает сына новым опасностям, навлекает на него новые беды. Но говорить ему о том, что она не спит по ночам от страха за него и не знает, какие еще силы держат ее на ногах, она не хотела. Когда навеки сомкнутся глаза матери, пусть сын помнит ее такой, какой запомнил с детских лет. Это значило для нее больше, чем оставшиеся дни ее жизни.

Илинка увидела, как бай Петер приближался к селу со стороны леса. У нее замерло сердце, заложило уши. Она подошла к нему, вытерла выступивший на лбу холодный пот и проговорила:

— Добрая встреча!

— Дай бог, чтоб была доброй. Идешь в наше село?

— К тебе иду с поклоном!

— Ничего я не знаю, матушка! Ведь я уже тебе сказал! Бедный я человек, не губи ты меня!

Илинка возвращалась убитая. Поднявшись на гору, она присела отдохнуть. Высоко в небе мерцали звезды. Какая из них поможет человеку найти спасение? А в селе опять полиция. Говорят, в лесу появился партизанский отряд, недавно сожгли водяную мельницу...

И Илинка вдруг поняла, что другого пути нет. Возьмет она за руки сына и благословит его. Пусть он будет живым и здоровым. Пусть все будет так, как записано в сыновней правде. Ведь несправедливости на свете еще очень много...

Она пошла дальше. В небе поднялась луна, и стало светло. Подошла к Жинкову-брясту, где должен был ждать ее сын, но там его не оказалось. Оглянулась, покашляла, но никто не ответил. От страха сильно забилось сердце. Она побежала в сарай, бросилась в темный угол, но сына не было и здесь. Только на двери висел топор, который раньше лежал в соломе.

Илинка присела на порог и тихонько заплакала, но плакала она не от горя, а от радости. Как было условлено, топор на дверь повесил Антон: тем самым он давал ей знать, что у него все в порядке.

Кто-то близко закашлял. Илинка подняла голову и увидела лесника.

— Что, опять поешь?

— Маринчо, это ты?

— Я, бабушка Илинка! Давай вставай, становится прохладно!.. Видела топор?

— Ох, Маринчо, ты знаешь, как я боялась?!

— Да, но ты — железный человек!..

Илинка сидела неподвижно, не чувствуя, как прижатые к зардевшимся щекам ладони стали влажными.

Глава третья ТОВАРИЩИ

Привала можно было бы и не делать, поскольку прошли немного, да и выспались неплохо накануне. Однако в черных как маслины глазах Мишела все еще прятался страх, испытанный вчера вечером среди зеленых грядок табачной рассады. Выходило, что смелость надо воспитывать и закалять, чтобы она стала такой же привычной, как багряный заход солнца, окаймленного белыми нежными облаками, или как восход его, когда над лесистым берегом реки поднимается туман и веет теплым ветерком с пробужденных полей между Пирином и Родопами. Останавливаться здесь было необязательно, но Петко то и дело беспокойно осматривал голые холмы предгорья. По внешнему виду его можно было принять за отца Антона и Мишела. Родопы здесь напоминали застывшее море, а холмы их — вздыбленные волны. Внизу, у подножия последней гряды холмов, искрились вымытые утренним дождем окна еще запертых домов, кирпичные крыши которых отливали зеленовато-синим цветом. В село уже наверняка пришли полицейские.

Антон вел двух новых партизан, по словам Страхила, «на боевое крещение» и с каждым шагом все сильнее чувствовал ответственность за них. Антон думал о том, как бы обойтись без потерь при выполнении поставленной им задачи. Эти двое не знали, зачем надо идти через город. Они молча и послушно шли за Антоном, охваченные жаждой подвига. Они не спрашивали, куда и зачем ведет их Антон. Партизанский закон гласил: ты не должен знать то, что положено знать другому.

Старуха, которая приняла и накормила их, долго плакала, рассказывая им о сыне, который остался где-то в Среднегории. Ей ничего не было известно о нем. Приходило сообщение о том, что его уволили в запас в Пазарджике, а потом из полка в общину[17] поступило письмо с запросом, не вернулся ли он домой. Не раз к ней наведывались полицейские, и она вновь голосила: «Верните мне сына! Верните моего сына!» Кто-то из них пообещал: «Принесем тебе его голову, не плачь!..» И на этот раз она все плакала, приговаривая: «Ну а если сейчас они придут с проверкой, то опять начнут искать моего сына?..»

Антон понимал, что полицейские в любую минуту могли осуществить проверку в городе, но надеялся, что они не начнут ее с дома старой женщины.

Он огляделся, вспоминая, как они ночью вошли во двор: там росло дерево, дальше тянулись заборы вокруг окрашенных домов, мост на улице вел к центру и городскому саду. Сколько воспоминаний навевали скамейки под каштанами и на аллеях! Но все это уже в прошлом. Сейчас здесь должны развернуться другие события; они начнутся в кабинете полицейского начальника, а закончатся на улице. И пусть потом товарищи из штаба наказывают его, упрекают за самовольные, рискованные и безрассудные действия! Поручая ему этих двух парней, Страхил сказал: «Береги их. Они еще неопытные. И забудь про ребячество, ясно?» Антон не посмел признаться, что хотел на одну ночь завернуть в город, чтобы свести там кое с кем счеты.

— Ты сильно напугана, бабушка! — сказал он старушке. — Эти псы могли убить твоего сына, как убили они моих двух братьев. Настало время решать: или они нас, или мы их. Другого выхода нет. Не плачь! Когда мы уйдем, ты пойдешь в полицию и отнесешь туда записку! Я сейчас напишу им письмецо...

Необходимо было не только выразить угрозу и известить о том, что он вырвался на свободу, но и показать, какие политические убеждения делают его стойким в борьбе.

«Господин полицейский начальник! — начал Антон. — С некоторых пор перед полицией встали две задачи: первая — крепить власть и вторая — избивать честной народ. Сейчас уже возникла другая сила, в которую вхожу и я. Впрочем, это вам хорошо известно. Эта сила со временем объединит весь болгарский народ, и у нее будут также две задачи: первая — разрушить вашу власть; вторая — истребить полицейских и их агентов. Кто будет хозяином будущей державы, решит тайное и равноправное голосование. Примером нам служит великий Советский Союз. Пощады вам не будет. Слишком многое нас разделяет, и нам вдвоем не жить на земле. Мне поручили, когда я сочту необходимым, известить вас о том, что произойдет сегодня вечером. Приглашаю вас на встречу в беседке у фонтана в городском саду. Остерегайтесь, господин начальник! Жду вас в 21.00!

Смерть фашизму! Свобода народу!

Антон.

6.5 1943 года

Пирин».

Старуха долго вертела записку перед своими слабыми глазами, а потом испуганно произнесла:

— Не могу, дети, боюсь жандармов! Отдам я это письмо, а тебя схватят, сынок.

Антон поцеловал ей руку. Пора было уходить, а записку следовало доставить вовремя. Произойдет задержка — и все пойдет насмарку. Объясняй потом, что ты замышлял, да еще без разрешения, и что вышло из этого в конце концов...

— Бабушка, отдай письмо полицейскому и скажи, что тебя встретили на улице партизаны и, угрожая пистолетом, заставили взять записку. Хлеба и солонины не просили!

Старуха кивнула в знак согласия. Антон видел, что она и его так же боялась, как и жандармов. Он представил себе, как старуха пойдет по селу на ватных ногах, как выпрямится перед стоящим у околийского полицейского управления часовым и как проведут ее, трясущуюся от страха, к начальнику. Старуху станут обо всем подробно расспрашивать, а затем будут долго и внимательно читать письмо.

И вот когда они будут предупреждены, перед ними встанет простая задача: или поймать его, или убить. Но его задача еще проще: не дать себя поймать и уничтожить их начальника. Больше ничего. И так действовать до тех пор, пока те, кто считает себя всесильным и всевластным, не захлебнутся в своей собственной крови. Ничего, что здесь не ведут бои полки и дивизии. Но это тоже фронт, и его передний край проходит под крышами домов, через городские улицы и скверы. Сейчас ни в коем случае нельзя идти в городской сад и рисковать собой и своими друзьями. Достаточно впечатления, которое создается от его присутствия здесь. Если полицейские поверят, пусть окружают городской сад. И когда они будут убеждены, что поймают его, он ударит прямо в сердце.

Антон направился к центру города. Смеркалось, но еще можно было разглядеть, где удобнее всего сделать перебежку, где самый свободный путь к Пирину. Свободная дорога всегда привлекает, но никто не знает, какой иногда обманчивой она бывает...

— ...Возьмите, к примеру, Червения. Он светлый и чистый как солнце... — сказал комиссар Димо, говоря о моральном облике партизана.

— Да, ничего не скажешь! — заметил Ивайло. — Как взглянешь на него, так сразу и зажмуришься!..

— Вы не будете стрелять! — сказал Антон своим товарищам. — Мишел пойдет за мной, а ты, Петко, останешься на противоположной стороне тротуара! Действовать буду я! Ясно?

Приближались к тому самому часовому, к которому недавно подходила старушка. Часовой медленно и размеренно расхаживал перед входом в полицейское управление, не подозревая, кто проходил мимо него в этот момент.

Антон остановился за углом и огляделся. Подозрительного ничего не было. Мишел и Петко прошли чуть подальше и тоже встали. Антон посмотрел на гору Хамам. Она была темной и неприветливой, как и в его ученические годы... Ангелина! Она призналась тихо и робко, как серна. Вся она трепетала. И вдруг схватила его за руки и быстро поцеловала. От неожиданности он оттолкнул ее от себя и получил по вспыхнувшему лицу пощечину. Ее звон вновь послышался в его ушах. Нет! Это полицейские свистки, короткие, отрывистые и встревоженные. Антон обернулся, и лицо его запылало. По слабо освещенной улице мимо фонарей бежали полицейские в темно-синей форме, и, неизвестно почему, они неожиданно показались ему свернувшимися, тронутыми ржавчиной листьями, принесенными с гор внезапно налетевшей бурей, которая сметала их, разбрасывала и вновь собирала, чтобы унести из города.

При мысли о буре Антон ощутил запах озона. Значит, бабушка выполнила поручение. Сейчас надо следить за начальником и не упустить его. Антон лихорадочно соображал, где выбрать место для стрельбы на уже опустевшей улице, чтобы хорошо защититься от первых выстрелов часового, вооруженного автоматом. В этот момент он увидел, как из полицейского управления вышел полицейский офицер с аксельбантами, в накинутой на плечи пелерине. Присмотревшись, Антон узнал полицейского начальника. «Добрая встреча, господин! Ты у меня на мушке моего парабеллума!» Антон отошел немного в сторону, к распряженной тележке, выждал, когда уменьшится расстояние, и спокойно, не дрогнув, двинулся навстречу. Рука сжимала в кармане пистолет. «Буду стрелять только один раз. Не надо расходовать патроны...» Вспомнил, как кричал Пеца: «Противно стрелять во врага дважды! Одна пуля — и точка...»

— Папа!.. Папа!.. — зазвенел вдруг детский голосок. Девочка лет семи неожиданно пересекла улицу, пробежала мимо Антона и радостно бросилась к полицейскому. Тот наклонился, нежно погладил ее по волосикам, в которые была вплетена белая лента, и поцеловал девочку. Антон уже не мог ни остановиться, ни бежать назад, ибо от полицейского его отделяли всего несколько шагов. Юноше оставалось только нажать на спусковой крючок — и пуля устремилась бы в цель. А эта девочка?

— Во имя революции...

Полицейский поднял голову и выпрямился. Антон направил в его грудь пистолет. От неожиданности или от пронзающего насквозь взгляда этих дерзких голубых глаз полицейский будто окаменел.

Антон тоже смолк, так и не договорив до конца, какой приговор вынесен полицейскому от имени народа и революции. Антона остановил ужас в глазах маленькой девочки. Она лишь всхлипнула, но пальцы рук разжались, и кукла глухо ударилась о тротуар. Не отдавая себе отчета, Антон наклонился, поднял куклу и протянул девочке:

— Возьми!.. А ты, господин начальник, всю свою жизнь ставь свечи в благодарность этому ребенку! Не хотел бы я еще раз встретиться с тобой!

Антон спрятал пистолет и быстро зашагал прочь. Шаги юноши гулко, как выстрелы, раздавались по пустынной улице. А когда они стихли, кто-то крикнул:

— Господин начальник, к телефону!.. Господин начальник!..

Антон видел, как полицейский пошатнулся, прежде чем повернуть назад, а затем, освободившись от оцепенения, подал руку дочке, но она как-то испуганно отпрянула и прикрыла обеими ручонками свою куклу...

Антон и его друзья молча шагали по темной улице. Они не хотели, чтобы рассвет застиг их в поле. Спешили добраться до Меты, а там до Родоп рукой подать.

— Ну и что теперь? Сраму не оберешься! — проворчал в тишине Петко.

— Я отвечаю и за вас, и за все! Это мое дело! — сердито ответил Антон.

— Посмотрим! — не хотел отступать Петко. — Это борьба... Месть, понимаешь? Месть и смерть жандармам, полицейским и их агентам!..

— Случается, бай Петко! — вмешался Мишел. — Не так-то легко убить человека! — В его голосе слышалось радостное облегчение после пережитого страха и напряжения. — А ведь он нас не помилует, если встретит где-нибудь! — стоял на своем Петко.

— Не в этом суть!

— А в чем же? Нет, Антон, не дело делаешь!

— Ну а по-моему, сегодня мы как раз совершили одно прекрасное дело.

Раньше Антон не соглашался с мнением комиссара Димо. Учитель по профессии, скромный, душевный человек, Димо был больше воспитателем, чем командиром. «Мы, товарищи, не должны думать, — говорил он, — что главная наша задача — уничтожить всех полицейских, их агентов и доносчиков. А вот если мы сумеем довершить моральный крах стоящего на грани катастрофы фашизма и лишить его все еще оказываемой ему поддержки со стороны определенной части населения, мы выполним огромную долю своей работы. Они сами уже теряют свой престиж и доверие к себе и все дальше отдаляются от народа...»

— Не согласен! — продолжал упорствовать Петко.

— Ничего, бай Петко, потом все поймешь! Новое время рождает новые идеи, которые надо правильно оценивать! — стоял на своем Антон, в душе упрекая себя за неудачу.

— Тогда зачем мы шли, если отказались от мести врагу? — прохрипел голос Петко, который едва сдерживал гнев.

— Знаешь, Димо однажды сказал: «Справедливый человек сильнее нечестного: он не будет мстить тем, кто понял вину!» — ответил Антон, будто ища оправдания своему поступку.

Он вспомнил, как однажды ночью его брат Димитр поджег сарай старосты за то, что тот избил его просто так, по подозрению, и как тогда мать с укором сказала ему: «Димитр, Димитр, какая польза от этой пакости? Зло не поправишь злом, и добро не приходит со злом!..»

— Что-то уж очень тихо сегодня утром! — послышался голос Мишела. — Не нравится мне такая тишина!.. Слышите? Даже птицы не поют...

Антон промолчал. Он думал о том, не спуститься ли им пониже, однако ему показалось, что их заметил на просеке один из ранних дровосеков. Правда, этот человек не подал виду, будто заметил их, но не исключалось, что он побежал в полицию, и, хотя предательство часто случается не там, где его ждешь, все же требовалось принять меры предосторожности. Пока не было никаких признаков того, что село уже проснулось, и на главном шоссе к городу еще не началось движение. А ведь стоял май, и в поле было много дел. Почему же не видно ни одной подводы и ни одного человека, спешившего в поле?

Антон выбрал для дневки темно-зеленую сосновую рощу на плоской горе, возвышавшейся над селом. На ее склоне внизу искрилась в лучах солнца молодая поросль вырубленных дубов. Слева от них, за поляной, спускаясь к обрыву, тянулся девственный лес, а справа размытые ливнями склоны заросли хвойным кустарником. На горе было спокойно. Высоко над головой, в длинной острой хвое сосен, играл приятный теплый ветерок. Земля уже успела немного прогреться. Партизаны выбрали удобное солнечное место для наблюдения за селом.

До встречи оставалось еще целых пять часов. Глаза жмурились от теплых солнечных лучей. Пчелы беспрестанно жужжали в воздухе. Поляна слева просматривалась наполовину. Роса на траве высохла, и воздух наполнился запахом мяты и цветущего шиповника. Антон пристально наблюдал за поляной, так как на нее выходили две тайные тропы со стороны пастушьего зимовья Гондовы. На одной из них им предстояло встретить курьера областного комитета партии и проводить его в отряд.

В селе было спокойно, однако, прежде чем выйти к поляне, Антон решил оценить обстановку. В лесу можно чувствовать себя безопаснее ночью, а днем, особенно когда приходится вести наблюдение, много неудобств. И вое же лес оставался лесом: в случае необходимости в нем можно было укрыться. Однако до настоящего леса путь пролегал через поляну. Да, там, в густом лесу, они будут чувствовать себя в безопасности даже средь бела дня.

Антон, обеспокоенный необычной тишиной вокруг, огляделся по сторонам. Разморенный теплым утренним солнцем, он как-то по-детски потянулся. Петко то и дело прислушивался к шуму вспугнутых птиц. Мишел с нарастающей тревогой осматривал все вокруг. Чувствовалось, что он горит нетерпением поскорее встретиться с врагом. Он не раз уже представлял себе, как после первых же выстрелов выскочит на засаду, как побегут от него полицейские и как он, торжествуя, станет преследовать их.

Антон выпрямился, перебросил через плечо потрепанное пальто, взял в левую руку фляжку и тихо скомандовал:

— Идите строго за мной, и без разговоров!..

Тронулись как-то нехотя. Мишел то и дело вертел головой, видимо стараясь подавить страх. Неожиданно со стороны села до них донесся далекий, едва уловимый сигнал машины.

— Быстрее! Быстрее! — зашептал Антон.

Он вышел из леса и высоко поднял голову. В чистом голубом небе носились возбужденные птицы. Мягкий пух разбросанных редких облаков светился в лучах яркого солнца. Под ногами шелестела молодая трава, от нее исходил аромат свежести, цветения и весны. Шли молча, настороженно, понимая, насколько обманчивой может быть иногда тишина. Антон обернулся. Петко нес свой карабин, как пастуший посох, а Мишел сжимал в руке маленький ненадежный дамский пистолет.

Стали спускаться по поляне ниже. Антон шел первым и первым увидел на тропе сапоги и сбоку от них сидящего на траве полицейского. На его широко расставленных коленях лежала винтовка.

Полицейский, до которого оставалось всего несколько шагов, смотрел на идущих со стороны леса партизан широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Только за мной!.. Ни влево, ни вправо! — крикнул Антон, но не остановился. Глядя в помутневшие от страха глаза полицейского, юноша понимал, что одно неосторожное движение — и пальцы полицейского автоматически нажмут на спусковой крючок винтовки.

Антон шел вперед, не отрывая пристального взгляда от полицейского. А тот, как загипнотизированный, поднял свои сапоги и поставил их в сторону, чтобы не мешать идущим. Пропуская вперед себя Петко и Мишела, Антон старался не сводить глаз с полицейского.

На шее Петко вздулись жилы, лицо Мишела побледнело. Антон знал, что человек перестает бояться, когда переживет настоящий страх. Сейчас один неверный шаг мог стоить жизни этому черноглазому кудрявому парню с длинной, как у ребенка, шеей. Мишел впервые встречался лицом к лицу со смертью!

Не сводя глаз с перепуганного неожиданной встречей полицейского, Антон лихорадочно соображал: «Раз этот дозорный спокойно и открыто сидел у тропы, значит, он выслан далеко вперед и поблизости нет противника. Сейчас нужно как можно быстрее миновать овраг и выйти к опушке...»

Пятясь, Антон едва сдерживался, чтобы не крикнуть этому полицейскому: «Ведь ты тоже бедняк! Вон из-под куртки-то виднеется рваная рубашка!» Антон понимал, что это вряд ли подействовало бы на полицейского: ведь в полиции этих людей превращают в зверей, в безрассудных убийц.

Поляна кончилась. Мишел соскочил в овраг и быстро двинулся в нужном направлении. Петко тяжело бежал следом, то и дело оглядываясь.

— К лесу!

Антон, стоя на краю обрыва, продолжал держать под наблюдением полицейского, чтобы прикрывать своих товарищей до тех пор, пока они не достигнут опушки леса. Вот Петко и Мишел добрались до первых деревьев. Они поступили правильно, что ползком преодолели метров двадцать открытого участка. Наконец они оказались возле дуба с раздвоенным стволом... Пора! Антон спрыгнул вниз, и в тот же миг над его головой просвистела пуля и послышался запоздалый крик полицейского:

— Держи их! Держи!..

Чтобы отвлечь внимание от своих товарищей, Антон пополз в противоположном направлении. Там, где уже находились Петко и Мишел, стрельба становилась редкой: огонь вели из винтовок человек шесть. Здесь же строчил пулемет, не давая поднять головы. «Ребята непременно должны вырваться из западни», — подумал Антон. В этот момент над лесом разнесся крик:

— Убит!..

Однако после трех-четырех винтовочных выстрелов вновь послышался тот же голос:

— Куда-то делись они, господин начальник!..

Антон присел на корточки, положил рядом пальто и, открыв фляжку, выпил несколько глотков воды. Через некоторое время раздался все тот же крикливый голос:

— Так точно, господин начальник! Как только увидел их, сразу же выстрелил. Они залегли и стали вести ответный огонь!..

Антон выглянул из укрытия. Наверху стоял офицер в голубой пелерине и с серебряным кортиком. Он спокойно выслушал полицейского и направил в сторону леса, куда ушли Петко и Мишел, группу людей. У Антона застыла кровь: ведь его товарищи были еще неопытны. Он уже представлял себе, как Мишел, этот добрый парень с блестящими большими черными глазами, поднимется во весь рост и пойдет на противника со своим игрушечным пистолетом. А враг умеет и знает, как убивать.

Антон выстрелил туда, откуда доносились голоса. Кто-то глухо застонал. Попал. Значит, много там их скопилось. Послышался топот сапог, раздались команды. Сейчас они сначала расправятся с ним и только потом кинутся преследовать Петко и Мишела, но товарищи уже успеют удалиться от этого огненного котла.

Три полицейских появились перед Антоном, и настолько внезапно, что тот не успел даже направить на них пистолет. Не совсем еще уверенные в успехе, они беспорядочно закричали:

— Сдавайся!

— Брось гранату в сторону!

— Руки вверх!

— Брось пистолет на землю!

Антон понимал, что неожиданность встречи тоже вывела их из равновесия и напугала не меньше, чем его. В то же время ему было ясно и другое: если он попытается скинуть пистолет, его моментально уничтожат. Преимущество было на стороне полицейских: они уже держали указательные пальцы на спусковых крючках своих винтовок, направленных на Антона. Не поднимая пистолета, юноша выстрелил в землю. От испуга полицейские повалились на землю, а партизан, воспользовавшись их замешательством, покатился вниз, на дно оврага, не выпуская из рук пальто и фляжку. В то же мгновение на том месте, где только что находился Антон, глухо разорвалась ручная граната, поднялись фонтаны земли от пуль.

Антон притаился в кустарнике. Немного успокоившись, стал решать, куда отходить. Противник перекрыл путь к большому лесу. Со стороны поляны и вырубки никого не было видно. Но это была ловушка, Антон хорошо понимал это.

— Господин начальник! Нашел убитого... в кепке...

От горя Антон уткнулся лицом в землю. Он не знал настоящего имени своего товарища. В отряде его назвали Петко. Наверное, у него есть дети. Антон вспомнил: на безымянном пальце правой руки Петко носил позеленевшее медное обручальное кольцо. Антон не успел узнать ни его характера, ни того, о чем он мечтал и что ненавидел. В глазах Петко всегда светилась доброта и неистовая жажда жизни. «Убит! Наверное, его настиг выстрел снайпера или задела шальная пуля. Какое это имеет значение? Почему я допустил это? Может, вчера вечером я не все предусмотрел на сегодняшний день? Или нужно было принять другие меры при встрече с дровосеком?..»

Антон оторвал голову от земли и испугался собственных мыслей. «От ветра... Нет, я не плачу... — подумал он.

Сквозь слезы юноша увидел перебегавшие к лесу фигуры в синих мундирах.

«Мишел жив! Этот парень должен уйти. Он быстрее, энергичнее... — Антон внимательно пересчитал патроны: двадцать восемь. — Хорошо, хватит. Пусть больше стреляют они...» Полицейские поливали огнем по всему оврагу. Юноша прислушался, и неожиданно до его слуха донеслось чье-то распоряжение:

— Гранаты! Давайте сюда гранаты!

Антон спустился еще ниже, на самое дно оврага, и в следующий миг увидел, что его прежнее укрытие оказалось в дыму и огне. Оставаться здесь было бы бессмысленно. Кольцо вокруг его укрытия сжималось. И Антон, будто его прикрывали огнем, быстро вылез из оврага в двадцати метрах от вырубки и побежал через поле.

Враги заметили юношу, когда тот пересекал островок дубовой вырубки. Это был опасный участок. Антон знал это, но он знал и другое: если полицейские быстро расправятся с ним, то Мишел наверняка не успеет запутать следы и вся эта вражья свора бросится за ним в погоню.

Дубовая вырубка занимала около тридцати декаров. Из пней поднималась молодая поросль высотой почти до груди, а кое-где и выше. Полицейские могли спокойно прочесать этот участок, и Антон уже слышал, как подавались команды развернуться в цепь и начать окружение. Полицейского начальника, очевидно, все это раздражало, и он со злостью кричал:

— Действуйте внимательно!.. Приказываю взять этого дурака живым!..

Это был тот самый полицейский начальник, которого Антон не застрелил благодаря неожиданно появившейся девочке. Сейчас они вновь оказались друг против друга, но между ними теперь не было того ребенка, а только подкрадывающиеся полицейские да безучастные пахучие заросли. А может, и не безучастные? Ведь лес может укрыть, спасти...

— Всей роте оцепить лес!.. Все сюда, сюда!.. — командовал полицейский.

Антон прикидывал: значит, за Мишелом никто не пошел. Полицейские, очевидно, рассуждали очень просто: лучше схватить этого партизана, попавшего в ловушку, чем гнаться за другим, который уже полчаса как двинулся в неизвестном направлении. Антон присел. Пока полицейские не начали прочесывать лес, Антон проверил пистолет, осмотрел и протер каждый патрон, чтобы не произошло осечки, приготовил ручную гранату. Вспомнил о кусочке сахара в кармане пальто, нашел его и съел, чтобы хоть немного восстановить силы.

Антон привстал на колени. Сзади прикрывал его высокий огромный пень с множеством торчавших из него упругих веток, покрытых мягкими темно-зелеными листьями. Преследователи находились метрах в пятидесяти, и Антон хорошо слышал раздававшиеся команды и распоряжения полицейских.

Антону казалось, будто его окружает свора псов. В голове у него все перепуталось. Перед глазами вставали изможденные лица товарищей, обессилевших от истощения. Вспомнился вдруг старик Коста, который вел груженного хлебом мула, обходя все засады и посты...

Антон понимал, что он и его товарищи со своим оружием не могли противостоять этим продажным, беспринципным типам, но он знал и верил, что ярость полицейских обязательно разобьется о преграду, воздвигаемую на их пути силами добра.

В памяти воскресали обрывки пережитого. «Иди, мать, иди, причащайся!.. Отец молчит, значит, согласен. Вот тебе два гроша, купишь свечи... Ах ты, осел, зачем испортил бритву?.. Пана, пойдешь на базар, купи мне булочку!.. Иван, иди сюда! Это ты разбил стекло у дяди Ангела? Ступай проси у него прощения!..»

«...Здесь о прощении не может быть и речи. Здесь вина искупается кровью. Поверят ли те, кто будет жить после нас, как тяжело приходилось сознавать свое бессилие, хотя справедливость и была на твоей стороне?..»

Антон прикидывал: выстроенные в цепь полицейские вот-вот тронутся прочесывать кустарники; ему предстоит кого-то из них убить, затем бросить гранату и через образовавшуюся брешь вырваться из кольца своих преследователей...

Раздавались последние команды, Антон поднял голову. В небе ярко светило солнце. В воздухе разливался пьянящий терпкий запах дуба. Слабо затрещали ветки: это черепаха тащила свой дом. Когда весь мир раскрывается в весеннем кипении и неудержимо обновляется, будущее кажется неясным, как пожелание. Антон оставался спокойным, хотя внутренне был напряжен как пружина.

Полицейские двинулись вперед. В этот момент юноше почему-то припомнилась старая детская песенка про Ивана, которому все кричали, что пора вставать. Эта незатейливая песенка так и вертелась на языке, хотя Антон внимательно следил за приближавшимся противником.

Перекликаясь, полицейские шли медленно, с интервалом примерно в десять шагов. Под сапогами трещали сучья, шуршала листва.

И вдруг Антон увидел перед собой не полицейского, а обыкновенного крестьянина в поношенной военной фуражке. Это был полевой сторож. От досады юноша закрыл глаза. Весь его продуманный до мелочей план действий летел к черту. Нажать на спусковой крючок? Но кого убьешь? Бедняка! И зачем он только направился сюда с этой винтовкой? Почему не остался в селе?.. Моментально созрело новое решение. Сельского сторожа придется, конечно, убить, но только если он сам накличет на себя беду. Если полицейская машина настолько перемолола этого скромного бедняка и превратила его в бездушное существо, способное лишь убивать, не мучась угрызениями совести, то такой никому не нужен...

Антон решил: если сторож увидит его, он даст ему знак молчать, и пусть этот человек сам выбирает, на каком свете ему оставаться. Юноше страшно хотелось пить, но вода во фляжке уже кончилась.

Сторож был небритый, бледный, с ввалившимися щеками. Он не обшаривал вокруг себя и двигался так, будто шагал по раскаленному углю: он боялся как тех, кто шумел справа и слева от него, так и того, кого они искали. «Хоть бы у тебя выдержали нервы! Хоть бы ты со страху не совершил предательства...» — думал Антон.

Когда сторож очутился в двух шагах от Антона, юноша дал ему знак молчать. Увидев направленный на него пистолет, сторож повернул голову в сторону и крикнул:

— Господин старший полицейский, может, будем обедать?! Уже пора, есть хочется...

И двинулся дальше. От него пахнуло кислым потом, мелькнули заплаты на коленях шаровар. Блюститель царского закона шагал босиком: его единственные царвули[18] висели за поясом.

Теперь цепь полицейских шумела за спиной Антона. Обернувшись, он увидел, что полицейский начальник, спасаясь от жарких солнечных лучей, спустился на самое дно оврага. В небо поднялись потревоженные птицы.

Прочесав дубовую вырубку, полицейские ни с чем вышли на поляну, немало удивляясь тому, что двигались плотной цепью, а никого не обнаружили. Офицер молча лег за пулемет и длинными очередями прошелся по кустам. Примеру начальника последовали и остальные полицейские. Поднялся невообразимый грохот. Все куда-то бежали, стреляли, бросали гранаты. Град пуль вздымал фонтанчики земли около дубовых пней, на голову Антона сыпались сбитые ветки. Юноша лежал, широко распластавшись, зарыв руки в теплые листья. Сейчас требовалось одно — плотно прижаться к земле и не двигаться.

Антон слышал, как противник расставлял посты, как повар разливал чорбу, как звякали солдатские кружки. Солнце вскоре зашло. Потом Антон услышал команду окружать лес, чтобы с прибытием подкрепления вновь прочесать его.

Когда совсем стемнело, Антон решил попытаться выйти из западни. Тишина леса настораживала. Часовые щелкали затворами автоматов и громко кашляли, чтобы слышать друг друга. Антон медленно полз, тщательно ощупывая каждую пядь земли. Когда выполз на поляну, подождал, пока не убедился, что его никто не заметил в складках местности. Надо было спешить: утром обязательно придут полицейские с собаками — и тогда все будет кончено.

Часовые не стояли на месте. Они время от времени подходили друг к другу и вновь расходились. Антон, подождав, когда ближайший к нему часовой удалился, пополз по открытому участку. Ему пришлось выжидать так несколько раз. Наконец он достиг ближайшего холма. Здесь присел, немного передохнул и стал надевать ботинки. Окружающий лес Антон знал как свои пять пальцев.

На условленном месте сбора никого не оказалось. А ведь Мишел должен был ждать его здесь! Неужели и его убили? Антон задумался. Терять друзей страшно! Юноша рывком поднялся и направился к дубовой вырубке, где совсем недавно его поджидала смерть. Увидев полицейского на опушке леса, он остановился.

Если Мишел ранен, утром собаки сразу же нападут на его след. Нет! Он должен обязательно найти своего товарища еще ночью! Он поищет его там, где они шли с Петко по оврагу, а потом возле леса...

Идти становилось все тяжелее: ноги не хотели слушаться. Но этот путь нужно было обязательно пройти, поскольку завтра начнется погоня за черноглазым парнем, который так по-детски спрашивал:

— Товарищ Антон, а в праздник трудящимся преподносят цветы?..

Цветы! Огромная ночная поляна, озаренная лунным светом. До нее он добрался быстро, хотя дорога показалась ему такой же тяжелой, как и от низины до Елтепе.

Антон остановился. На опушке леса кто-то лежал. Человек! Антон залег, вытащил пистолет и тихо подал условный знак. Никто не ответил. Юноша пополз, готовый встретиться с любой неожиданностью. Вскоре он увидел, что на траве лежит Петко с неестественно откинутой головой.

Антон приподнялся, посмотрел на мертвенно-бледное лицо Петко, расстегнул ему рубашку и приложил ухо к груди. Может, сердце еще потихоньку бьется? Антон вспомнил, что Алешу ранило пятью пулями, но он продолжал ползти и вышел из окружения. Потом его подобрал Благо, но Алеша скончался у него на руках. Однако Петко был мертв. Антон понял это, ощутив холодную грудь товарища. Антон встал и быстро направился в лес. «Как нелепо умирать! А эти полицейские, избивающие людей до полусмерти, еще кичатся своей храбростью! Не понимают, что насилие лишь еще больше ожесточает народ!.. А Мишел? Где он может быть? Раз не прибыл на место сбора, значит, что-то его задержало, помешало ему...»

Антон остановился и осмотрелся по сторонам. Нет, Мишел не мог уйти в другом направлении: он хорошо знал эту заросшую тропу возле леса. Антон вновь зашагал вперед, думая лишь о товарище. «Не может быть, чтобы он погиб. Это невозможно!» В кустах пробежала лисица, вспорхнула испуганная птица. Можно ли не почувствовать присутствия человека? Комиссар Димо говорил: «Кто ищет, тот найдет...»

Антон опять остановился и прислушался. За черным стволом старой поваленной сосны кто-то учащенно дышал. Да, это был человек. Антон подал условный сигнал и, не дожидаясь отзыва, поспешил вперед.

— Товарищ Антон! — простонал Мишел, увидев своего командира.

Антон поднял на руки раненного в ногу Мишела и долго глядел во влажное от слез и сияющее от радости лицо юного партизана.

— Ведь не так уж и страшно было, правда?..

Глава четвертая ВОЛК

Антон остановился и прислушался. Дул легкий ветерок, который казался юноше холодным дыханием снежных вершин, величественно возвышавшихся вдали. Дорога шла вверх среди балканских сосен, тихо шумевших на ветру. Вдали, над Родопами, горизонт медленно отодвигался и расширялся, а здесь над головой Антона плыли низкие облака, и юноша с нетерпением ждал, когда они рассеются, чтобы лучше были видны окрестности. Ему все время хотелось присесть и передохнуть, но он опасался погони.

В душе Антона уже улегся страх от столкновения с внезапной засадой, — в какой уж раз за минувшую зиму ему пришлось пережить это! — но сердце еще учащенно билось.

«Ясно, что в селе есть предатель. Иначе откуда полиции стали известны место явки и пароль? И как это мне удалось спастись?» Он отчетливо припомнил все: и мокрое глинистое поле, и кустарник, и темный овраг, куда должен был прийти ятак. Шли они втроем друг за другом — Гецата, Чавдар и он. Ночь стояла светлая, как день. Предательски светила луна, и от фигур партизан по полю тянулись длинные тени. Они шли по меже, не подозревая никакой опасности. Антон шагал уверенно, держа в руках карабин: одно лишь легкое нажатие на спусковой крючок — и враг будет сражен огненным свинцом. Оставалось пройти около тридцати шагов до кривой вербы, названной людьми Божьей. Возле нее должна была состояться встреча. Будто что-то почувствовав, Гецата остановился, подождал немного и тихо подал условный сигнал. Со стороны вербы ответили точно, как было условлено. Все трое бодро тронулись вперед, и в это мгновение со всех сторон блеснули языки пламени из стволов автоматов. Гецата упал как подкошенный. Чавдар успел сделать два выстрела, а затем медленно опустился на землю. Антон залег в неглубокую ямку.

— Конец нам! — прошептал он и огляделся по сторонам. Его взгляд остановился на Чавдаре. Тот лежал неподвижно, широко раскинув руки и поджав под себя ногу. Гецата не стрелял.

«Ну и что теперь?» — подумал Антон. В этот момент напротив кто-то поднялся, за ним — второй. Юноша прижался ко дну спасительной ямки и стал напряженно вглядываться в лица противников. Один из них оказался уже знакомым Антону полицейским начальником, а рядом с ним дрожал, наверное, предатель. А предатель ли он? Антон знал искусство полицейского «говорить» с арестованными: он прошел через его руки.

Удивительно! Откуда только у человека берутся силы подавить в себе страх, чтобы с невероятной энергией бороться за жизнь? Карабин как-то сам собой подался вперед, и Антон, не отрывая взгляда от полицейского в темной шинели, прицелился. Тот в этот момент остановился возле Чавдара и сапогом пнул его руку.

Антон даже не услышал собственного выстрела, но ясно увидел, как полицейский отпрянул назад, инстинктивно поднес руки к лицу и рухнул навзничь. А юноша тем временем, вскочив на ноги, быстро побежал вниз. Он не помнил, как очутился в овраге. Слышал только доносившиеся выстрелы, крики и топот сапог... Преследуемый полицейскими, Антон не останавливался и вовремя успел выйти на единственную и еще свободную тропу в горы.

Стрельба становилась все реже и вскоре вообще затихла. Антон почувствовал, как вспотевшую спину охватывал холод. Надо было остановиться, перевести дыхание и оглядеться. Ему очень хотелось свернуть к Брезнице и обогреться возле теплого домашнего очага, но он не сделал этого. Антон то и дело поглядывал в сторону расположенного слева от него леса: если группа полицейских успела перевалить через вершину и спуститься к мельнице, то путь отхода для него будет закрыт.

Поднявшись высоко в горы от места засады, Антон присел отдохнуть. Он отчетливо вспомнил, как, неожиданно услышав выстрелы, упал на землю и, почувствовав боль, попытался проверить, не ранило ли его, как до него сквозь стрельбу донеслось распоряжение Гецаты: «Принять влево и назад!..»

И вот теперь, успокоившись и оценивая случившееся, юноша окончательно понял, что им руководил не страх, а скорее инстинкт самозащиты.

А товарищи? Мог ли он помочь им? Нет! Их сразило с первых же выстрелов. Теперь оставалось только одно — мстить за погибших. И когда придет победа, а она придет непременно, никто не поверит слезам преступников... Их будут судить везде — и на селе, и в городе...

Антон прислушался. Было тихо. Он мог еще немного отдохнуть.

Бай Михал... Нет, не может быть, чтобы за его помыслами скрывалось что-то нечистое. Но почему такими чужими показались тогда его слова?

— Почему говорят о народе как о чем-то целом? — запальчиво спрашивал бай Михал на одной из встреч. — Народ — это и полицейские, и сборщики налогов, и старосты, и попы, и учителя, и торговцы табаком, и бакалейщики, и министры, и фельдфебели, и подпоручики, и сторожа... Народ — это не единое целое. Народ — это не только те, кто окапывает табак на плантациях. А предатели? Ведь многие из них вершат черные дела, потому что убеждены в своей правоте! Кто, например, сможет разобраться в преступлениях капитана Николчева и осудить его? Никакой народный суд не сделает этого! Когда победим, будем вершить суд там, где нас застанет победа...

Бай Михал говорил о победе, а сам позволил этим людям, которых ненавидел и недооценивал, поймать и избить себя. Если б не избрали новый околийский комитет партии и его секретаря комиссара Димо, создалось бы очень тяжелое положение.

Антон встал, собираясь идти, но в этот момент где-то совсем близко раздались голоса. Юноша залег и вскоре увидел слева двух проходивших женщин. Значит, там была дорога... Антон прислушался и сразу разобрал их несложный разговор.

— ...Ничего не могла купить! Староста не дает записки, а без нее талоны ничего не значат!

— Ну а разве ты не слышала? Он привез с собой распутную женщину из Хисарски-бани. На ней всякие вещи, купленные без талонов. По вечерам, ни от кого не таясь, он ходит к ней.

— А кто она?

— Да новая учительница... А жена его горькими слезами заливается...

— Вот нагрянули бы ночью партизаны да и отсекли бы ему голову!

— Подожди, отсекут и ему голову. Не беспокойся... На днях из армии приезжал в отпуск мой сын. Он рассказывал, что головы уже летят одна за другой. Еще немного осталось ждать, дойдет очередь и до нашего...

Антон двинулся в путь. Он стал подниматься выше в горы, стараясь избегать встреч с возвращавшимися с полей крестьянами. Случайно услышанный разговор и все пережитое от внезапного столкновения с врагом вызывали рой мыслей. Антон вспомнил, как он с Гецатой посещал ремсистов в селах, вспомнил их вопросительные взгляды, обращенные к Гецате — секретарю околийской организации РМС. И сознание того, что Гецаты уже больше нет, отдавалось острой болью в сердце. Антон думал о том, как будут переживать товарищи, когда узнают, почему не состоялась встреча. Юноша испытывал страх за ребят, которых знал лишь в лицо, поскольку их имена держались в тайне. Ну а если ему и были известны некоторые имена, то он старался поскорее забыть их. Связь поддерживал с ними Гецата. А теперь?.. А вдруг Гецату ранило и его схватили полицейские? Антон знал, что от Гецаты в околийском полицейском управлении не добьются ни слова. Кто же теперь будет поддерживать связи? Кто займет место Гецаты как секретаря в этот трудный период? А что, если постигшая их беда окажется непоправимой? Сможет ли кто другой заменить Гецату?

Выходило, что Антон впервые оценивал своего друга. И его поражало, как сильно был перегружен Гецата. Рабочий-табачник, он с юных лет занимался организацией молодежи в селах. Его никто не обязывал. Он сам выбрал эту дорогу и был предан своему делу. Его личная судьба была неразрывно связана с судьбой народа... На место погибшего встанут другие! Незаменимых нет, не так ли? А правда ли это?.. После гибели Мануша в отряд пришли тридцать восемь новых партизан. Тридцать восемь бойцов заменили его. А смог ли кто из них или они все вместе по-настоящему заменить его? Где проходил Мануш, сразу налаживались связи с ятаками, оживлялась работа организаций. Он не только сам носил огонь в своем сердце, но и обладал способностью зажигать его в сердцах других. А Радко? Когда он погиб, его заменил Владо. Отряд вновь обрел командира, но операции прекратились. И так продолжалось до тех пор, пока из штаба не прислали нового человека. Выходит, бывают и незаменимые люди. Ведь каждый человек несет в себе что-то сугубо индивидуальное, неповторимое. Стоит ли тогда рассуждать о всеобщей заменимости? Заменит ли кто Гецату и его ум, сердце?..

— Ум — это дар природы! — сказал однажды комиссар Димо. — И этот дар неповторим. У него нет двойников!

Димо был поразительно спокойным, скромным, застенчивым и обаятельным человеком, но никто никогда не осмеливался подумать, чтобы одолеть его в споре. У него была железная логика. Свой опыт он подкреплял теорией. Его гуманность покоряла всех. Свою личную боль и личные чувства Димо подчинял интересам огромной работы. Да, Димо даже самые опасные операции называл просто работой...

Сторонники теории заменимости, вероятно, руководствуются чувством зависти. А ведь зависть незаметно может перерасти в злобу, а затем и в ненависть, от которой до предательства — всего лишь один шаг...

Снег падал при полном безветрии. На востоке светлело. Небо в той стороне очищалось от облаков. Антон устал и едва передвигал ноги. Он поднял голову: с неба белой пеленой медленно падали миллионы снежинок. Они действовали успокаивающе, заставляя думать, что все уже прошло и все будет хорошо...

Отсюда начинался скалистый горный массив. Старые балканские сосны упирались в подножие скал. На дне обрыва бурлила река. Месяца два назад Антон был здесь. Внизу шумело старое колесо водяной мельницы, где работал старик Иван. Антон уже хотел было подать условный сигнал, но в лесу вдруг раздался выстрел. Юноша побежал наверх и спрятался в пещере. Когда наступили сумерки, он спустился к мельнице, но там никого не нашел.

Антон знал, что при хорошей видимости с этих скал можно участками просматривать дорогу, ведущую к мельнице. Вершина горы была сравнительно открытой, а за нею простирался лабиринт скалистых порогов, ложбин и бурелом. Дальше начинался дремучий, почти непроходимый лес. Там пролегли тайные тропы к месту расположения отряда.

Юноша услышал голоса, затем эхом отозвались выстрелы. Над головой просвистели пули. Антон присел на корточки и огляделся. Внизу, примерно в километре отсюда, сквозь белую мглу он различил какие-то фигуры. У него оставалось слишком мало времени для размышлений, и ему, естественно, хотелось, чтобы преследователи пошли в другом направлении. Однако, разглядывая местность, Антон понял, что, если они пойдут к вершине горы со стороны скалистого склона, у них будет только один путь — через сожженную овчарню.

Антон прикинул, через сколько времени сюда прибудут полицейские. Огляделся. Снег продолжал падать. Юноша решил, что ему лучше всего укрыться где-нибудь в скалах с их бесчисленными пещерами и расщелинами. Там его не смогут достать ни жандармы, ни собаки-ищейки.

Выбирая себе убежище, Антон понимал, что прятаться в глубоких пещерах со сложным лабиринтом ходов и выходов опасно, так как их все же знали многие люди. Однако нельзя было оставаться и в мелких, почти плоских расщелинах, поскольку тогда пришлось бы фактически находиться под открытым небом, а уверенности в том, что он успеет до наступления ночи выйти к лесу, у него не было. Охваченный тревогой, он быстро осматривал скалы в поисках убежища, стараясь даже припомнить то, что говорили на уроках геологии. Одновременно он непроизвольно подсчитывал, сколько у него осталось патронов для пистолета и карабина.

Наконец Антон остановился перед одной пещерой, вход в которую был совсем незаметен, поскольку его прикрывали две свалившиеся сверху гранитные глыбы, поросшие стелющимся кустарником. Из этой пещеры просматривались все плато и часть нижнего и верхнего участков дороги, ведущей к лесу напротив.

Снег продолжал валить густыми хлопьями, и через некоторое время следы Антона замело.

Девять вооруженных автоматами и гранатами жандармов уже были совсем близко. До него доносилась их тяжелая поступь. Однако чувствовали они себя неуверенно. Вероятно, их пугала царившая вокруг тишина. Они обошли овчарню и остановились возле полуразрушенной стены. Тщательно осмотрев все вокруг, жандармы разбили возле этой стены палатку и развели костер. Было ясно, что жандармы намеревались сделать здесь привал.

Неожиданно для себя Антон задремал, но тут же с испугом проснулся. Вспомнилось вдруг, как в Лыках, около Шоколаревой мельницы, его спрашивали:

— Верно ли, что князь Кирил, видя, что ему будет жарко, приготовил себе самолет с двумя летчиками для побега в Германию?..

— А правда ли, что русские перед наступлением сначала обстреливают немецкие окопы какими-то странными пушками, а потом пускают в ход танки? — перебив своего товарища, торопился спросить другой парень с блестящими глазами.

— А верно ли, что Сталин вызвал к себе болгарского посланника в Москве и сказал: «Господин, возвращайтесь в Софию и сообщите регентам, чтобы они попросили прощения, а иначе я выделю сто дивизий с танками и направлю их в Болгарию!»?

— А правду говорят, будто около Папаз-Чапры приземлился русский самолет и привез вам горные орудия?..

— Товарищи, князь Кирил все еще крепко держится за немцев и жандармов, — объяснял Антон членам РМС в Лыках, Тешово и Гайтаниново на инструктивном совещании. — Однако это кажущаяся стабильность! О приземлении самолета на Папаз-Чапре я ничего не знаю. Возможно, пока мы ходили в села, он и привез орудия, но тогда это очень хорошо. Что же касается болгарского посланника в Москве, то его действительно вызывали в Кремль и предупредили. Это правда, товарищи!.. И от нас сейчас требуется активизировать наши действия...

Усталость давала себя знать, и Антон вскоре уснул.

Сколько он спал, не помнил, но когда проснулся, то не сразу смог открыть глаза: искрящийся на солнце снег слепил. Первое, что увидел юноша, когда привык к яркому свету, были парившая над противоположным склоном большая птица да поднимавшийся столб серого дыма от разведенного жандармами костра. Значит, враг готовил засаду, или, точнее, далеко вперед вынес сторожевой пост подразделений, намеревавшихся блокировать этот район. А юноша думал, что жандармы шли по его следу...

Антон взял карабин и, уперевшись в скалу, направил его дуло в сторону врагов. Целиться было удобно, как будто оружие поставили на прицельный станок, и партизан мог спокойно взять на мушку любого жандарма. Однако Антон тут же подумал: «Хорошо, предположим, я уничтожу одного, двоих и даже всех девятерых. А если придут сюда другие жандармы?..» Поколебавшись, он с досадой произнес:

— Черт с ними! Пусть пока живут!..

Ощущение холода, которое Антон испытал, глядя на падающий снег, постепенно исчезло, и теперь юношу лишь слегка знобило. Это бывает, даже когда просыпаешься в родном доме...

Антон спокойно наблюдал, как жандармы загребали снег, чтобы растопить его для чая. Он ощущал далекий запах дыма, и стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставал образ матери. Он, как наяву, видел ее волосы, синие вены на руках, бледное лицо, ее глаза. Он знал, что избранный им путь страшил мать, но она все же надеялась увидеть его живым: ведь она уже потеряла двух сыновей.

— И все-таки я не понимаю, зачем потребовалось убегать из родительского дома и умирать в горах? — говорил старший брат матери, пришедший утешить ее в горе. А мать воплощала собой страдание всех матерей, в том числе и своей матери, которая видела, как под вой зурны и стук барабанов изверги из орды бея Рифат насадили на колья головы ее отца и мужа.

Мать Антона всей душой ненавидела тех, кто думал только о том, как бы не потерять свой жалкий кусок хлеба, людей с мелкой душонкой, которые выдвигали этот единственный аргумент, чтобы оправдать свою трусость. Мать Антона была до конца правдивой и оставалась верной врожденному чувству гордости и справедливости.

— А зачем им этот пустой дом? Ведь они видят вокруг себя лишь одну неправду! — ответила она.

— Ты будто и не мать! — упрекнул ее брат. — Ты даже не плачешь по своим детям!

— Сколько можно плакать? Пусть плачут те, чьи дети умирают бесславно! Если хочешь знать, я и Ивана пошлю к партизанам в лес!..

Почувствовав запах дыма, Антон вспомнил о еде. В наружном кармане его пальто вместе с холодными патронами лежал кусок хлеба, а во внутреннем кармане находился неприкосновенный запас — завернутый в носовой платок бумажный пакет с пятью ложками муки и несколько кусочков сахара.

Метров четыреста отделяли вражеский пост от укрытия Антона — всего-навсего небольшая полоска запорошенной снегом земли, на которой стояли сосны. Царившую вокруг тишину нарушал лишь смех жандармов. Антон отчетливо различал их голоса и пытался даже угадать, кому из жандармов они принадлежали. «Вот этот жандарм, высокий толстяк с огромными ручищами, наверняка говорит гортанным голосом, — размышлял юноша, — а басом, вероятно, обладает вот тот худой, низкий, в накидке с поднятым воротником и с болтающимся на животе автоматом».

Эти жандармы вели себя настолько обычно и мирно, что, если бы никто не знал о совершенных ими злодеяниях, можно было бы поверить, подобно Цветинчеву, во всеобщую доброту людей. Жандармы продолжали смеяться над чем-то, и неожиданно до слуха Антона свинцовым эхом донеслось: «Убей его!» Очевидно, эти слова были обращены к кому-то другому, но они заставили партизана насторожиться.

Антон внимательно наблюдал за черными силуэтами жандармов. Лучи солнца высвечивали детали их формы — кокарды, знаки различия, пряжки на широких военных ремнях. От запаха подогревавшихся консервов у Антона свело живот. «Значит, уже время обеда», — подумал юноша. О себе он пока не беспокоился, надеясь на свой неприкосновенный запас. Правда, это были не консервы, но и на этих продуктах Антон предполагал немного продержаться. А в отряде, отрезанном от базы снабжения, партизаны вряд ли имели больше.

Один из жандармов что-то запел, и Антону сначала показалось, что эти обагренные кровью люди не способны петь. Когда же он узнал песню, ему очень захотелось, чтобы они замолчали и не оскверняли ее. Спокойные, покрытые снегом горы, крестьянские дома с блестевшими на солнце оконцами и дымящимися трубами, далекий шум размеренной жизни и пение полицейских — все это будоражило юношу и заставляло думать, какие меры предпринять, чтобы не умереть голодной смертью. У костра появилась новая группа жандармов: они сгрузили с мула мешок с продуктами и направились к соседнему посту. Это означало, что жандармы плотно блокировали прилегавший к селам район, и выпавший глубокий снег лишь удесятерял опасность быть обнаруженным врагом.

Полицейские подбросили веток в костер, и вскоре он запылал высоким красным пламенем. Пошла вторая половина дня, и юноша с тревогой осознавал, что оцепление поставлено надолго. «Может, — допускал он, — этот пост будет перемещен, поскольку с тактической точки зрения он поставлен не на месте и уязвим?» Если бы с Антоном находились по крайней мере еще два человека, тогда они могли бы ликвидировать этот пост. Но даже если бы противник и перенес оцепление ближе к селам, то положение Антона вряд ли бы изменилось. Враг наверняка организовал бы патрулирование с собаками, которые быстро вывели бы полицейских на след Антона, если бы он попытался уйти дальше в горы.

Бессмысленно было ругать и укорять себя за то, что он решил остановиться передохнуть и не сумел продолжить путь в отряд. Не имело смысла теперь считать потерянное время и гадать о положении в блокированных селах, поскольку он и его товарищи шли туда уже раскрытыми. Главное сейчас — это уцелеть, а еще важнее — проявить выдержку. У него не было никаких сомнений относительно того, почему враг оцепил именно этот район. Ведь за одну неделю партизаны провели здесь семь операций. В отряд прибыли еще тридцать четыре новых партизана, и все они были членами РМС. Антон непосредственно не участвовал в этих операциях, но вместе с Гецатой и Чавдаром он ходил по селам, организовывал встречи, передавал пароли. Все это, конечно, было связано с боевыми действиями отряда. Юноша мог представить себе весь масштаб деятельности своего отряда, всю сеть ятаков и их юных помощников, которые встречали партизан и тайно водили их от села к селу, от дома к дому. И Антон испытывал гордость, ту мальчишечью гордость оттого, что и его руку согревала холодная сталь пистолета, а в карманах позвякивали патроны...

Жандармы о чем-то говорили и весело смеялись хриплыми голосами. Но Антон знал этих людей и совсем другими. Он уже успел убедиться, что они не могут быть такими же, как он, как бай Атанас, который, растирая свои замерзшие руки и надевая обычно заткнутые за пояс рукавицы, не раз шутливо говорил Антону, когда тот валился с ног от усталости:

— Вот так-то, сынок, за справедливость надо страдать!..

Жандармы продолжали смеяться, но неожиданно сквозь смех Антону послышалось какое-то рычание. Юноша стал напряженно вглядываться, но с собакой никого не заметил. Смех не прекращался и переходил в хихиканье, а рычание и противный тихий вой животного раздались уже совсем рядом.

Рука Антона машинально потянулась к пистолету. В десяти шагах от партизана перед маленькой пещерой стоял огромный волк, словно не решаясь войти в нее. Острая, оскалившаяся пасть, стоячие маленькие уши. Антон встрепенулся. В сущности, волк вряд ли был больше своих собратьев, но юноша впервые видел этого страшного зверя так близко. Встретившись с остекленевшим, полным ненависти взглядом зверя, с грозно оскалившимися зубами, молодой партизан не отвел глаз и только тихо прикрикнул:

— Какой страшный!.. Хватит рычать! Если хочешь загрызть меня, то это тебе не удастся! Или ты думаешь, что я не убью тебя?..

Антон постепенно успокоился. В тот момент, когда он неожиданно увидел волка, в нем ожил извечный страх первобытного беспомощного человека. Но юноша был из племени сильных, рассудительных и хладнокровных современных людей! Внизу вновь раздался смех. И когда Антон попытался посмотреть вниз, он почувствовал на себе внимательный, оценивающий взгляд зверя.

Если бы был нож... Нет, маленьким перочинным ножом можно лишь карандаши точить. Один выстрел освободил бы его сразу от опасного соседства, но о стрельбе и речи не могло быть.

Партизан посмотрел по сторонам, но нигде не увидел оставленных волком следов на снегу. Значит, волк спал в соседней пещере? Антон огляделся. Едва ли этот осторожный зверь находился бы здесь, если бы почувствовал хоть малейшую опасность для себя...

Волк, очевидно, не намеревался убегать и продолжал стоять. Может, потому, что считал себя сильнее этого человека? Или как-то почувствовал, что, поскольку человек по соседству с ним не держит в руках оружия, не шумит, не кричит, а спокойно лежит в пещере, значит, он совсем другой, безопасный, даже миролюбивый?..

— Ну а если они нападут на твой след, не приведешь ли ты их с автоматами ко мне?

Волк спокойно посмотрел на юношу, а затем устремил свой взгляд куда-то вдаль.

— О чем думаешь? Сам виноват, что тебя отовсюду гонят.

Волк пригнулся и пополз в свое логово. Вскоре Антон увидел лишь его вытянутые лапы да время от времени поднимавшийся хвост.

Соседство человека словно не пугало зверя. Было ясно, что волк не боялся находившегося в пещере человека. Антону стало понятно, что волк сам отсюда не уйдет и не нападет, если не трогать его. Зверь будто позволил человеку, лежавшему в пещере, находиться в опасной близости от себя и сам остался в своем логове.

Занял свое место и Антон. «Ну и что теперь?.. Давай споем, Антон! Человек всегда остается человеком! — подумал юноша и улыбнулся, неожиданно почувствовав себя увереннее. — Зверь обычно выбирает такой уголок, где его вряд ли могут обнаружить. Это хорошо! Ну а дальше что?..»

Может, дня через три-четыре он попытается спуститься к Корнице. Неужели блокирование этого района будет продолжаться долго? Рисковать, однако, нельзя!.. Антон стал осторожно выбираться из пещеры. Волк неподвижно смотрел в одну точку, и Антон внимательно следил за выражением его глаз, за полуоткрытой сине-лиловой пастью. Зверь обернулся в сторону Антона.

— Ты понял, что я в опасности, не так ли? Ты почувствовал, что я скрываюсь? — спросил Антон, как будто волк действительно понимал его.

Зверь вел себя непонятно спокойно, хотя Антон и располагался поблизости от него. Видимо, инстинкт подсказал волку, что опасность может исходить прежде всего от тех, кто находился внизу, а не от преследуемого ими человека. Волк щелкнул зубами, тихо прорычал и, залезая глубже в свое логово, настороженно посмотрел на притаившегося Антона, словно боясь, что тот может вступить в сговор с теми, кто был внизу.

«Не беспокойся, куманек! — подумал Антон. — Я гораздо добрее к тебе, чем те, внизу. Представляешь, какими комплиментами они осыпали бы тебя? Ведь о тебе рассказывают отвратительные, страшные вещи. По легенде, самая жестокая в истории Римская империя была вскормлена волчьим молоком. Но если у волчицы оказалось больше сострадания, чем у тех, кто убил мать Ромула и Рема, и если она поделилась своим молоком с детьми человека — ведь это говорит не о жестокости...»

Антон лежал на спине, сжимая рукой пистолет. День тянулся невыносимо медленно. Наконец стали наступать сумерки, и на небе обозначались бледные звезды. Снег слегка посерел, а дальний лес окутался мягкой мглой в неуловимом свете восходящей луны. Внизу, около полицейского поста, дымился костер. Там уже произошла смена. Новые полицейские, по всей видимости, не отличались смелостью. Они чувствовали себя как-то неуверенно возле полуразрушенной стены и, укрывшись за натянутыми одеялами и полотнищем, оставили лишь одного часового ходить по обледеневшему снегу.

Наступила ночь. Юноша осторожно закутался в поношенный полушубок, сознавая, что ему не следует делать лишних движений: напротив светились страшные, холодные волчьи глаза. Сейчас волк не рычал, не был начеку. А может, он вновь оценивал, какая опасность исходила от этого безусого парня?

Антона клонило ко сну, но вдруг он заметил, как волк стал подкрадываться к нему. От испуга у юноши сильно забилось сердце, однако сознание работало четко и ясно: стрелять нельзя было ни в коем случае! Выстрел спас бы Антона от волка, но шум навлек бы много бед. Антон нащупал камень, который он присмотрел еще днем. Невольно подумал о первобытном человеке...

Волк остановился, посмотрел на партизана и вдруг, внезапно повернувшись, легко и бесшумно направился вниз. Вскоре послышались всплески воды: зверь стал переходить еще не замерзшую речушку. Но прежде чем исчезнуть во мраке глубокого оврага, волк постоял немного и вновь взглянул на пещеру...

Сон как рукой сняло, Антон дрожал не столько от холода, сколько от всего пережитого. Он ничего не видел перед собой, а когда глаза привыкли к темноте, стал различать темные силуэты полицейских возле горящего костра. Юноша начал растирать руки, разминать колени, пока не согрелся. И вдруг почувствовал головокружение. Может, это от голода и истощения? Оставался лишь один неприкосновенный запас. Придется привыкать к этим болям в пустом желудке. Антон попытался приподняться и встать на корточки, однако от слабости не смог. Он провел рукой по заросшему щетиной подбородку и с усмешкой подумал: «Совсем как Тодор Паница!..»

Так прошло пять мучительных и тяжелых дней. Голод не давал покоя. Юноша вспоминал, какой хороший хлеб отец давал в сочельник, как детей угощали домашней кровяной колбасой в васильев день и теплым вкуснейшим курбаном[19] в день святого Петра. В такие моменты Антону казалось, будто пещера наполнялась ароматом этих яств.

Снаружи волк опять грыз кости. Он обычно уходил на добычу около полуночи, пробираясь к лесу по камням, с которых ветер сдул первый снег. Антон внимательно наблюдал за зверем, как тот осторожно вышагивал, стараясь не оставлять своих следов. Возвращался волк на рассвете и, расположившись возле пещеры, начинал разделываться со своей добычей — то с зайцем, то с овцой. Слушая, как щелкают волчьи зубы, Антон думал о том, какой аромат стоял бы вокруг, если бы это мясо поджарить на огне, но об этом не могло быть и речи.

Неожиданно Антона осенила мысль убить волка и завладеть его добычей. Стрелять?.. В следующий же момент юноша услышал доносившиеся снизу голоса жандармов. Из села раз в день, а то и два раза прибывало до взвода полицейских, которые разворачивались в цепь и прочесывали местность. Уж не предатель ли сообщил им о возможном пути подхода к лагерю партизанского отряда? Наверняка предатель не все знал, иначе они тронулись бы к Кремену, а оттуда к Ванату... А если туда отправились другие? Не может быть, чтобы в лесу был только один пост... А может, лагерь обнаружен и теперь эти полицейские прочесывают окрестности, расправляясь с отдельными партизанскими группами? Раз в день на пост привозили на лошади продукты... Нет, он не будет стрелять в хищника, нельзя!

Волк беспокойно поглядывал на соседа, и в эти мгновения глаза его становились злыми. А можно ли вообще рассчитывать на дружелюбие зверя? Способно ли понимать животное? Почему волк не убежал, не испугался опасности такого соседства? Что удерживает волка здесь? Многолетняя привычка к месту, чувство собственности или личный район охоты? Волк обязательно ушел бы, если бы боялся соседа. Почему же он остался? А может, вид преследуемого человека настолько убедителен, что даже зверь начинает испытывать к нему сострадание?..

Антон выполз из пещеры и замер, ошеломленный: волк лежал, греясь на утреннем солнце, а в нескольких шагах от него на снегу розовели овечьи ребра. У Антона потемнело в глазах, голова его тяжело упала на протянутые вперед руки. Недоеденное волком мясо полностью овладело мыслями юноши. Но чтобы незаметно подползти к волчьей добыче, надо было дожидаться ночи. А солнце только что взошло. Хватит ли у Антона терпения дождаться конца дня? А может, попытаться уйти в лес по волчьим следам? Но разумно ли это? Ведь при таком оцеплении попытка выбраться из пещеры означала бы верную гибель. Однако оставаться здесь значило обрекать себя на голодную смерть. Как же быть с мясом?.. И Антон медленно пополз, плотно прижимаясь к земле и поглядывая то на палатку жандармов, то на розовевшее мясо. Внизу кто-то тянул песню, стучали посудой... Почуяв приближавшуюся опасность, волк встал на передние лапы и оскалился, потом предупреждающе зарычал, готовый броситься на человека. У Антона закружилась голова, по телу пробежал озноб. Зверь не хотел подпускать человека к своей добыче. Двигаться ли дальше? Голод неодолимо толкал Антона вперед, однако страх перед хищником останавливал человека. И все же Антон решил приблизиться еще на шаг, но волк зарычал, подполз к мясу и, схватив его острыми зубами, свирепо посмотрел на юношу.

У Антона пересохло в горле, перед глазами поплыли круги. Он вернулся в свое укрытие и лег на спину. Голова кружилась, в глазах потемнело.

Когда Антон пришел в себя, он совсем потерял представление о времени. Снаружи шел удивительно тихий, спокойный снег. Антон вновь выполз из своего укрытия. Волка не было. «Может, он спит?.. А спят ли волки днем?» — подумал юноша. У входа в волчье логово тоже никого не было, и партизан двинулся дальше, решив, что волк куда-то ушел, и надеясь хоть что-то найти съестное в его логове. Антон прополз еще несколько шагов и замер: в нос ударил запах мяса, но вокруг был лишь белый пушистый снег. Юноша осторожно ткнул пальцами в снег — они уперлись во что-то мягкое и липкое. Да, это действительно было мясо. Антон схватил его и быстро, нервно пополз назад. В следующее мгновение он обернулся и увидел своего опасного соседа.

Волк, вытянув вперед лапы, лежал у самого входа в свое логово и с любопытством смотрел на Антона. Если бы юноша не опасался находившихся внизу жандармов, он вскочил бы и из последних сил побежал подальше от этих сильных волчьих лап, от этих пронизывающих насквозь глаз. Однако волк вел себя спокойно: он зевнул во всю пасть и, повернувшись, скрылся в логове. Понял ли он, что его ограбили?..

Антон вполз в пещеру и долго лежал, пока не отдышался. Теперь можно было съесть последнюю ложку муки и сырое мясо...

Антон вскоре заснул, а когда проснулся, уже наступило утро. Он выбрался из своего укрытия и вновь увидел на старом месте волка. Зверь лежал уставший, а рядом с ним валялась растерзанная овца. Антону очень хотелось есть. Он никогда еще не испытывал такого голода.

Юноша приподнялся, насколько ему позволяла высота укрытия, и сделал шаг вперед. Волк лежал спокойно, с невозмутимым, покровительственным видом. Антон вспомнил, что звери приходят в ярость, когда кто-нибудь приблизится к их добыче, и остановился. Но мясо словно загипнотизировало его, и юноша не мог оторвать от него своего голодного взгляда. Антон попытался взять себя в руки. Когда же не будет его мучить это ужасное чувство голода? И в то же время Антон понимал, что скоро он даже не сможет подняться, так как силы уже оставляли его. Нельзя же только лежать, предаваться воспоминаниям и ждать какого-то чуда...

Волк лежал неподвижно возле своей добычи и внимательно смотрел перед собой своими круглыми сверлящими глазами. Зверь тяжело, с хрипом дышал. Но вот он отвернулся и поднял морду к небу.

Антон протянул руку и взял кусок мяса. Волк не пошевелился.

После еды юноша потерял сознание. Очнувшись, он почувствовал острую боль в животе. Осмотрелся вокруг — волка поблизости не было. Полицейский пост продолжал находиться на том же месте. Антон растер снегом лицо — ему стало лучше. «И почему полицейские так долго задерживаются здесь?» — подумал юноша.

Глядя на дым костра возле полицейского поста, Антон невольно вспомнил погибших товарищей. В памяти отчетливо встали эпизоды прошлого. Вот возле околийского управления упал с простреленной головой незнакомый ему Сатовч... Вспомнил Антон, как на зеленевшем поле умирал Илия из Кремена. Вокруг пели птицы, наполняя небо сладкими звуками, от которых разрывалось сердце. Илия глубоко вздохнул, откинул голову и, вытянувшись, спокойно замер. Благо Анацети лежал в траве с открытыми глазами, которыми уже не видел ни людей, ни птиц, ни деревьев. Антон с болью в сердце вспоминал, как, раскинув руки, шагнул к дереву Мунчев и, повернувшись, медленно осел на прогретую весенним солнцем землю...

Антон зарыл лицо в снег. Хватит! Так много погибших! Боль утраты расслабляет человека. Слезами не вернешь погибших. Скорбь может воскресить их только в граните и мраморе, умытом дождем и снегом!..

Появился волк. Тихо падал густой снег, и эти двое, человек и зверь, видимо, ощущали близость друг к другу. К вечеру с гор подул сильный ветер, и вскоре все вокруг окутала мгла. Потом налетел снежный буран. Волк встал и не спеша направился в путь. Прижавшись к каменной стене, юноша смотрел на спокойно проходившего мимо его пещеры зверя, который даже не оглянулся на него. Волк осторожно двинулся к реке по каменистым склонам, с которых снег сдуло ветром. Зверь не хотел оставлять своих следов. Антону казалось, будто этим волк как бы показывает свою причастность к его судьбе и делает все возможное, чтобы полицейские случайно не обнаружили одинокого партизана. Юноше казалось, будто волк понимал разницу между своим соседом и теми, кто находился там, внизу, возле сожженной кошары. Антона очень тронуло, когда зверь остановился и поглядел в его сторону. О чем говорили его глаза? Антон долго смотрел ему вслед, пока волк не исчез в ночной тьме...

Рычание и хруст разгрызаемых костей разбудили Антона. Открыв глаза, он увидел у входа в пещеру своего соседа. Хищник с яростью вонзал зубы в добычу, прижимая ее к земле сильными лапами. Страх перед зверем у Антона уже прошел, уступив место теплой благодарности. Узнал ли волк, что в его отсутствие сосед взял кусок мяса? Ждет ли зверь, что юноша возьмет себе часть и этой добычи? Насытившись, волк удалился, и снова стало тихо. Антон вновь задремал...

Утром партизан опять увидел волка возле пещеры. Зверь казался ему спокойно лежащей огромной и доброй собакой. Волк жмурился и смотрел как-то доверчиво, смиренно, будто ожидая, когда человек возьмет свою долю мяса. Юноша не выдержал, помахал рукой и сказал:

— Доброе утро!.. Вот ты какой!.. Понял, кто там внизу, а?

Полицейские суетились, топали ногами, жались к костру, чтобы быстрее согреться.

Волк оскалился и стал страшным.

— Ясно, приятель! — произнес Антон.

Юноша еще раз с удовлетворением подумал, что волк действительно понимает его. От этой мысли на душе у Антона стало теплее. Он уже не боялся, что умрет голодной смертью: ведь волк принес мяса почти на целую неделю, а дальше Антон надеялся добраться до своих...

Около полудня зверь неожиданно поднялся и насторожился. Антон посмотрел в ту же сторону, куда уставился волк. Около полуразрушенной стены дымился брошенный костер, а по заснеженной тропе змейкой спускались к селу одиннадцать человек. Антон с радостью понял, что приходили разводящие и сняли пост. Значит, кончается блокирование этого района? Волк зарычал и глухо завыл вслед уходящим, затем спокойно улегся, положив морду на передние лапы, и задремал. Спал он долго. А когда пошел мокрый снег, волк встал, потянулся, немного постоял возле пещеры и куда-то направился. Однако, сделав несколько шагов, он остановился и посмотрел на вход в пещеру...

Антон лихорадочно соображал. Может, волк ждет его? Ведь сейчас самое удобное время скрыться отсюда! Юноша вскочил на ноги и быстро двинулся следом за волком. Зверь шел впереди, метрах в пятидесяти, и время от времени останавливался посмотреть, следует ли за ним человек.

Пробираясь к вершине горы, волк делал более продолжительные остановки, в течение которых напряженно смотрел по сторонам, стараясь определить, нет ли поблизости опасности. Дождавшись, когда юноша вышел на дорогу к старому лесу, волк быстро побежал вперед и вскоре скрылся во мраке ночи.

Медленно падал густой снег. Зима вступала в свои права.

Антон спешил по знакомой дороге в отряд. Где-то вдали прогремел выстрел, затем в небо взвилась зеленая ракета. Это полицейские давали сигнал отбоя. Через некоторое время тишину нарушил далекий волчий вой, а потом опять все затихло, и только слышался едва уловимый шелест ветра в ветвях деревьев. Юноша улыбался. Он шел, не чувствуя усталости. А снег все валил и валил.

Глава пятая ПОЛИЦАЙ

Антон не останавливался, хотя у него не было сил бежать дальше. Казалось, ноги передвигались сами собой, против его воли. Он чувствовал, как колотилось сердце, готовое вырваться из груди. Эта неожиданная засада вывела его из себя, а потом охватил страх за судьбу товарищей. А что, если убили Бойко и Любу? Антон вспоминал, как это началось. Стрельба послышалась сначала слева, а затем впереди, со стороны хижины Хасана Грошарова. Он увидел, как Люба вскочила и бросилась вправо; затем застрочил автомат. Бойко стремглав кинулся к обрыву, выстрелил из пистолета и крикнул ему: «Действуй самостоятельно!» Потом все стихло.

Может, они успели скрыться? Место для засады было подобрано с расчетом. Правда, от первых выстрелов никто не пострадал. И вместе с тем... Антон вспоминал крики полицаев. Было похоже, что они кого-то нашли. Кого они обнаружили? Неужели Любу? Она неважно себя чувствовала, и они могли догнать ее. Или Бойко?

Антон остановился, прижался к скале и обернулся. Места засады не было видно. Он больше часа шел по реке, потом свернул в ее приток, который брал начало у каменной скалы. Лес стал реже. Здесь начинались безлюдные, покрытые инеем горные пастбища. Где-то в стороне, слева от водораздела, располагались загоны для скота, построенные македонскими пастухами.

Вдали послышался выстрел из карабина, а затем раздались автоматные очереди. Через десять минут все повторилось. Живы! Видимо, их преследуют... Кроме них троих, никто из лагеря не выходил. Удастся ли им уйти? Бойко быстрый, как олень, а Люба... Антону вдруг стало стыдно. Почему он не бросился к ней? Ведь она совсем девчонка! Может, она нуждалась в помощи? Однако был приказ: «Действуй самостоятельно!» Да, именно так они договорились на случай внезапной опасности. И все же в тот момент надо было подумать о ней... Антон поднял голову. Ему почудилось, будто рядом кто-то прошептал. Оглянулся по сторонам — никого. Выпрямился, подставил отяжелевшую руку под непрекращавшиеся потоки дождя.

Только десять минут. Больше отдыхать нельзя! Начинало смеркаться. Значит, скоро наступит ночь. Ноги у него стали словно чужие. Он еще раз оглянулся и прислонился спиной к гранитной скале. Именно здесь в начале лета партизаны встретили лесника.

— Господа, — заявил он тогда, — я вам честно признаюсь, что имею строгий приказ следить за вами. Недавно в лесничество прибыл новый делопроизводитель из города. Я его узнал: это полицейский агент. Очень опасный человек...

Где-то здесь, в пяти-шести километрах, проходила старая турецкая дорога. Партизанам надо было выяснить, где точно она находилась и где они могут безопасно спуститься в долину.

Лесник им охотно объяснил:

— В этом месте трудно устроить засаду, однако и нелегко пройти по ущелью! Идешь, идешь, глядишь — оказался на противоположной стороне... И до воды трудно добраться...

Антон шел, с трудом переставляя отекшие, ноющие от усталости ноги. Вокруг торчали серые скалы, поросшие мхом, зияли глубокие промоины и трещины. Время от времени юноша останавливался и поднимал руку, чтобы определить направление ветра. И снова шел, внимательно осматривая каждую расщелину, пытаясь найти удобное убежище, чтобы подождать своих, если им удастся вырваться из ловушки. А завтра? Завтра снова в путь. Может, если на перевале не окажется новой засады, он сумеет завтра добраться до отряда? И, несомненно, встретит там Любу и Бойко.

Издалека вновь донеслось эхо автоматной очереди. Он сел на камень, закрыл лицо руками. «Люба и Бойко живы, и они сражаются, Почему я не с ними? — размышлял он. — Хорошо, если Бойко вместе с Любой. Двое — это уже сила. У Бойко — автомат, у Любы — карабин. А у меня в кармане парабеллум с девятнадцатью патронами. А может, именно: этих девятнадцати патронов и недостает им там? Может, вернуться? Однако теперь уже нет смысла: начинаются сумерки... Становится темно, скоро наступит ночь. В темноте Бойко выведет Любу. Он опытный, он не может ее не выручить... И снова пальба. Значит, живы, полицаи не будут стрелять по мертвым. А может, они стреляют из-за того, что боятся приблизиться даже к мертвым?..»

Вершины деревьев раскачивались на ветру, а внизу было тихо и тепло. Силы постепенно возвращались к Антону. Дождь не прекращался, сбивая с деревьев листья. Антон думал о товарищах: «Стреляют. Значит, Люба и Бойко живы, несомненно, живы!» Ничего на свете нет приятнее, чем чувствовать, что ты не один. Вот и его товарищи, находясь на расстоянии друг от друга, идут по лесу, стреляют и по звукам выстрелов определяют направление движения, чувствуют взаимную поддержку.

Антон мысленно вспоминал тот момент, когда внезапно раздался залп и облако порохового дыма окутало место засады. Бойко не растерялся. Он, будто старый армейский разведчик, мгновенно сориентировался и крикнул:

— Быстро влево!.. Быстро!.. Мы последуем за тобой!

Да, именно благодаря ему все они остались живы. Полицаи всегда теряются, если действуешь не стереотипно. Да, они увидели первым его. Взяли его на прицел, но в это время неожиданно увидели еще двоих. Полицаи потеряли уверенность. Да, Бойко и Люба должны быть живы!

Антон вспомнил, как между кустов промелькнули ботинки Бойко, облепленные опавшими листьями, и его любимая вязаная шапочка. Бойко вскочил в углубление между лежавшими в засаде полицаями и перевалом. Антон представил дальнейший путь товарищей: их прикрывала кромка оврага, служившая им бруствером; затем они скрылись за гребнем оползня, а дальше пошли по ущелью к недавно вырубленному лесу. Очевидно, полицаи поздно обнаружили, в каком направлении скрылись двое партизан.

Юноша посмотрел в небо. Пусть идет дождь! Земля размякнет, и полицаям будет трудно идти в своих сапогах, а Бойко и Люба уйдут...

Антон ощупал свой вещмешок, в котором находились девятнадцать патронов, воззвание Отечественного фронта, а также решение Центрального Комитета о развертывании массового партизанского движения и обращение к сельской молодежи. Все на месте! При мысли, что такое ценное и важное содержимое его вещмешка могло исчезнуть навсегда, Антон содрогнулся. Ведь эти документы гораздо важнее выстрелов его парабеллума, которых он не сделал во имя того, чтобы обойти засаду.

Антон осмотрелся. Дождь продолжал лить с прежней силой. Необходимо было переждать здесь до рассвета. Юноша начал обшаривать скалу, пытаясь найти хоть какое-нибудь укрытие от дождя и ветра. Каменная громада простиралась на многие километры гигантской подковой, словно огромная зубастая челюсть, изъеденная тысячелетними ветрами и непогодой.

Засада была устроена на подступах к деревне на исходе дня. Видимо, не случайно комиссар так долго разговаривал с Бойко и терпеливо внушал ему: «Ты — боец опытный, в подобных делах участвуешь не впервые. Запомни, на рожон не лезьте, засады обходите...»

Заметив в скале углубление, Антон протиснулся внутрь, ощупал со всех сторон. По стенкам текла вода. Строить шалаш? Но у него, кроме ножа, никакого другого инструмента не было, а от ножа в таком деле польза невелика. Юноша, с трудом протиснувшись, влез в другую расщелину, но снова вернулся: над головой оказалось отверстие, сквозь которое сочилась вода. Однако не обнаружив больше никакого другого укрытия, юноша возвратился к расщелине: в ней, по крайней мере, хоть дно было сухим. Он зажег спичку, осмотрелся и остался доволен. Под скалой оказалась ниша, словно специально вырубленная для лежанки. Теперь надо было проверить другое... Он собрал сухие листья, зажег их и вылез наружу. Внимательно посмотрел, не видно ли огня. Искры из отверстия не вылетали. Значит, ночью можно развести костер. Вход в пещеру прикрывал густой кустарник.

Он быстро начал собирать хворост, но тут же испугался шума, поднятого им. Ему хотелось согреться, но этот шум... «Наверняка слышно на сто метров! А может, даже и на полкилометра...» Он лег прямо на камни. Дно в нише было как корыто. Положил под голову руку, но сразу же почувствовал леденящий душу холод камня. «Так-так... — вздохнул он. — Уснешь, Иван. Нет, я давно уже не Иван, а только партизан Антон. Уснешь, а когда проснешься — не встанешь... Этот влажный, холодный известняк... А тебе еще нужно долго жить! И не потому, что каждому человеку отпущены природой свои шестьдесят — семьдесят лет. Необходимо жить — вопреки всем угрозам на земле, назло постоянным страхам и опасности».

Антон каждый день встречался со смертью вот уже три года и почти свыкся с ее присутствием. Каждый день гибли такие молодые парни! Но на их место приходили и будут приходить другие...

Он снова выполз наружу, чтобы еще раз осмотреть окрестности. Прежде всего, где может появиться враг? На дороге? Но это далеко. Вершины скал не видны снизу, так что, если и появится дым, его никто не заметит. А если в лощине? Она у него как на ладони, и он сразу обнаружит врага, прежде чем тот выйдет из лесу.

И вдруг Антон замер, увидев неподалеку копну сена. «Еще одна удача!» — тихо пробормотал он и взял охапку сухого сена. Пусть идет дождь! Пусть смоет следы, оставленные им на копне! Взгляд юноши остановился на густом кустарнике, усыпанном еще не совсем созревшими ягодами кизила. Антон начал быстро собирать ягоды, наполняя карманы и фуражку. Ел медленно, бросая в рот по одной терпкой ягоде. Потом ощупал вещмешок: в нем находилось несколько кусочков сахара и не более пятидесяти граммов солонины. Это был неприкосновенный запас — на тот случай, когда маленький ломтик солонины и кусочек сахару будут решать его судьбу.

Он сел перед горевшим костром и снял свои резиновые царвули. Юноша дрожал от холода. Как хорошо, что у него оказались спички! Он посушил носки, портянки, промокшие насквозь брюки и немного согрелся. Его начало клонить ко сну, однако Антон понимал, что, прежде чем лечь спать, необходимо сначала обсушиться и согреться. Огонь — великое благо для человека. Из отверстия в скале все еще просачивалась вода, но, повисая каплями над костром, тут же испарялась... Вход в пещеру Антон загородил охапкой сена, чтобы снаружи никто не заметил огня. На каменной стене отражались вспышки костра; ветки, подсыхая, шипели и потрескивали. Антон надел теплые сухие носки, намотал портянки и залез в сено. Может, теперь будет теплее? Просто благодать...

Усталость давала себя знать. Антона все больше одолевал сон. Глаза слипались. И все же он никак не мог забыться долгим, спокойным сном. Все пережитое будоражило душу. Мысленно он еще и еще раз возвращался к событиям минувшего дня. Почему он сбежал? Испугался? А вдруг Люба и Бойко убиты? Почему он не вернулся, чтобы спасти их? Но они тоже побежали, таков был уговор! Побежали в разные стороны. Где их найдешь среди ночи? И все-таки бегство есть бегство. Как назовешь его иначе? Можно ли оправдать бегство от врага во имя того, чтобы не быть побежденным? И можно ли было одним парабеллумом подавить огонь ручного пулемета и автоматов, строчивших из засады? Нет, решительно невозможно! Ведь главное — бить врага, пока есть силы, и не позволять ему уничтожить тебя, даже если отступаешь. Ведь Красная Армия в начале войны отступала, но била врага, отступала, но наносила по врагу ощутимые удары, отступала, чтобы потом перейти в наступление. Пусть враги теперь попробуют остановить ее! Они хотели бы остановить, но не могут. И мы победим, потому что мы — тоже частица Красной Армии. Сейчас отступаем, но будет и за нами победа...

Дождь не прекращался. Потоки воды неслись с гор в долину. Безопасно, надежно ли убежище Антона? Небольшой костер едва теплился. Снаружи стояла тьма. Антон поднялся со своей лежанки, вытащил сено, закрывавшее вход в пещеру. Дождь продолжался. Такой дождь очень полезен для виноградников: ягоды наливаются соком. Но когда слишком много влаги — плохо. А если дождь будет лить с такой же силой и завтра? Опять промочит до костей...

Антон улыбнулся. Может, все будет хорошо? Мать увидит, как он переменился. Он вспомнил ту темную ночь, когда после многих напряженных, трудных дней постучался в родной дом. Мать будто ждала его, так как открыла сразу. Увидев, что он не один, она подавила волнение, смахнула навернувшиеся на глаза слезы и только прижала свои натруженные руки к сердцу. Потом по-хозяйски усадила всех. Она знала, что они устали. Начала суетиться. Быстро поставила на стол все, что было. Антон просил ее не волноваться, не беспокоиться, объяснил, что продукты у них есть, все есть. И Димо — политкомиссар и Страхил — командир отряда подтвердят это. Но какими словами можно успокоить материнское сердце?.. Когда они уходили, мать проводила их до порога, не уронив слезинки. Потом остановилась, оглянулась и с гордостью сказала:

— Будьте живы и здоровы! Берегите себя!

И они пошли. Им предстоял долгий и трудный путь, полный неизвестности и коварства.

— А ты, сынок, — догнав его в саду, проговорила она, — сражайся стойко, не роняй чести. Слышишь?

— Слышу, мама! — обернувшись, ответил Антон.

Мать схватила его за руку и погладила, и в этом жесте были все материнские тревоги и переживания, ее теплота и ласка.

— Прошу тебя, не сдавайся живым. Крепко держи в руках свое оружие!

Долго после этого Антон ощущал прикосновение горячей материнской руки. В дорогу она сунула ему в карман два куска сахара, как это делала всегда в детстве. Может, она до сих пор считала его мальчиком?..

Выйдя из своего убежища, он направился к лесу. Лес — это скатерть-самобранка, в лесу все есть. Антон шел, раздвигая ветки. Сухие сучья с треском ломались под ногами. Стараясь не шуметь, он шел медленно, осторожно обходя каждый кустик. Сколько времени ему придется остаться среди скал? Хорошо, если только эту ночь. А если десять или пятнадцать суток?..

Он упорно приносил одну за другой охапки хвороста и никак не мог остановиться. Втискивал их под тесный навес своего убежища и снова шел за очередной охапкой. Аккуратно уложил их возле стен. «Пусть, — рассуждал он, — хватит на десять суток, а если останется, пусть им воспользуется кто другой. Сюда будут приходить все товарищи из отряда...» Он обязательно расскажет об этой маленькой пещере, нарисует, как к ней пройти; люди, очевидно, никогда ею не пользовались, но она очень удобна...

Он лег на сено. «Операция закончилась!» — подумал он, а затем произнес это вслух: ему хотелось слышать живой человеческий голос, его начало угнетать чувство одиночества.

«Пока темно, надо подумать и о питании...» — решил он и снова вылез наружу. Посмотрел в небо, на темный лес, шумевший от непрекращающегося дождя, на горы, окутанные облаками.

Болели неги и руки, ныла от усталости поясница, в голове шумело, в желудке было пусто. Он направился вдоль кустов, наполняя карманы кизилом. «Хорошо, что кизил есть. Кто-то в отряде говорил, что запасов одной белки может хватить двоим людям на целую неделю. Завтра можно поискать и беличьи дупла, но жаль — будет светло...»

Антон приблизился к дикой груше, ощупал низко склонившиеся ветки, пошарил на земле под деревом, но никаких плодов не обнаружил. «А ведь должны быть! Кто знает, может, где-то совсем рядом, в нескольких шагах, растет дерево, на котором красуются румяные, сочные яблоки?.. Однако стоп! Эдак можно и обнаружить себя. Хватит! В пещере есть около килограмма кизила, да еще наверняка больше двух собрал. А еще ломоть хлеба и два куска сахара. Чего же еще?» — озираясь по сторонам, рассуждал он. Медленно, осторожно Антон возвратился к пещере и прилег на сено.

...Приятно потрескивали догоравшие ветки. Насытившись плодами и согревшись у костра, Антон крепко уснул. Во сне ему пригрезилось море. Он плыл, а Люба кричала, захлестываемая набегавшими волнами:

— Мне страшно!

Он ничего не отвечал, только старался скорее ей помочь. Чего испугалась эта русокосая голубоглазая девушка? Боится утонуть? Что с того, что впервые увидела море? Жители Балкан не должны ничего бояться... Люба и Бойко должны быть живы. Нет, они не могли погибнуть! Потом Антон увидел, как в горах, в землянке отряда, бай Благо раздает хлеб и сало. Горан латает свою солдатскую шинель с нашивками подофицера. Кто-то настроил радиоприемник. Москву среди тысяч шумов едва слышно, но все же слышно. «...Говорит Москва... Говорит Москва... Сегодня, двадцать третьего августа...»

— Тихо, товарищи!

— Кто там трогает?..

— Посмотрите антенну, антенну!..

«...освобожден Харьков...»

— Ура!..

— Товарищи! Товарищи!.. Тихо!

«...В этой великой битве под Курском вражеские войска потеряли более пятисот тысяч человек, тысячу пятьсот танков, три тысячи орудий и свыше трех тысяч семисот самолетов...»

— Кто там прерывает?..

— Батареи сели... Давай новые батареи!..

«В этой великой битве под Курском...» Антон немного понимал по-русски. Будучи гимназистом, он изучал русский язык. Однако учительница русского языка госпожа Маркевич предпочитала насаждать немецкий язык. Входя в класс, она еще с порога восклицала:

— Гутен таг!

Из России она уехала еще в детстве, когда от советской власти бежал ее отец — белогвардейский офицер.

— Девочки и мальчики, — любила повторять она, — империя фюрера растет, так что немецкий язык станет основным. Поэтому необходимо изучать язык фюрера...

Ее муж ушел с немцами на Восточный фронт. Она прожила три года в Дрездене. Затем...

В вещевом мешке Антона находились важные документы. Однако грош им цена, если они будут лежать мертвым грузом. Но когда представится возможность передать их по назначению? И все-таки он обязательно доставит их. Союз молодежи будет доволен. Партизанам сейчас необходимо оружие, нужны мука и обувь. Те три парня из Кременя, которые принесли собранные в общине двадцать пар резиновых царвуль и шестьдесят метров шерстяной ткани, сделали больше, чем шесть гимназистов, решивших самостоятельно, с одним пистолетом и старым ружьем, пробиться к партизанам. Правда, потом они стали настоящими бойцами. А сейчас партизанам нужно много бойцов, чтобы армия и полиция отступили. Но надежные люди нужны теперь и в селах, и в городах...

«...Сегодня, первого сентября, войсками болгарской Повстанческой армии занято пятнадцать деревень и сел...» — так сообщалось по Московскому радио...

Сколько он проспал? Вылез из пещеры взволнованный. Сердце билось учащенно. Разбудил его яркий свет. И теперь, глядя на необычайное сияние на ясном, голубом-голубом небе, он стоял, пораженный волшебством утренней зари. Восходящее солнце затопило своими лучами равнину и белоснежные вершины гор, и многоцветная панорама заиграла всеми цветами радуги. Такую красоту Антон увидел впервые в жизни. Он долго стоял неподвижно, стараясь навсегда запомнить божественный восход солнца над умытыми дождем пробуждающимися горами. Небо светилось таким ласковым и мягким светом, что Антон даже подумал: «А не во сне ли все это?» На ветках и листьях деревьев и кустарников, искрясь и переливаясь бриллиантами, висели миллионы дождевых капель. Трава напоминала ковер, расшитый жемчугом и бирюзой. И Антону казалось, будто природа всего земного шара, всех времен, которых он не мог себе даже представить, пробудилась сегодня, чтобы приветствовать его и вселить в него уверенность и спокойствие. Он теперь твердо верил в то, что Бойко и Люба живы. Это он еще вчера определил по выстрелам пистолетов и пулеметным очередям. А полицаи стреляли, чтобы прогнать страх, подавить свою злобу и бессилие... Без сомнения, его товарищи живы, а это значит, что их отряд пополнится десятками новых бойцов. И он тоже жив и невредим, так что обязательно доставит документы, которые наполнят завтрашний день смыслом борьбы. Это торжественное утро вселяло в него радость и уверенность. И он был преисполнен веры в то, что его мукам скоро наступит конец и к закату солнца он выйдет победителем...

Но почему они не идут? Может, заблудились?

Антон сделал несколько приседаний, чтобы размяться, но тут же остановился. Торопиться было нельзя. Разве можно идти сразу? Внизу наверняка устроены засады, да и путь в лагерь отряда тоже небезопасен.

Он шел осторожно, чтобы не обнаружить себя и не попасть в ловушку. Горы он знал как родной дом. Он был в полном неведении относительно того, сняты ли засады, но знал по опыту: опасность возникает тогда, когда думаешь, что она уже позади. Бесшумно ступая, он пробирался сквозь молодую лесную поросль и далеко обходил открытые поляны. И вдруг остолбенел от неожиданности. В десяти шагах от себя Антон увидел полицейского с ручным пулеметом на плече. Тот стоял в перепачканных глиной сапогах, в сдвинутой на затылок фуражке и расстегнутой куртке. Прятаться было поздно. Антон решительно направился прямо к полицейскому и в одно мгновение оказался с ним лицом к лицу. В глазах полицейского отразилось изумление, а точнее, ужас. Антон имел преимущество: в руке он сжимал старый парабеллум, а кобура полицейского была застегнута; из пулемета же он не мог бы упредить выстрела Антона.

Антон думал только о том, чтобы не утратить своего преимущества первого выстрела. Страх мгновенно сковал полицейского. Он был примерно одних лет с Антоном, а может быть, несколько постарше, светловолосый, черноглазый. Лицо его стало белым как мел и покрылось крупными каплями пота. Он сначала, видимо, принял Антона за одного из полицейских, укрывавшихся за скалами и деревьями.

— Брось пулемет! — тихо, но повелительно приказал Антон.

Металл глухо шлепнулся в траву. С таким чудо-пулеметом можно было бы задержать целый жандармский батальон и такое устроить против полицаев, засевших в засаде!..

— И пистолет! — коротко добавил Антон, не спуская глаз с рук полицейского.

Любая попытка к сопротивлению означала выстрел, и полицай прекрасно это понимал. Он покорно расстегнул широкий ремень и вместе с кобурой швырнул его к ногам партизана. Антон про себя отметил, что ему крайне необходим еще один парабеллум с полным комплектом патронов. Но это — потом. Сначала надо пристрелить полицая. И чем быстрее, тем больше у него останется шансов уйти от других полицейских. Нет, это не так-то просто. Немного озадаченный, Антон отметил про себя, что полицаи, находившиеся в засаде, опоздали сделать то, что им необходимо было предпринять в подобной ситуации. Осторожно оглянувшись по сторонам, он никого не обнаружил. Значит, другие полицейские где-то далеко, не меньше ста — двухсот шагов. Нет, видимо, значительно дальше, иначе, услышав голоса, они бросились бы на помощь.

— Стреляй! Чего медлишь? — пересохшими губами прошептал полицейский.

— Не беспокойся, еще успею. Когда мне стрелять — это мое дело, — сурово ответил Антон. — Ты находишься перед судом, а судья твой — я. Мой приговор короткий: ты — слуга убийц, которые не имеют права на милость.

Антон кивком показал направление, куда должен идти полицейский, и тот понял его знак. Стараясь обезопасить себя, Антон в то же время совершенно не знал, что может произойти в следующее мгновение: раздастся ли выстрел, застрочит ли пулемет, или разнесутся над долиной автоматные очереди. А в вещмешке у него хранились документы, равноценные многим годам борьбы.

— Ты, кажется, новенький? — спросил Антон.

— Так точно... закончил полицейское училище полтора месяца назад... — поспешно ответил молодой пристав, стараясь избавиться от ужасающего чувства безысходности и казаться спокойным. — Меня назначили сюда... Я первый раз вышел в горы...

Антон пожал плечами: «Боевое крещение? Огонь из пулемета по Любе и Бойко... Может, вчера именно этот стрелял по ним из своего пулемета?..»

— А где все ваши?

— Если бы я знал, господин...

— Если бы знал, давно бы сделал то, что делаю я с тобой сейчас, — как бы заканчивая его мысль, сказал Антон.

Они вышли на пригорок, откуда открывался хороший обзор местности. Антон уже был уверен, что на расстоянии пистолетного выстрела полицейских нет. Но они непременно где-то близко. И если сейчас он пристрелит этого молоденького господина с новыми, еще не потерявшими блеск погонами, ему вряд ли удастся уйти от преследования. Как ему хотелось избавиться от этого только что вылупившегося убийцы, который если не сегодня, то завтра обагрит свои руки кровью народной!..

— Слушай, какие силы направлены для карательной операции в горы? Говори, но только — точно!

Полицейский, охваченный животным страхом, внезапно упал на колени:

— Не убивай, господин! Мне еще не исполнилось и двадцати четырех... Прошу тебя, помилуй, я ничего не сделал никому... Я вышел в первый раз...

Он весь трясся от страха, закрыв лицо руками. Антон смотрел на него, и в его памяти одна за другой вставали картины из жизни партизанского отряда. «Сколько лишений и тягот, радости побед и встреч с друзьями, леденящей скорби о погибших товарищах!.. Пусть будет одним полицаем меньше! Впрочем... этот останется навечно в горах, но на его место из Софии пришлют другого, а если и тот погибнет, прибудет третий, чтобы продолжать кровавую бойню в горах, долинах рек, в городах и селах...»

— Итак, я спрашиваю... где и какие силы находятся в засаде?

Полицейский молчал. Казалось, он поглощен событиями тех дней, когда все это только начиналось. В его памяти всплыли светло-серые шинели, лоск сапог и блеск сабель. «Господа, смирно! Для встречи господина министра...» И за снежной пеленой затихал торжественный марш полиции...

Антон еще раз повторил вопрос. Полицейский, казалось, хотел спросить: «Какая мне будет польза от того, что я расскажу, если я все равно умру?» Однако он не решался, так как не мог не знать, что в таком положении, в каком оказался, просить о пощаде бесполезно. И тут его словно прорвало: они бросили его одного, а ведь могли бы дать о себе знать, выстрелив одну-две ракеты на маршруте своего движения по этим незнакомым горам. Он заблудился, изнемогая от длительной ходьбы, затем спрятался в пещеру, чтобы переждать дождь. Потом наступила ночь, а когда он проснулся, вновь никого не обнаружил. Они просто бросили его!..

— Я вел самостоятельную группу. Нам было приказано прочесать участок между тремя дорогами, ведущими в город, и к вечеру возвратиться. Засады есть, но они далеко. Вот все, что мне известно, — закончил он, с мольбой и надеждой глядя в глаза партизану. И вдруг, словно только теперь осознав, насколько юным оказался его противник, полицейский простонал: — Но вам... вам нет еще и двадцати лет! — И это уважительное «вам» прозвучало как проблеск надежды на спасение.

— Замолчи! — обиженно сказал Антон, а затем с нескрываемой гордостью добавил: — Я — ремсист...

Они вышли к горному хребту, разделявшему горы на две половины: его левые крутые скаты вели к пропасти, а правые, более отлогие, спускались к старому пихтовому лесу, темному и загадочному, с лабиринтом долин и оврагов, никому не известных дорог и тропинок. Полицейский и партизан стояли друг против друга, словно вросшие в скалы. Под ними простирался весь мир. Человек в полицейской форме ждал своего конца. Антон оценивал, к чему может привести выстрел высоко в горах, где проходила граница между своими и врагами.

Полицейский не помышлял о побеге. Он отказался и от мысли еще раз упасть к ногам партизана и просить о пощаде. Полицейский понял, что воля и непреклонность его противника, почти сверстника, приобретены не в школе, не на плацах, не в тренировочных залах, а здесь, в горах, в борьбе с реальным врагом. Думать о каких-то приемах самообороны, а тем более о побеге было бессмысленно.

— Стреляй... — вновь перешел на «ты» полицейский, и в голосе его прозвучали одновременно и страх, и мольба о пощаде, и твердость. — Твои выстрелы не услышат ни ваши, ни наши. Но и тебе отсюда нелегко будет уйти.

— Как и всем твоим. Но пока я — твой судья.

— Кто делает зло, добра не найдет, — со злостью проговорил полицейский.

Солнце поднялось высоко над Родопами, заливая все вокруг светом и теплом. После обильного дождя от земли поднимался пар.

— Видишь, какая благодать? Солнце светит, а ты умираешь. Плохо, когда нечем себя утешить. Просто уходишь из жизни. Общество твое обречено, а ты не понимаешь этого.

Полицейский вздрогнул. У него был такой вид, будто он вот-вот закричит: «Во имя его величества!..» Однако он начал что-то путано говорить о боге...

А что говорил в своих проповедях майор в полицейской школе? «Вы никого не должны щадить... Пролитая кровь предателей родины есть жертва на алтарь отечества!.. Чем больше будет уничтожено коммунистов, тем ярче воссияет корона его величества...» Полицейскому казалось, будто он проваливается в трясину: то, что он переживал сейчас, и то, что чувствовал до того, как оказался перед дулом партизанского пистолета, совершенно отличалось от многословных проповедей господ в полицейской школе. Он оказался в положении обманутого человека: все, что ему внушали в полицейском управлении, совершенно не соответствовало его мечтам и намерениям, было сплошной ложью...

— Ты — соучастник тех, кто не имеет права на место под солнцем, — проговорил Антон.

Полицейский не возражал, да и смысла в этом не было.

— Ясно! Моя жизнь кончилась... Но ты... и ваше пребывание в горах тоже безумие... и самоубийство! Какая от этого польза?..

Антон задумался. Где он слышал эти слова? Кто говорил о том, что борьба — это самоубийство, какая от нее польза?.. А говорил об этом бай Михал.

...Их было шестеро в доме Анешти. В ту темную дождливую ночь они сидели на голых скамейках. Бай Михал наконец-то нашел в себе силы прийти на встречу с партизанами. Секретарь околийского комитета не имел ни смелости, ни желания «заниматься сумасбродными головами, которые жертвуют собой, обрекая себя на самоубийство... без пользы...»

Полицейский замолчал. Антон, пристально взглянув в его залитое потом лицо, ответил:

— Ты говоришь, что партизанская борьба — это безумие и самоубийство? Нет, господин полицейский пристав! Постройка дома это не самоубийство, а жизнь. Мы сейчас делаем кирпич, забиваем сваи, заготавливаем камень, закладываем фундамент, а завтра будем строить дом...

Говоря это, Антон подумал: «Хорошо бы отвести полицая в отряд. Пусть там его допросят и сами разберутся...»

Полицейский с безразличным видом слушал слова партизана о строительстве какого-то дома: томительное ожидание казалось ему страшнее смерти.

— За что?.. Я ни одного выстрела не сделал по партизанам... И вообще я...

— Но ты сознательно отдал свое сердце врагам народа. Ты научился, например, приемам допроса. Ты умеешь вырывать ногти, жечь раскаленным железом подошвы ног, доводить до безумия людей. Зачем тебе нужна жизнь палача, жизнь убийцы? Ты лишний на этой земле! Пусть твои руки еще не запятнаны кровью людей, но...

— Стреляй! — закричал вдруг полицейский, но Антон никак не прореагировал на это. Партизан словно хотел заглянуть за перевал. Он еще не знал точно, как поступить, но уже отчетливо видел, как из дула пистолета плеснет пламя и тоненькая струйка рассеется перед ним. Полицейский сделает судорожный шаг вперед или откинется назад, будто от удара кулаком, а затем закачается, схватится за рану и рухнет на землю.

— Убивай! Чего тянешь? Наши убивают таких, как ты, без церемоний! — хриплым, глухим голосом проговорил полицейский.

Антон медленно оторвал свой взгляд от перевала и мысленно перенесся на сутки назад, когда он входил в просторную городскую квартиру, где собралось десять юношей — сверстников младшего брата Страхила. Они мечтали встретиться с партизанами больше двух месяцев. Командир отряда Страхил сказал Антону: «Ты идешь с Любой и Бойко. Их оставишь на окраине, им не следует ходить в город. Доберешься до города, найдешь моего брата, ты знаешь его. А что тебе там надо сделать, договоришься с Димо. Он будет у Владо. Тебя прошу об одном — принеси свою голову на собственных плечах...»

Он посчитал собравшихся: двенадцать. Он был тринадцатый. Как сюда добрались? Какие меры предосторожности приняли? А если полиция обнаружит место собрания? Они предусмотрели путь отхода: три соседних забора — не такое уж серьезное препятствие; из комнаты можно выскочить через одно из угловых окон, а также через заднюю дверь. Антон снял с предохранителя свой парабеллум. Юноши насторожились, посерьезнели. Когда он вошел, ребята с любопытством рассмотрели его. И кто только подал командиру идею так его вырядить? Больше двух часов ему подгоняли по росту подофицерскую куртку. Потом его подпоясали ремнем с подофицерской бляхой, царский герб на которой уже стерся, и на его месте Методи мастерски выгравировал пятиконечную звездочку. Люба даже предложила: «У меня есть духи, Антон. Когда будешь входить в город, немножко надушись». Кто-то выкрикнул: «Для чего нам выступать перед народом в таком нарядном виде?..» «А разве мы боремся за то, чтобы всех сделать нищими? — возразил другой. — Может, нам тогда и не бриться в знак солидарности с теми, кто томится в неволе?..» Бай Манол, присаживаясь к столу и с безразличным видом сворачивая самокрутку, сказал первое, что пришло ему в голову, но попал в самую точку: «Дело в том, что идти в город грязным, неумытым... как-то некультурно...»

Когда Антон спускался с гор, Страхил напутствовал его, положив ему на плечо руку, ласковую и твердую, теплую и сильную. Такие руки были у отца Антон помнил, как отец положил ему свою руку на плечо, когда поднялся на ноги после избиения в полиции, и сказал: «Сынок, ты уже взрослый. Ты должен знать, что мы полностью разделяем твои идеи...»

— Если ты считаешь, что ребята созрели для серьезной борьбы, — говорил Страхил, — береги их, сдерживай их пыл. Ведь тебе уже известно, к чему приводит неосмотрительность и спешка. Пусть не увлекаются только романтикой. В случае необходимости ты знаешь, где Димо. А если возникнут какие-то непредвиденные обстоятельства, — одному богу известно, с чем можно встретиться! — действуй так, как учили в Союзе молодежи. Принимай конкретные и решительные меры. Без промедления! Очень дорого иногда обходятся партии случайные люди...

Проводив его, помахал рукой:

— Если удастся, принеси пачку настоящего «Томасяна»... И не своевольничай! Ясно?..

— Ложись! — коротко приказал Антон.

Полицейский упал на живот. Антон осмотрелся, спрятавшись за камень. Нет, кругом не было ни души. Не слышно было ни шагов человека, никакого другого шума, который выдавал бы укрывшихся в засаде людей.

«Ты убежден в том, что не мог стать другим? Скажи честно! Ты что, хотел стать убийцей?» — намеревался сказать Антон полицейскому а вместо этого спросил:

— Если у тебя есть часы, скажи, который час?

Антон прикинул: «До лагеря — не меньше трех часов ходьбы... А зачем он нужен в отряде? Чтобы похвастаться: вот, мол, смотрите на меня, я привел живого полицая?..» Антон представил себе, как политкомиссар Димо начнет определять вину полицейского, а потом скажет: «Освободите его, мы судим только за преступления!..»

«Расстрелять его, что ли? А если выстрел услышат? Что, если полицейские засады где-то близко?..»

— Слушай, если бы пленником был я, что бы ты сделал со мной? — неожиданно спросил Антон.

Полицейский вздрогнул. Он явно не ожидал такого вопроса. Лежа на животе, он уткнулся в землю и ждал, когда выстрел в спину прижмет его к траве, мокрой от вчерашнего дождя. Партизан склонился над ним. А может, партизан хочет отвести его в отряд? Почему он медлит? А может, он не хочет брать на свою совесть жизнь человека? Эта надежда, такая маленькая и такая неутешительная, что его отведут в отряд, заставила полицейского поднять голову. В его темных глазах светились мольба и надежда, и он тихо проговорил:

— Не знаю, может, я не пожалел бы тебя...

— Так. Хорошо. По крайней мере, откровенно! Если ты и останешься в живых, все равно ты обречен. А ну поднимайся!.. — скомандовал Антон.

Полицейский теперь уже был убежден, что партизан убьет его, не поведет в отряд, все кончено. На глаза полицейского навернулись слезы. Он беспомощно встал на колени, вытирая мокрое от слез лицо.

Антону казалось, что полицейского будто ударили тяжелым молотом и все его тело мучительно передернулось от этого удара. Охваченный страхом, полицейский понимал, как бессмысленно он умирает.

— Вставай! Вставай, тебе говорят! — будто удар кнута, прозвучал голос Антона.

Полицейский покорно встал. У него дрожали колени. На лице появилась ужасная бледность.

— Давай иди!..

«Революция, сынок, — говорил ему отец, — это нешуточное дело! Если возьмешься за него, доводи до конца! Земля, чтобы давала хороший урожай, должна засеваться добротными семенами. Так оно, сынок, и с революцией. Чтобы победить, революция должна иметь крепких бойцов, готовых пролить свою кровь!.. Будет в революции проливаться и чужая кровь, только на этой крови вырастет бурьян. Помни об этом и никогда не проливай крови без нужды...»

Полицейский на все пуговицы застегнул куртку, поправил фуражку. Лицо его покрылось обильным потом.

— Иди! Ну! — Антон поднял пистолет. Полицейский остолбенел и медленно обернулся. Может, он хотел встретить смерть, глядя ей в глаза?.. — Убирайся, тебе говорят! — внезапно закричал Антон, теряя самообладание. — Убирайся, иначе нажму на спусковой крючок!..

Полицейский стал медленно спускаться вниз. Сделал несколько шагов, остановился и снова медленно пошел. С каждым шагом он все больше втягивал голову в высокий воротник своей куртки. Еще шаг! И опять остановка. Сейчас... Еще один миг... Вот он удалился ровно на десять шагов. Сейчас... И, собрав все свои силы, преодолевая ужас, вновь остановился. Медленно обернулся.

Там, где несколько мгновений назад стоял партизан, никого не было. Полицейский широко расставил ноги, чтобы не упасть. У него кружилась голова. До боли в глазах он всматривался в искрящуюся в розовом мареве мраморную вершину Свештника, за которую пряталось яркое солнце. На несколько мгновений там вдруг появилась фигура Антона и так же неожиданно исчезла.

— Почему он не стрелял? — наконец выдохнул полицейский.

И в этот момент заметил, как тень горы, отбрасываемая заходящим солнцем, стала медленно надвигаться на него, окутывая все вокруг мертвым бесцветием. А вверху сияла, искрилась мраморная вершина. Полицейского вдруг охватила страшная слабость. Не в силах справиться с ужасом всего пережитого, он опустился на траву, уткнулся в колени и громко зарыдал. Он катался по земле и до крови кусал губы. Руки и лицо его были мокрыми от слез и грязными от песка. Фуражка отлетела в сторону. Потом он сел, не в силах что-либо воспринимать и соображать. А вершина все сияла. Свет ее проникал лишь узким треугольником к подножию. Внизу мрак сгущался, и в нем терялись все пути и дороги, предоставленные полицейскому партизаном, имени которого он не знал и уже не имел возможности узнать.

Глава шестая СОКРОВИЩЕ

Все началось невообразимо смешно. Антон вел девятерых партизан. Они пришли из разных деревень, но уже сдружились за время партизанской жизни в горах. Вооружены они были кто пистолетом, кто болгарским карабином, кто итальянской, греческой или английской винтовкой, длинной, как верста. Один, моложе всех, прихватил в общинном управлении шесть ручных гранат-хлопушек. В его ранце кроме гранат и двух головок сахара находились также шестьдесят пистолетных патронов, белье и различные мелочи, а сверху лежал топорик. Хозяин ранца объяснял это так: «Человек не знает, что и когда ему понадобится, да к тому же топорик не такой уж тяжелый!..»

Расположив на привал еще не привычную к походам молодежь, Антон выставил посты. Разместились они на табачном поле. Внизу простирался лес, выше была поляна, а за поляной — кустарник. С высоты было видно далеко окрест — до самых Родоп. Опасности встретиться с противником, по крайней мере до полудня, не предвиделось.

Судачат, болтают между собой парни. Развязались у них языки. Сейчас выговорят все наболевшее, накопившееся на душе, чтобы потом вновь соблюдать тишину. Они смеются над тем, как Попето ходил по воскресеньям в церковь и как его дед говорил: «Ты любишь погулять и вкусно поесть, а поэтому мы не пошлем тебя в Рилский монастырь, чтобы ты стал священником, Ламбо. А ведь дед твой был протоиереем...» Когда же ружье оказалось в руках «кандидата» в Рилский монастырь, отец сказал: «Ламбо, я знаю, деду известно, кто похитил у него ружье. Найдешь его, дед поможет тебе стать священником...»

Самый юный паренек из их группы лежал на земле, положив ранец под голову. Он закрыл глаза и о чем-то думал. Неожиданно юноша приподнял голову и с ужасом закричал:

— Товарищи, граната! Граната шипит!..

Все партизаны мгновенно отбежали в сторону, словно их ветром сдуло. Антон тоже отполз подальше, прислушиваясь, как под ним ломались стебли табака. С момента, когда раздался крик партизана, прошло три-четыре секунды. Антон огляделся вокруг и подумал: «Внизу непременно услышат взрыв. Они решат, что в горах что-то произошло. На полях работают люди. Поднимется шум, ребята напугаются... Пусть это будет закалкой нервов».

Антон поднялся и увидел, что тот кричавший паренек, красный как рак, пополз обратно к ранцу.

— Стой! Куда? — испуганно закричал Антон, но в следующий миг спросил уже спокойнее: — Ты дергал за шнурок и колпачок?..

— Нет! Нет! — заверил его парень. — Но она шипела, шипела, товарищ Антон!

— У тебя в голове шипело! Напугал ты нас!

Сгорая от стыда, парень подбежал к ранцу, взял его и приложил к уху.

— Сахар, сахар, товарищи! Книга опрокинулась, и сахарок стал хрустеть!

Над табачной плантацией раздался смех. Антон стал размахивать руками, пытаясь успокоить молодых ребят, но внезапно и сам рассмеялся до слез.

Когда Страхил встретил новых партизан, он заметил оживление в их глазах: молодых людей все еще распирал смех. Страхил спросил одного из них, какое тот выбрал себе партизанское имя. Молодой человек, указав на товарища, сказал:

— Мне вы сами дадите имя, а вот его пусть назовут Шипуном.

— Нет! — возразил другой. — Давайте окрестим его Сахарком!

— Так нельзя! — вмешался Антон. — Условное имя дается партизану для конспирации. Так поступают подпольщики, чтобы избежать полного провала, если кто-то из них не сможет выдержать полицейских допросов...

— Я хотел назваться Георгием Скрижовским. Мой отец был в его чете. Я хочу взять имя Георгий, можно? — нерешительно спросил парень, все еще сильно переживая этот случай с гранатой.

— Как хочешь, но мы будем звать тебя Сахарок! — смеялся его товарищ.

После обеда к Антону подошел комиссар отряда и, сев рядом, спросил:

— Как чувствуешь себя? Стал настоящим туристом! Трепещите, Балканы!.. Это и плохо и хорошо! Не думаешь ли ты, что действовать самостоятельно легче, чем участвовать в операциях отряда?

Бывший учитель начинал издалека. Это могло означать или приказ немного отдохнуть, или прикомандирование вместе с выздоравливавшими ранеными к кухне бай Манолы, чего Антону очень не хотелось, или новое задание.

— Ты сильно сносил обувь, — серьезно продолжал Димо, со счастливым видом постукивая первосортной папироской «Томасяну» по своему уникальному, подаренному ему ятаком из Доспата портсигару, на котором изображение полумесяца мирно уживалось с изображением креста. — Смотри, просят каши. Иди к Методи и сдай обувь. Теперь у нас есть сапожник...

Это был приказ, и Антон босиком зашагал по траве. Земля была приятной, теплой; упругие стебельки трав щекотали ему ступни. Военные тяжелые ботинки, которые он нес в руках, два с половиной месяца назад были совсем новыми. Сапожная мастерская Методи расположилась возле громадного пня. Перед мастером в фартуке лежали два настоящих сапожных молотка, а на «столике» находились коробка с гвоздями, сумка с лоскутами и обрезками кожи, клей в баночке из-под крема. Мастерская Методи представляла собой настоящий цех бытового обслуживания. Неподалеку от мастера сидели на корточках четыре партизана. Они курили и не спеша вели разговор, вспоминая мирную жизнь, когда босиком ходили в школу, и обмениваясь мнениями о царвулях из необработанной свиной кожи и обуви на резиновой и деревянной подошве. Они долго рассказывали о том, как гуляли на масленице в Заговенах, как прыгали через огонь в обуви на резиновой подошве, а потом бросали эту обувь в костер, поскольку она подгорала и приходила в негодность.

— Давай твои! — протянув руку к ботинкам Антона, сказал Методи.

Антон уселся рядом с сапожником. Антону было ясно, что комиссар Димо, прежде чем подойти к нему, уже побывал у сапожника. А когда юноша заглянул в «главное интендантство», бай Марин, смерив его взглядом с ног до головы, произнес:

— Эх, Антон! Все по селам ходишь. Везде, наверное, приглашают тебя перекусить. А посмотришь на тебя — за святого сойдешь! Подожди, у меня есть кое-что для тебя. Тут Димо приходил, отдал мне распоряжение, но и без распоряжений знаю: ты не брал положенное тебе несколько дней и имеешь на это полное право!

Марин достал около десяти штук печенья и несколько кусочков сахару. Затем он долго колдовал над головкой сыра, примеряясь, как бы не отрезать слишком толстый кусок.

— Ну ладно, какой получится! — со вздохом произнес он и вонзил наконец нож в сыр. — Слушай, у меня есть еще вяленое козье мясо. Правда, оно очень соленое, пить много будешь, но ты все равно возьми.

Потом Антон получил новую одежду. Прежде чем отправиться на специальное задание, каждый боец должен был обязательно привести в порядок или заменить свою одежду, которая быстро изнашивалась от лазанья по каменистым склонам, от колючего кустарника, грязи и пота. От связного требовалось, чтобы он своим внешним видом не показывал, что партизаны нуждаются в обмундировании. Антон не раз испытывал на себе эту трогательную заботу товарищей, когда его отправляли на встречу с ятаками или подпольными организациями РМС и партии. Партизаны знали, как ответственна и тяжела эта работа, поскольку многие из них не раз сами ходили в села и города и понимали, что значит обходить засады, пробираться мимо полицейских постов или стоять, прижавшись к темной стене, когда совсем близко раздается топот жандармских сапог. Партизаны больше обыкновенного заботились об уходящем товарище и старались не показывать ему своих опасений. В эти минуты Антону становилось не по себе. Охваченный нежностью, он испытывал чувство неловкости, не зная, как отблагодарить товарищей...

— Нарядили тебя как на свадьбу, — улыбаясь, разглядывал его комиссар Димо. — Пойдешь на областную конференцию как представитель партизанской молодежи околии. Пойдешь вместе со Страхилом. Он поведет тебя до самого места. Запомни все задачи, которые нам предстоит решать. Продумай свое выступление. Я зайду часа через два, и мы еще поговорим об этом, кое-что уточним.

...Страхил был весьма интересным спутником. Он без нужды не озирался и не останавливался, чтобы прислушаться, хотя и считался самым осторожным партизаном. Сильный, стройный красавец, он мог услышать отдаленный выстрел или разговор, умел различать лесные шорохи и человеческие шаги среди стонущего от ветра леса. Страхил любил поговорить, посмеяться, рассказать разные истории. Ну а когда нужно было соблюдать тишину, ничто не могло заставить его проронить хоть слово. Он умел терпеливо выжидать врага и готов был часами лежать на земле, выставив вперед дуло своего огромного пистолета. Однако сейчас у него в кармане кроме хлеба и табака лежал настолько маленький и миниатюрный пистолет, что его не сразу можно было нащупать.

— Ну как, не распухла у тебя голова от инструктажа Димо? Вы, молодежь, все равно что тыква несозревшая, — шутливо сказал Страхил. — Правда, Димо умеет обогреть вас, и вы быстро зреете... Не задирай нос, парень! Ты, конечно, знатная особа для своих ремсистов в околии, но для меня ты — всего-навсего еще юнец... Эх, взял бы я да снял бы с некоторых из вас штаны и выдрал бы как следует кизиловым прутом!..

Страхил уже не шутил, хотя в голосе его звучали еще шутливые нотки.

— За что?.. — удивленно спросил Антон, очевидно не ожидая такого оборота дела. — Ведь мы... — начал молодой партизан и замолчал. В его памяти встали лица погибших и сражающихся молодых бойцов, арестованных или действовавших в подполье ремсистов — словом, всех знакомых ему девушек и парней, горячих и флегматичных, дерзких и осторожных. — В сущности, мы очень похожи на наших отцов, но многому научились и от вас, и от комиссара Димо. Однако в нас есть что-то и свое... Много огня и мало опыта. Не так ли?

Страхил шагал не останавливаясь.

— Это ты говоришь под влиянием Димо!.. А я могу сказать еще кое-что о таких, как ты. Вы не только зелены, но и непослушны... Каждый из вас не научился еще по-настоящему дорожить жизнью. Вы нетерпеливы и не понимаете, как важно сохранить жизнь... — Он сделал паузу, с болью в сердце вспомнив погибших молодых парней. — Ну а в целом вы хорошие, добрые ребята... Будь внимательнее, подходим к шоссе!

Они спустились по заросшему кустарником склону. Слева, в ста шагах от них, вдоль реки тянулось пыльное шоссе на Разлог.

— Антон, двигайся вниз. Много поворотов, но мы сможем услышать, когда кто-то будет приближаться. Кустарник вдоль дороги поможет нам укрыться. Так мы сократим расстояние. Обходным путем идти до Бане дольше. Скоро стемнеет, а конференция начнется ночью.

Прежде чем спускаться к шоссе, партизаны посмотрели по сторонам. И в этот миг Антон представил себе, как из всех уголков повстанческой зоны по тайным тропам пробираются на конференцию представители партизанских отрядов, партийных и ремсистских организаций. Наверное, товарищ из ЦК в сопровождении боевой группы уже подходит к месту встречи. Однако стало известно, что и полиция в эти дни активизировала свою деятельность. Неужели нашелся предатель и сообщил о предстоящей конференции? А может, это случайное совпадение? Как выяснилось позже, это была очередная операция с целью повышения боеспособности полицейских, особенно тех, кого недавно мобилизовали в полицию. Старосты в характеристиках на таких людей обычно писали: «В связях с партизанами не замечен. Антигосударственных высказываний не допускал. Годен для службы в полиции...».

Партизаны пошли по пыльному разбитому шоссе. Антон снял ботинки. «Если эта обувь порвется, в чем я буду ходить?» — подумал юноша и решил, что раз командир отряда Страхил, одетый в крестьянскую одежду, может позволить себе открыто, с беззаботным видом шагать по большой царской дороге, держа в руке топор дровосека, то почему же ему немного не пошлепать по пыли босиком?.. Антон привязал к ремню ботинки, перебросил с руки на руку свой топор и легко зашагал.

— А сейчас послушай меня, дорогой мой инструктор по работе с молодежью и вожак юных партизан! — прозвучал баритон Страхила. — Красная Армия подошла к границам Румынии. Для господ в Софии настало очень трудное время. Вполне возможно, что правительство сразу распадется, подадут в отставку регенты, царский парламент будет распущен и назначат демократические выборы. Есть достоверные сведения, что Бекерле и князь Кирил ведут переговоры с Цанковым о создании правительства фашистской диктатуры. Оно должно заменить правительство Багрянова, который вчера вечером лицемерно защищал свою правительственную программу предательства...

Рилские горы все отчетливее вырисовывались на фоне синего неба, а на горный хребет Пирин уже надвигалась тень, поскольку солнце заходило за высокие, блестевшие, как мрамор, вершины. Вся широкая равнина, от Якоруда и вниз, к Разлогу и Банско, лежала в пышном ярко-зеленом убранстве, тщательно ухоженная в ожидании урожая. С гор дул слабый ветерок, неся нежную прохладу в долины и тенистые ущелья.

— Может показаться, что теперь нам будет легче, но на самом деле все намного сложнее. Багрянов — царедворец с большим политическим опытом, и теперь он будет вести свою монархическую политику гораздо изощреннее. Так что нам не надо обольщаться кажущейся легкостью!..

Шоссе было извилистым. Страхил с каждой минутой ускорял шаг.

— Неужели мы идем всего тридцать пять минут? Кажется, будто прошло уже полдня. Смотри, мы спустились вон там, у того холма. А далеко ли мы отошли от него? — обратился Страхил к Антону.

Когда партизаны миновали очередной поворот, сзади них послышался гул мотора. Укрыться было негде: слева от шоссе поднимались крутые, скалистые склоны горы, а справа находилось ущелье, в котором бурлила быстрая, пенистая река Места.

— Едет легковая машина, — определил Страхил не оборачиваясь. — Грузовик мы услышали бы раньше. Вынь руку из кармана. Когда я кашляну три раза, мы вместе начнем действовать. А сейчас успокойся и наблюдай за мной!..

Действительно, к ним приближался старый «хорьх» начальника областного полицейского управления.

Страхил зашагал по обочине, обернулся и старательно поправил висевший на согнутой руке топор, а затем снял кепку и поклонился проехавшей мимо машине.

— Хорошо, что ты не стал кланяться. Ты в форме гимназиста, и это было бы неправдоподобно, — сказал Страхил, надевая кепку и глядя вслед удалявшейся машине. — Была бы у нас машина, за один час добрались бы до Бане... Да и в Разлоге успели бы побывать, там тоже есть дела. Слушай, если что со мной случится, иди сам в Бане, к портному Губерову. При встрече скажи: «Добрый день! Меня послал учитель Иван узнать, готовы ли его брюки». Можешь отвечать на все его вопросы. Он отведет тебя на партийную конференцию...

Неожиданно автомобиль остановился, и из него высунулся человек в форме. Он жестами стал приглашать их к себе. Подходя к машине, командир партизанского отряда сразу узнал в этом человеке с аксельбантами начальника областной полиции. «Слава богу, дело упрощается», — подумал Страхил, заметив, что кроме полицейского начальника в машине был еще только один шофер.

— Без моего сигнала ничего не делай, следи за мной! — прошептал Страхил и в следующий миг снял кепку, подошел к полицейскому и, засуетившись перед ним, вынул из кармана документы и какие-то бумаги.

— Прошу, господин начальник!.. Все в порядке, мы дровосеки, ходим в здешний лес, полицейские знают нас.

— Да, да, мне известно об этом! Пусть подойдет ближе и парень! — засмеялся полицейский начальник, польщенный покорным поведением этого здорового, сильного человека с обветренным лицом и коротко подстриженными русыми волосами.

— До Разлога идем мы, господин начальник! Там пробудем недолго — и опять назад, — смиренным тоном продолжал Страхил.

— Давайте садитесь со мной! В машине есть место!

Устраиваясь на переднем сиденье, Антон с удивлением заметил, что шофер улыбался. Это был Стамбола, единственный житель из их села, которого мобилизовали в полицию. Без сомнения, шофер узнал его. Но будет ли он молчать? Антон повернул голову и посмотрел на полицейского начальника. Серо-землистый цвет лица этого человека свидетельствовал о том, что он постоянно недосыпает и для взбадривания часто прибегает к кофе и коньяку. У полицейского были черные нахмуренные брови, густые черные волосы, а на высоком лбу виднелась надавленная фуражкой красная полоска. Он был чисто выбрит. Крепкую шею облегал чистый накрахмаленный подворотничок, подшитый к светло-синему воротнику кителя; на плечах красовались блестящие аксельбанты.

— Ну как идут дела? — спросил полицейский начальник.

— Меня призывали из запаса на семнадцать месяцев в армию, и это выбило нас из колеи. Брат вот мой вернулся домой. Ему надо бы учиться, но он решил пойти работать — денег совсем нет... — резво болтал Страхил, но Антон уловил по голосу, что его командир напряженно обдумывал, как поступать дальше. То, что они легко могли справиться с этими полицейскими, не вызывало никакого сомнения, тем более что один из них сидел за рулем, а другой вел себя доброжелательно и, ничего не подозревая, внимательно слушал Страхила.

— Так сколько же сейчас зарабатываешь? Можешь ли выделить денег для парня? Осенью запиши его в гимназию. Молодежь должна учиться.

— Правильно, господин начальник, правильно! Да вот у меня небольшой долг господину Тумбову из Разлога, прежде надо расплатиться с ним... Ну а если этой осенью брат не попадет в гимназию, его призовут в армию. У меня есть знакомые люди, которые помогут ему устроиться в интенданты. Он может остаться в строевой части. Он у меня толковый. Колоть дрова — не для него...

Очевидно, довольный ответом, полицейский начальник замолчал. Машина быстро катилась по ухабистой дороге и мерно тарахтела старым мотором. До Разлога было еще далеко.

— А в лесу не встречаете незнакомых людей, которые бродят там вверх да вниз? Не заходят они к вам?

Лицо Страхила осветилось широкой улыбкой.

— Осмелятся ли они, господин начальник? Ведь за одну голову дают много денег!.. Как-то утром по вершине горы в сторону Родоп двигались семь человек, вероятно партизаны, но с тех пор мы больше никого не видели. Они стараются держаться повыше, а мы валим лес внизу.

— Партизаны остерегаются, не такие уж они наивные, — согласился начальник. — Может быть, твой брат побольше ходит по лесу?..

— Сейчас ему некогда, господин начальник, обручили его... Девушка — племянница Родоевых — живет в Белице, отец ее — писарь в общинном управлении.

Антон в душе разозлился на Страхила за то, что тот наврал о его помолвке полицейскому начальнику. Они уже подъезжали к Добриниште. Встречавшиеся на пути люди внимательно вглядывались в полицейскую машину, стараясь рассмотреть, кто в ней ехал. Пропустить такой счастливый шанс! Ведь в партизанский лагерь можно было доставить связанным самого областного полицейского начальника! Зачем упускать такую возможность? За спиной этого человека — множество преступлений! А сколько он еще совершит их! Страхил же продолжал притворяться крестьянином из маленькой горной деревушки.

— Да, войны были и будут, господин начальник! Когда меня взяли из запаса в армию, я честно нес свою повинность. Сейчас живу тихо, скромно, поскольку я — человек и мне хочется жить...

Партизаны въезжали в Разлог, прямо в руки полиции, но Страхил добродушно улыбался, и голос его звучал бодро.

— Ну и быстро же мы доехали, господин начальник! Теперь и прогуляться можно куда душа пожелает!..

Машина медленно остановилась возле околийского управления. Часовой встал по стойке «смирно».

— Выходи, Тони! Приехали! — громко произнес Страхил и стал доставать из кармана деньги. — Господин начальник, сколько вам заплатить?

Полицейский улыбнулся и, пожав Страхилу руку, сказал:

— Не стоит, я подвез вас, а я — начальник областного полицейского управления, и вы были моими гостями. У меня к вам просьба: если встретите подозрительных людей в лесу, то обязательно дайте об этом знать любому полицейскому! Хорошо?

Страхил снял кепку и закивал в знак согласия:

— Спасибо вам, господин начальник! Обязательно сообщим, как только увидим их... Спасибо за то, что подвезли нас! — Обернувшись к «брату», недовольно проговорил: — Тони, попрощайся с господином начальником!

Антон ощутил жесткую горячую ладонь полицейского и слегка прищурился. Прохожие с любопытством смотрели, как полицейский начальник прощался с людьми, которых он подвез к зданию своего управления.

— До свидания, господин начальник, — произнес Антон и отвел глаза в сторону. Затем повернулся и кивнул шоферу. Тот заслуживал этого внимания, поскольку продолжал молчать и тем самым доказывал свою порядочность.

Попрощавшись, полицейский начальник задержался еще во дворе, выслушивая доклад какого-то агента. А партизаны уже пересекали площадь, но только они хотели повернуть направо, как неожиданно увидели шедшего навстречу им человека. Страхил кашлянул, предупреждая Антона об опасности.

— Это идет торговец Хаджииванов, он меня знает, — сказал Страхил и улыбнулся. — Давай расстанемся. Ты сворачивай в сторону Бане, пароль знаешь. Место встречи — в рощице около села! Если задержусь, не ждите!

Хаджииванов тяжело ступал по тротуару и в задумчивости сильно стучал тростью. На нем были белая шляпа, чистая белая рубашка, белый пиджак и светлые брюки, смешно висевшие на животе.

Столкнувшись неожиданно со Страхилом, торговец широко вытаращил свои близорукие глаза, а когда увидел направленное на него дуло пистолета, то от испуга будто окаменел и беспомощно поднял над головой трость, словно защищаясь ею. Страхил и Антон, не задерживаясь, двинулись дальше. Торговец резко обернулся и снял очки. Двое на перекрестке уже свернули за угол и исчезли, как призраки. Хаджииванов поспешил к околийскому полицейскому управлению.

— Не могу, господин! Без разрешения не велено пускать! — с невозмутимым видом стоял на своем часовой.

— Идиот! Безмозглая башка! — кричал торговец. — Мне ничего не надо от твоего начальника! Я партизан видел, понимаешь ты?!

Страхил и Антон спешили скорее уйти из города.

— Этот торгаш может пойти, а может и не пойти в полицию, кто его знает... — рассуждал Страхил. — Слушай, у портного не задерживайся. Сразу направляйся в рощицу!

Страхил свернул направо, а Антон, пройдя немного вперед, повернул налево и вышел на какую-то улочку. Юноша неожиданно вспомнил, что где-то здесь живет их товарищ, которого партизаны редко видели у себя в горах, но каждый из них знал, что он — член областного комитета партии...

Какой-то чиновник околийского управления, увидев кричавшего Хаджииванова, приказал часовому пропустить торговца. Хаджииванов вошел в кабинет, тяжело опустился на стул и испуганными глазами уставился на начальников областной и околийской полиции.

— Говорил же им, господин начальник, но...

— Не понимаю вас, господин Хаджииванов. Что-нибудь случилось? — настороженно спросил начальник областной полиции, вставая с кресла.

— Да вы, господин начальник, привезли с собой двух партизан. Одного я знаю как свои пять пальцев. Его зовут Страхил, он — партизанский командир.

Полицейский сразу вспомнил, что еще в машине ему показалось знакомым лицо говорливого крестьянина из горного села, но своим поведением тот рассеял его сомнения. Тем более что крестьянин рассказал о том, как он ходил в областное управление за постоянным пропуском для свободного передвижения, поскольку он был горцем и имел право на такой пропуск. По его словам, в околийском управлении ему давали пропуск всего на неделю. Конечно, начальник областной полиции сам подписывал пропуска и, очевидно, видел маленькую фотографию крестьянина. Ловко провел его этот Страхил!..

— Господин Хаджииванов, я знаю этого человека лично, — соврал начальник областной полиции. — Я привез его из Неврокопа, он живет там. Ты обознался!

— Когда я проходил мимо них, на меня наставили пистолет! — произнес Хаджииванов и от досады всплеснул руками.

— С таким зрением ты можешь и авторучку принять за пулемет! Не волнуйся, прошу тебя! Что же, по-твоему, получается? Начальник областного управления полиции подвозит партизанского командира и любезно обменивается с ним рукопожатием? Не нравится мне это, Хаджииванов! У тебя больное воображение!

В то же время полицейский начальник представил себе, в каком нелепом положении очутился бы он, если бы его подчиненные узнали, что натворил он, опытный и проницательный полицейский. Хуже всего, если бы эта история стала известна вышестоящему начальству!..

— Расскажи о чем-нибудь другом, господин Хаджииванов, чтобы забыть про свои страхи! Не бойся, не пропала наша власть! Господин Багрянов недавно на одном тайном совещании — только это между нами! — заявил, что если с Германией что-то случится, то есть достаточно британских дивизий, чтобы при необходимости противостоять Красной Армии...

Солнце уже зашло, когда Антон вместе со своими спутниками наконец добрались до рощицы возле села Бане. С ним кроме портного шел и другой, незнакомый ему человек, который, непонятно почему, называл его все время «господин партизан» или «господин Антон». Юноша не поправлял его. В пути этот человек то и дело спрашивал: «А вы, господин Антон, уверены, что дорога здесь свободна и вокруг не расставлены засады?..» Вскоре Антон подал сигнал, и тут же в ответ кто-то тихо свистнул. А потом появился улыбающийся, бодрый Страхил. Он уже ждал их в рощице часа два и успел хорошо отдохнуть. Где-то поблизости должны были находиться и остальные участники конференции. С наступлением темноты им предстояло пересечь поле и скрыться в расположенном напротив старом лесу.

— Здравствуйте, господин Арнаудов! Как поживает патриотичная беспартийная интеллигенция? А где товарищ от Земледельческого союза? — спросил Страхил, подходя к группе Антона.

— Потерял терпение и ушел еще вчера, — ответил ятак из Бане.

Выждав, когда Страхил остался один, Антон подошел к нему и, не выдержав, сказал:

— Полицейский начальник сам шел к нам в руки, а мы отпустили его!..

Страхил нахмурился, его глаза сверкнули гневом, но он сдержался и спокойно стал объяснять ему:

— Убить одного областного полицейского начальника — невелика победа. Сейчас главное — обеспечить спокойную обстановку для проведения конференции. Ясно тебе? Должен понимать это, ведь ты уже не мальчишка!..

Однако молодой партизан решил высказать командиру и свою обиду на него. Антон хорошо знал дочь писаря в Белице. Это была косоглазая, заикавшаяся и невероятно глупая девушка.

— А зачем ты меня оженил на этой «красавице»? — не унимался Антон.

— Так ведь она дочь представителя власти, и притом единственная у своих родителей! — ответил Страхил и прикрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться. — Прости, но только эта благонадежная семья в Белице и пришла мне на ум...

Антон впервые присутствовал на областной конференции и видел людей, которые боролись вместе с коммунистами. Его охватило необычайно радостное чувство от сознания того, что силы народа растут и крепнут изо дня в день. Слушая выступавших, он мысленно переносился в свое село, к своим друзьям и товарищам. Здесь собрались и земледельцы, и беспартийные.

— Закономерная историческая необходимость, обусловленная развитием общества, классовой борьбой против капитализма, о которой говорил товарищ Георгий Димитров на конгрессе Коминтерна, объединяет всех нас в единое целое, и силы могучего Народного Отечественного фронта непобедимы...

Эти слова из речи представителя ЦК врезались в память молодого партизана, и он мог дословно воспроизвести ее в случае необходимости. Слова о близкой и полной победе произносились выступавшими с глубокой верой и убежденностью, и это было самым главным в работе конференции.

Антон внимательно вглядывался в лица присутствовавших. Некоторых из них он уже знал и не раз встречался с ними. Как близки ему были эти люди! За ними стояли боевые группы, партизанские отряды, подпольные организации в селах и городах.

— Главное, товарищи, — говорил представитель ЦК, — состоит в том, чтобы мобилизовать все силы Отечественного фронта, объединить партизанские отряды в крупные боевые соединения и незамедлительно приступить к операциям по захвату сел и городов. Необходимо усиливать наступательные действия с целью завоевания власти по всей Болгарии... ЦК считает, что в стране в настоящий момент создалась революционная ситуация. Красная Армия неудержимо продвигается к Балканскому полуострову и вскоре форсирует Дунай! Товарищи, идут советские братья, приближается час победы! Так будем же достойны ее!..

Слушая речь представителя ЦК, Антон невольно вспомнил все пережитое. Перед глазами встали образы Анешти, Димо и других боевых товарищей. Вспомнилась встреча с бай Михалом и его сторонниками, которые не во всем понимали партизан. В тот вечер комиссар Димо сидел возле раскаленной железной печки. Его спутники уже давно съели поданную на ужин фасоль и небольшую порцию солонины, обогрелись и высушили одежду. Затем им принесли ракию. Комиссар лишь слегка прикоснулся губами к обжигающей жидкости и сказал:

— Я возьму эту фляжку с собой! Если кого ранят, то ракия будет вместо спирта.

— Вы уходите в горы и не думаете о том, что из-за вас будет страдать народ! Говорил и опять говорю: уйдете из околии — только накличите беду на людей! — сердито прорычал бай Михал.

Комиссар сидел опустив голову. Глаза его потемнели. Трудно было сказать, что в этот миг в них отразилось — гнев или укор.

— И мы давно хотим сказать тебе, бай Михал: если будешь стоять на своем, значит, ты против партии! — не выдержал Анешти.

— Врешь, парень! Может ли человек выступать против самого себя? Разве не я представляю здесь партию, товарищи?!

— Да, сейчас ты — секретарь околийской партийной организации, но можешь и не быть им! — отрезал Анешти.

— Тебе известно решение ЦК? — тихо спросил комиссар.

— Знаю, но сейчас речь идет не об этом! Ваш уход в горы — это сумасшествие, Димо! Ты стал жертвой прекрасных сказок, но я не поддамся на них. Что мы этим решаем? Ничего, только заставляем людей заниматься пустым делом! — ответил смущенный Михал.

На стенах комнаты играли блики от мерцавшего в печке пламени, создавая обстановку покоя и уюта. Время от времени приятно пахло воспламенявшейся смолой. Однако эта безмятежная обстановка лишь усиливала тревогу в связи с разногласиями, возникшими между партизанами и группой бая Михала. Кто же такой был бай Михал? Внешне это был сильный добрый человек, который, казалось, никого не боялся и мог простить все или не простить ничего.

— Я тоже хорошо знаю, что победа приближается, — продолжал Михал после короткой паузы. — Но она приближается благодаря России, а не благодаря вашим паршивым берданкам, на каждую из которых приходится по десять патронов. — По его лицу пробежала мечтательная улыбка. — Кроме того, Димо, я тебе уже сказал, вы прямо соблазняете партийные кадры своей романтикой. Подражаете истории, так как люди склонны верить смелым и сильным личностям. Вы губите и себя, и наши кадры, бросая их на съедение волкам.

— Михал, это же оппортунизм! — произнес Димо, глядя на пламя. — Это паразитизм! И когда советские люди победят, а они непременно победят, то эта победа будет только их победой. Урожай принадлежит тому, кто его выращивает... — Димо поднял голову. Его небритое вытянутое лицо покраснело от пламени и казалось суровым. Он продолжал: — Даром победа и свобода не даются! Никто не принесет их нам на блюдечке! Раз враг общий — и борьба должна быть общей. Эта борьба идет на многих участках, и каждый обязан победить на своем участке. Что касается русских, то они, конечно, и без нас хорошо справятся. Но, по-твоему, получается так: мы должны сесть по-турецки на лавку и ждать, когда наконец замолкнут орудия на Восточном фронте, чтобы потом прибежать и сказать: «А мы тоже победили!» Так, что ли?

Михал молчал. Видно, надолго и крепко засело в его голове убеждение в своей правоте: он, мол, оберегает партийные кадры и защищает интересы коммунистов всей околии. Это мнение затуманило ему рассудок. Он даже покраснел от злости и неожиданно хриплым голосом закричал:

— Это сумасшествие, говорю я вам!

— Сумасшествие? Да разве это сумасшествие, если Болгария получит свободу от нас?! — повышенным тоном произнес Анешти, обычно очень сдержанный.

— Если будете подвергать опасности только себя, я махну на это рукой: сами заварили кашу, сами ее и расхлебывайте. Но дальнейший уход людей в горы я прекращу! Те, кто уже ушел туда, пусть остаются. Остальных же следует сохранить для решительного часа!

— Для решительного часа, говоришь? — покачал головой Димо. — Хорошо придумано! Сиди себе и в ус не дуй! Бай Михал, ты не только оппортунист, но еще и капитулянт! Но уж раз ты действительно решил, что можешь дать партии поменьше, а взять для себя побольше, то пусть тебе не покажется странным, если мы не потерпим гнили в партии!

Комиссар встал и закурил сигарету. В комнате воцарилась полная тишина. Только слышалось хриплое дыхание прокуренных легких Граматики, тяжелые вздохи бай Михала, потрескивание дров в печке да равномерное постукивание капель дождя на улице.

— Это последний наш разговор! — первым нарушил тишину Димо. — Хочу, чтобы ты правильно понял меня. Да, партии не нужны суетливые и тщеславные люди. Но, по-твоему, получается, будто мы тайком и не зная врага распалили огонь... Нет, если мы хотим бороться за идеалы партии и в то же время боимся идти на самопожертвование, то нас нельзя считать коммунистами.

— Димо, скажи мне: когда же наконец придет этот час?.. — спросил Михал и провел по лицу ладонью.

— Не вздыхай! От нас сейчас требуются не вздохи, а действия! Разве можно оставаться пассивными и прозябать в бездействии за спиной сражающихся большевиков?

— Может, ты и прав, но я повторяю: мы должны работать осторожнее и осмотрительнее, чтобы сохранить силы для последнего, решающего боя.

— Так это то же самое, что ты говорил раньше! Я повторяю тебе в последний раз: в своем бездействии мы сейчас уподобляемся лодырям, которые сами не работают и только ждут, пока им другие построят дом. Эти другие помогают им, делают кирпич, роют яму для фундамента, таскают и ставят бревна, а когда дом уже готов, лодыри прибегают и просят ключ от него. Чем это не «ге-ро-изм»? — с сарказмом и гневом расчленил это слово Димо. Комиссар умолк, затем проверил огонь в печке и, вытерев руки, взглянул на сидевшего в тени Михала, а потом с нескрываемой ненавистью проговорил: — А сколько еще таких появится после!..

Михал вспыхнул, поняв, что сказанное относится как к нему, так и к тем двоим, которых он привел с собой. Ему захотелось так же резко и веско ответить комиссару, но от волнения он не смог быстро найти нужных слов. И все же Михал взял себя в руки, а потом коротко бросил в ответ:

— Ты авантюрист! Ты никак не хочешь дождаться, пока груша созреет. Тебе не терпится сорвать ее зеленой.

— Может, тебе дать подстилку, чтобы ты лег на нее под дерево и ждал? Ну а когда груши созреют, ты можешь и не утруждать себя рвать их: они сами упадут тебе в рот. Да тебе только и осталось лежать с разинутым ртом!.. Слушай, Михал! — Глаза бывшего учителя, а теперь партизанского комиссара засверкали. Антон впервые видел у него такие глаза. — Даже если есть влага и хорошая земля, все равно без животворных солнечных лучей ничего не созреет! Нет следствия без причины! Живительным солнцем, организующей силой человеческого общества мы называем партию. А всех, кто борется за ее идеалы, мы называем бойцами партии...

Пришедшие с Михалом двое молчали. Оглядываясь до сторонам, молчал и сам Михал. Он опасался, что его помощники подпали под влияние Димо, так как Михал и сам начал колебаться, хотя для самоуспокоения продолжал твердить себе: «Может, комиссар и прав, но и я прав по-своему...»

— Вот каков оппортунизм в чистом виде, товарищи! Оппортунисты не понимают задач времени, идут против логики событий из-за чисто формальных соображений, — продолжал говорить Димо. — Вероятно, вы и не считаете себя оппортунистами? Тогда это еще опаснее, поскольку такое заблуждение иногда равносильно предательству. Если ты не чувствуешь, что в тебе поселился дьявол и опустошает твою душу, — это беда. Но еще хуже, если люди живут с дьяволом в сердце, а думают, что это — ангел-спаситель...

Антон улыбнулся. Он был доволен, что разделял тогда точку зрения комиссара как единственно верную в те первые дни вооруженной борьбы, что оказался прозорливее опытного бай Михала. Всматриваясь в обветренные лица сидевших возле него людей, Антон неожиданно представил себе, как будут радоваться эти люди, когда настанет день победы.

Вокруг стрекотали сверчки, пели ночные птицы, где-то далеко-далеко, у самых Родопских гор, временами вспыхивало зарево пожара и слышались отдаленные пулеметные очереди. Представитель ЦК повернул голову в сторону гор, прислушиваясь к стрельбе, а затем с еще большим вдохновением продолжал:

— Все демократически настроенные люди должны подняться на вооруженную борьбу и незамедлительно присоединиться к боевым группам — партизанским отрядам — для всеобщего мощного наступления...

Как ни готовил себя к выступлению Антон, он все же очень разволновался, когда председатель президиума произнес:

— Слово предоставляется представителю РМС товарищу Антону!

Молодой партизан встал, немного помолчал, словно припоминая, с чего начать. Нет, он хорошо продумал свою речь для этой первой в своей жизни областной конференции. Сам Димо инструктировал его. Просто в этот миг Антон испытывал большое волнение, видя устремленные на него взоры. Первые его слова прозвучали как-то неуверенно и быстро растворились в окутанном ночным мраком лесу. Дальше он уже заговорил в полный голос. Люди вокруг внимательно слушали его. Он сказал все и ничего не забыл. Димо, наверное, остался бы доволен им. Но не это было главным.

Со Страхилом Антону пришлось расстаться: сразу после окончания конференции командир отряда вместе с Войводатой, комиссаром повстанческой зоны, и с Динчо, так звали представителя ЦК, отправились в путь. При прощании Антон смог поближе рассмотреть Динчо. Его поразило выражение лица этого человека, особенно голубых глаз, глубоко спрятанных за очками. Динчо сразу располагал к себе. Он был высокого роста, на спине его висел охотничий рюкзак. Одет он был во все военное, даже носил офицерскую фуражку с золотым ремешком. Голенища высоких кавалерийских сапог плотно облегали икры ног. Плащ был перекинут через руку...

Антону предстояло добираться до лагеря целый день. Он пошел по горному плато, где по влажной и мягкой земле было спокойнее идти. Здесь даже собаки не могли взять след, да там и не оставались следы, так как высокая мокрая трава быстро поднималась и скрывала их. Внизу тянулся вековой лес из корсиканской сосны. В него полицейские никогда не входили, боясь мрака от переплетавшихся между собой черно-зеленых крон. Пугала полицейских и тишина среди могущественных сосновых стволов, возвышавшихся как мраморные колонны. Однако для партизан этот лес служил надежным укрытием: здесь даже один боец мог противостоять сильному врагу...

Внезапно Антон услышал подозрительный шум и залег у скалы. Вскоре он увидел двигавшихся в колонне по одному каких-то людей, вооруженных винтовками, автоматами и тремя пулеметами. Это не могли быть партизаны, так как они никогда так открыто не передвигались. Кроме того, известные Антону отряды не располагали пулеметами. Только в отряде Ванюхаты, кажется, был один пулемет. Кто же это? А что, если это гражданская полиция или жандармы прочесывают местность?..

Антон стал считать вражеских солдат, поднимавшихся наверх. Целая рота в полном боевом составе! Через некоторое время показались еще десять человек, которые вели за собой нагруженных продовольствием и боеприпасами трех мулов. Антон решил, что эта рота дальше пойдет низом и не пересечет пути, по которому отправились Страхил, представитель ЦК и комиссар повстанческой зоны. А партизанские посты наверняка уже заметили врага.

Антон плотнее прижался к земле, поскольку знал, что вражеские наблюдатели непременно просматривают в бинокль простиравшуюся равнину. В следующий момент он неожиданно заметил, что вся колонна двинулась прямо в его направлении. «Не обнаружили ли они меня?» — подумал он и тут же успокоился, так как понял, что противник, двигаясь низом, вдоль леса, просто сокращает себе путь к Банске и Добриниште или даже еще ниже — к Неврокопскому полю. Видимо, у жандармов не было желания подниматься выше и идти дальше по страшному для них плато.

Антон начал осторожно отходить назад, стараясь не упускать из виду вражескую колонну. Расстояние между ним и впереди идущими жандармами сокращалось. Он уже отчетливо видел, как поблескивало на солнце оружие, различал даже лица идущих.

Антон стал удаляться быстрее, поскольку уже находился от вражеской роты на безопасном расстоянии. Жандармы, очевидно подойдя к опушке, открыли огонь из автоматов и пулеметов. Кто-то в отряде говорил, что «смелым» полицейским и жандармам везде мерещутся партизаны и, чтобы рассеять свои страхи, они часто стреляют просто наугад. Где-то слева, у нижней границы леса, вновь послышались выстрелы. Стало ясно, что в этом районе находилась не одна рота. В последнее время жандармы появлялись в горах лишь в том случае, если располагали силами не меньше батальона.

Положение Антона становилось критическим: он знал, что недалеко замаскировались сторожевые посты соседнего партизанского отряда и их часовые с тревогой смотрят сюда. Если попытаться выйти из леса, прежде чем стемнеет, его могут обнаружить, и кто знает, чем все это может кончиться... Ведь Калмика убил шедшего, как и Антон, со стороны Разлога партизана, приняв его по ошибке за жандарма!

Антону необходимо было найти укрытие, чтобы хорошо спрятаться на случай прочесывания. Правда, такие горы, как Пирин, прочесывали редко, но все же необходимо было найти надежное убежище.

Антон, пробираясь лесом, внимательно смотрел на стволы деревьев, на скалы, на ручейки, которые, сливаясь, падали где-то внизу бурлящим водопадом. Наконец партизан остановился перед группой гигантских сосен, чьи стволы, казалось, неудержимо устремлялись ввысь, упираясь верхушками в розовевшие в лучах заходящего солнца облака. Эти сосны были так прекрасны, что Антон, на миг забыв об опасности, тихо присвистнул и сказал:

— Здравствуйте! Знаете, а я ведь прапраправнук тех, кто когда-то отдыхал под вашей сенью, а вы, наверное, и тогда уже были такими же красивыми и громадными!..

Над скалистым ущельем в окружении молодняка росла еще одна сосна-гигант с разбитой молниями верхушкой. Ее раздвоенный ствол едва могли бы обхватить шесть человек. Антон просунулся между стволами и в одном из них неожиданно заметил огромное дупло, в котором свободно мог разместиться человек, упираясь ногами чуть ли не в корни. Дерево было очень старым, наверняка оно уже прожило несколько веков.

Антон залез в дупло; внутри оно походило на маленькую пещеру. Сосну, очевидно, ранили еще молодой, когда ее тонкие корни только пробивались сквозь землю в белой скале. Тогда это дерево было сильным, и его смола залечила трещину в стволе. Дерево продолжало расти, пока не стало огромным, могучим и величественно прекрасным. Антон выглянул наружу: спереди открывался чудесный вид на ущелье, а сзади дупло загораживала скала. Таким образом, Антона можно было обнаружить только со стороны ущелья, но для этого пришлось бы спуститься вниз, на что вряд ли решились бы жандармы. Лучшего укрытия и желать было нельзя! Ну а если его все же обнаружат, то пути для отхода тоже имелись.

Очень хотелось пить. Внизу шумела вода, но спускаться туда уже было опасно. Вяленое мясо «великого» партизанского интенданта давало себя знать.

Антон вынул хлеб и стал медленно жевать. И вдруг представил себе выражение лица полицейского начальника, когда тот узнал, что подвез на своей машине партизанского командира. Это развеселило юношу. Улыбаясь, он вспомнил, как сам злился на Страхила за то, что тот «оженил» его! Невольно Антон подумал о девушках, с которыми встречался на нелегальных собраниях. Но у них обычно был «такой деловой вид», как однажды сказал Димо, что их подчас никто серьезно и не воспринимал как женщин. «А почему? Не виноваты ли и мы в этом?» — с огорчением вздохнул юноша.

Вдали послышались голоса и шум шагов приближавшихся жандармов. Они что, входят в лес? Может, они собираются блокировать и прочесать все окрестности? А ведь Багрянов, выдержки из последней речи которого зачитывали на конференции, заявил: «Полиция и армия с сегодняшнего дня прекращают проводить карательные операции. Пусть подпольщики видят, что им не с кем воевать. Мы больше не сделаем ни одного выстрела в горах...» Представитель ЦК правильно предупреждал: «Им верить нельзя!» Шаги приближались. Может, жандармы пойдут лесом? Внезапно загремели выстрелы, и в следующий миг во все стороны полетели большие щепки из чудесной коры сосен. Из обнажившихся белых ран на стволах деревьев слезами потекла смола.

Антон достал пистолет и завернутые в носовой платок три магазина патронов. Похоже было, что он попал в окружение и вряд ли теперь сможет выбраться отсюда, если его обнаружат. И это те люди, которые от своего премьер-министра получили приказ не стрелять? Почему же тогда они палят? От страха, что ли? И зачем они здесь? Или действительно хотят уничтожить партизан, как и три года назад?..

Автоматные очереди и топот тяжелых шагов раздавались уже совсем рядом. Антон слышал, как пули с треском ударялись в многовековую сосну, в дупле которой он укрылся. Какой-то жандарм, сильно стуча сапогами по каменистому грунту, пробежал вниз буквально в десяти шагах от этой сосны и где-то уже внизу громко сказал:

— Господин поручик, ущелье тоже обстреляли!..

Внизу уже опускались сумерки. Время от времени их пронизывали трассирующие пули. После прочесывания местности жандармы куда-то скрылись.

Антон вылез из дупла. Дно его было мягким, как бархат. Затем юноша сел на траву и посмотрел наверх: там тихо покачивались сосновые ветки; звезды на небе начинало закрывать спускавшееся с гор лохматое облако, с белых скалистых вершин подул порывистый ветер.

Антону казалось, будто и горы не могут выносить жандармов. Их сдуло ветром, как сорванные с деревьев листья. Природа лишь к партизанам относилась как к своим, а потому укрывала их в густых лесах, щедро делилась своими дарами с первых летних дней и до первого снега, поила и обмывала водой раны патриотов.

В небе внезапно блеснула ослепительная молния, прогремел гром, и его раскатистое эхо отозвалось далеко в горах и ущельях. Звезды исчезли. Под порывами сильного ветра закачались кроны вековых сосен. Весь лес озарялся вспышками непрекращавшихся молний. Внизу, под деревьями, стояла тишина; сюда лишь временами долетали порывы ветра.

Прислонившись к сосне, Антон ощупал в кармане свой пистолет. В следующий миг очередная вспышка молнии заставила его плотно прижаться спиной к шероховатой коре дерева, на стволе которого чуть выше головы партизана белел след, оставленный пулей. Заметив его, Антон отковырял немного смолы и замазал рану на дереве.

Антону ничего не оставалось, как укрыться от непогоды в дупле. И когда он начал залезать в него, то неожиданно почувствовал, как его ноги уперлись во что-то хрупкое. Он наклонился и, пошарив рукой, нащупал крышку от какого-то глиняного сосуда. Антон встал на колени и продолжал осторожно разрывать мягкую землю. Вскоре у него в руках оказался треснувший и покрытый плесенью тяжелый глиняный сосуд.

От неожиданности у Антона перехватило дыхание. В голове промелькнули разные истории, правдоподобные и вымышленные, о найденных кладах, но он никогда и не предполагал, что ему удастся найти что-нибудь подобное. Не в силах сдерживать любопытство, Антон снял пиджак, положил его на землю и осторожно перевернул горшок вверх дном, однако из него ничего не высыпалось. Юноша даже постучал по нему, но все было напрасно. Тогда он сунул руку внутрь этого сосуда. Рука уткнулась во что-то липкое, в нос ударил запах оружейной смазки. Наконец с трудом он извлек какой-то сверток. Из него выпали на пиджак патроны, несколько яйцевидных гранат и наган. Все это было обильно смазано маслом. Видимо, хозяин заботливо берег свое оружие. «Кто же положил это сюда? — удивился Антон и тут же подумал: — Разве мало здесь происходило боев? Сколько борцов искали здесь убежища! А сколько из них погибло на этих скалах!»

Низко над землей огненными стрелами вспыхивали молнии, но они уже не беспокоили Антона. Напрягая воображение, он старался восстановить картину давно минувших событий. Да, в этих краях, под неистовым пиринским небом, не раз гремели выстрелы, внезапно вспыхивали пожары и языки пламени, извиваясь, ползли от Белишко до Неврокопска. В долине мычал оставленный на произвол судьбы скот. В деревнях рыдали женщины, плакали дети над трупами убитых матерей... А эта сосна все также стоит, как стояла и тогда. По-прежнему несет свои воды и уставшая Места, искрясь в лучах заходящего солнца.

А повстанцы отступали лесом. Вот они устали и присели отдохнуть под этой сосной, положив на скрещенные ноги винтовки. Рубашки на них порвались и пожелтели от пота. К грязным царвулям прилипли опавшие листья. Со слезами на глазах люди смотрели на бегущие в небе белые облака, и в их устремленных в небо взорах отражалась и горечь поражения восстания, и вера в будущую победу... Но вот они встали, поклонились горам, а затем начали долго и старательно смазывать оружие, чтобы спрятать его возле старой сосны...

Забравшись в дупло, Антон почувствовал сильную усталость, ему страшно хотелось спать. Уже сквозь сон ему вдруг привиделось, как внизу, на равнине, громко заиграли на волынках и свирелях, потом послышался бешеный топот плясавших до самозабвения солдат. Над селом Дыбницей клубился дым, на раскаленных печах жарили мясо и пекли хлеб... Затем внезапно стало тихо. По водной глади Месты поползли тени, потом они двинулись в сторону сел, окутывая все вокруг мраком...

Когда же наконец перестанут раздаваться выстрелы и топот тяжелых солдатских сапог? Когда исчезнет леденящий душу скрип виселиц? Наступит ли когда-нибудь покой?..

Перед взором Антона выросла фигура высокого крепкого человека. На восходе солнца он поднимается в горы, крепко прижав ладонь к простреленному плечу. Он с трудом добирается до старой сосны, чтобы немного отдохнуть. В его ушах все еще звучат крики полицейских около пруда в Добриниште: «Сдавайся, Иван! Разве ты не понимаешь, что окружен?!» Но Иван не из тех, кто готов сразу поднять руки. В ответ на вражеский огонь раздались шесть метких выстрелов из пистолета, и пять полицейских замертво упали на землю. Но вот образ этого повстанца исчезает, и вместо него Антон уже видит Козарева-Балкана, а за ним появляются и другие образы героев минувшего. Вот они встали на колени и начали рыть землю, чтобы достать спрятанное их отцами оружие. Вот они уже добрались до тайника и, взяв в руки винтовки, целуют их. Вооружившись, эти люди отправляются в путь во главе с Балканом. Среди них Антон видит и себя. Ему кажется, будто у него в руках та самая винтовка, с которой прошли повстанцы через пламя восстания 1923 года. С нею в тяжелое лето 1941 года ходил по партизанским тропам в Пирине и сам Козарев-Балкан.

Громко стучавшие капли дождя разбудили Антона. Снаружи завывал ветер, ослепительно вспыхивали молнии, а в дупле было сухо и даже уютно. Партизан решил переночевать в этом укрытии, чтобы с рассветом двинуться в путь.

Когда Антон проснулся, было уже светло. Лес и поляны, окутанные слабой дымкой тумана, весело купались в лучах утреннего солнца...

Вернувшись в отряд, Антон подробно рассказал товарищам о встрече с жандармами, о застигшей в лесу буре и, конечно, о найденном кладе. Партизаны слушали его с изумлением.

Больше всех обрадовался принесенному кладу комиссар Димо.

— Это оружие, Антон, дороже всех сокровищ, — сказал он с гордостью. — К нему никто не должен прикасаться! Этот наган, гранаты и патроны мы сдадим в музей Революции. Такой музей непременно будет у нас, попомни мое слово!

Глава седьмая ЛЮБОВЬ

Антон знал этот город. И когда закрывал глаза, то отчетливо видел улицу с двумя большими каштанами, городской сад, в глубине которого стояла бозаджийница албанца Спиро, а за нею находилось здание околийского управления с замшелой черепичной крышей. Жизнь юноши в городе не отличалась особым разнообразием, укладываясь в ограниченные рамки: дом — гимназия, дом — библиотека, столовая для бедняков... И все же ему было о чем вспомнить.

Он неожиданно представил себе, как толкался перед Хуклеви-Ханом в каждый базарный день, ожидая, когда ему привезут из села торбу с хлебом, вспомнил своих одноклассников из седьмого «Б» и короткие подпольные встречи, полные напряжения и риска. Все пережитые события всплывали в памяти одно за другим, будто кадры кинопленки.

Антон хорошо помнил свой город и его жителей. Здесь он впервые испытал то волнующее чувство, которое, кто знает почему, люди называют любовью. Он помнил, какое сильное впечатление произвела на него позировавшая перед объективом фотоаппарата красивая молодая женщина с вуалью на лице... Потом ему понравилась девушка, с грустью смотревшая из окна двухэтажного дома на идущих с базара людей. Со временем лица этих женщин стерлись в памяти, но пережитое чувство сохранилось в душе. А это было главное.

И вот теперь снова, в который раз, он входил в этот город. Юноша волновался от ожидавшей его неизвестности, но в то же время испытывал чувство гордости, что именно его, а ни кого другого послали с группой за врачом для спасения раненого Тимошкина.

Антон шел следом за спокойно шагавшим бай Добри, которому предстояло дождаться доктора Янкова и отвести его на овчарню Шабана Грошарова. Там их встретит Яне с двумя мулами. В пути доктора должны были охранять Марин и Бойка. В последнее время они не разлучались, и, по всей вероятности, у них уже намечалась свадьба.

В отряде никто не знал номера квартиры доктора Янкова, но Антон хорошо помнил дом с зеленым деревянным забором и входную плетеную калитку, на которой висела белая овальная табличка с надписью: «Д‑р Янко Янков. Внутренние болезни. Часы приема: с 4 до 6, кроме воскресенья».

Юноша знал и самого доктора, носившего очки в тонкой оправе. Неизвестно почему, но Антон всегда представлял себе доктора в чесучовом костюме и с неизменным медицинским саквояжем. Доктор казался обычно медлительным и неуклюжим. Его крупное бледное лицо никогда не улыбалось, и жил он как-то изолированно от всего мира.

Бай Добри кашлянул, что означало: «Будь внимательнее, пересекаем дорогу». Лес кончился. Партизаны намеревались спуститься вниз днем, хотя это было опасно. Но сейчас следовало спешить. А наверху, в горах, члены штаба отряда вместе с представителями из штаба зоны расположились около приемника и слушали новости. Все были возбуждены от радости. Если бы Антон сейчас находился там, он тоже кричал бы «ура», узнав, что Красная Армия вошла в Добруджу и, видимо, уже достигла границы. Какая-то радиостанция сообщила на английском языке, что в Софии готовится фашистский переворот, а другая станция заявляла, будто партизанские силы уже направляются к столице.

Тимошкин с помутневшим взглядом лежал на четырех одеялах, бессильно опустив вдоль туловища свои землисто-восковые руки. Партизану требовалась срочная медицинская помощь. Доктор Янков обязательно сумеет облегчить его страдания, и Тимошкин впервые за долгое время забудется так необходимым ему сном...

Антону казалось, что бай Добри идет слишком медленно, хотя юноше и самому хотелось остановиться и перевести дух.

Добри и Антон двинулись обходным путем и пересекли речку подальше от моста, все еще охранявшегося ротой жандармов. Добри наконец остановился и стал проверять глубину речки, стараясь найти удобный брод, чтобы потом в этом месте перенести на спине врача, как это Добри сделал уже однажды.

— У доктора работа сложная, и я должен как-то помочь ему, — спокойно объяснял Добри.

Партизаны остановились возле низкого, обглоданного козами кустарника. До окраины города оставалось пройти метров сто, и теперь юноше предстояло идти туда одному.

— Антон, жизнь у человека только одна, и даром ее не отдавай!.. — хриплым, прокуренным голосом произнес Добри и сильно стиснул его руку. Обветренное лицо старшего товарища озарилось улыбкой и как-то сразу помолодело, а глаза его тепло посмотрели на юношу. — Доктор придет, я знаю его! Если за ним установлена слежка, будь осторожен. Ты хорошо знаешь, как действовать в этом случае. Доктора веди сюда...

— Смерть фашизму! — прошептал Антон, хотя ему почему-то показалось, будто он произнес эту фразу слишком громко. Рука машинально сжалась в кулак.

— Свобода народу! — ответил бай Добри.

В городе царила необычная тишина. Антон не раз приходил сюда днем и с интересом наблюдал за жизнью людей. Ему было приятно прислушиваться, как гулким эхом отдавались его шаги на узкой, вымощенной булыжником улице. Его радовали распустившиеся цветы и запыленная осина с серебристыми листьями. Слегка затененную акацией площадку перед парикмахерской уже подмели и побрызгали водой, и ставни в доме старого медника тоже были открыты. Под тенью двух кленов жужжала чесалка, над которой склонились женщины. Вокруг стояли ветхие низкие домишки. На окнах висели занавески из выбеленного холста. Стены подпирались бревнами, а дымовые трубы покосились. Чем же жил этот притихший в послеобеденный час городишко, который юноша созерцал с тревожно бьющимся сердцем? Нет, он не забыл ни про полицейских, ни про опасность. Внимательно приглядываясь к окружавшей обстановке, Антон с удивлением отмечал, что, пока он бродил в горах и ночевал на снегу, коченея от холода, она будто совсем и не изменилась. И в то же время это кажущееся спокойствие таило в себе смертельную опасность для него.

Неожиданно появился полицейский. Рука Антона машинально потянулась к пистолету в кармане, но полицейский, чем-то озабоченный и полностью погруженный в свои думы, прошел мимо и даже не взглянул в сторону партизана. Антон слышал, что полковник Стоянов в своем приказе заявил, будто Красная Армия не встретит в городе ни одного живого коммуниста и власть в городе останется прежней, пока, мол, будет жив он, Стоянов.

Юноша заметил пулемет на крыше тюрьмы, опоясанной мешками с песком. Пересекая главную улицу, он видел, как солдаты тащили два тяжелых орудия для стрельбы по шоссе, по которому с севера предполагалось наступление советских войск. Антон заметил и беспокойство на лицах двух офицеров, внезапно появившихся перед ним. Партизану пришлось посторониться, а когда они миновали его, Антон почувствовал, как на лбу выступил холодный пот.

Вот и бозаджийница. Вывеска была сорвана и валялась на земле. Неподалеку сидели какие-то военные. Немного подальше, в стороне от главной улицы, темнел старый турецкий постоялый двор. Теперь там размещалось полицейское управление.

На тротуаре возле зеленого забора, выцветшего от солнца и дождей, стоял полицейский мотоцикл, на котором привезли в город убитого Анешти. Доставил его лично сам околийский начальник Георгиев. Находившийся рядом с бозаджийницей патруль двинулся по своему маршруту. Антон уже видел три таких патруля. Было ясно, что с наступлением темноты начнет действовать комендантский час и охрана в городе усилится. Каждая потерянная минута может стоить жизни Тимошкину! Но как незаметно проникнуть в дом врача?

Антон спустился к реке и сел под тень чинары. Ноги гудели от усталости, очень хотелось есть, но в кармане были только две галеты, которые достались партизанам в качестве трофея во время боя около Дикчана. Одну он мог съесть сейчас, а другую — после. А может, ему удастся разжиться чем-нибудь у работающих неподалеку женщин?

Теплый сухой сентябрьский день угасал. Солнце уже спряталось за Пирином, но еще освещало розовыми лучами вершину горы Баба, откуда пришел Антон.

Неожиданно затрещал мотоцикл, послышался топот сапог. Юноша насторожился. «Надо спешить! — подумал он. — Если сейчас не предупредить доктора, Тимошкин умрет...»

Антон кратчайшим путем вдоль реки вышел на улицу и вскоре увидел белую овальную табличку на калитке. Где-то сзади него торопились люди. «Значит, комендантский час еще не наступил», — решил Антон и со спокойным видом продолжал шагать вперед. Наконец он подошел к дому врача и уже собрался было позвонить, но сзади вдруг раздался подозрительный топот. Не останавливаясь, Антон двинулся к перекрестку. И в тот момент, когда партизан намеревался завернуть за угол, он услышал:

— Ну-ка, остановить! Посмотрим, кто ты и что ты!..

Антон бросился бежать. Полицейские вдогонку ему выпустили несколько автоматных очередей, но пули не задели юношу, поскольку его прикрыли росшие вдоль улицы деревья. Вскоре он вбежал в один двор, затем в другой и, перескочив через какой-то каменный забор, присел перевести дух. На улице слышался топот сапог, раздавались полицейские свистки, а где-то в стороне пронзительно лаяла собака.

Антон не думал о себе. Его беспокоила судьба раненого Тимошкина. Доктор во что бы то ни стало должен прибыть в отряд! Что делать? Антон встал и посмотрел по сторонам. Он знал, что доктор Янков и сам мог бы выйти из города, но ему нужно сказать обо всем. Оглядевшись, Антон неожиданно понял, как можно было очень просто добраться до дома Янкова, но юноша забыл, что уложенный цементными плитами двор Радневых упирался в забор городского сада, а ведь оттуда можно было легко выйти к месту, где ждал бай Добри. Но сейчас не время было укорять себя, надо было действовать, Антон пошел дальше, стараясь не шевелить рукой, которую, очевидно, сильно ушиб, когда перелезал через каменный забор. Юноша двигался осторожно и внимательно, чтобы не привести за собой полицейских. Через некоторое время он подошел к какому-то забору и, выглянув через него на улицу, очень удивился тому, что так быстро и точно вышел к дому Янкова. В этот момент кто-то поднялся по скрипучим деревянным ступенькам, а потом вновь стало тихо.

Антон остановился перед закрытой двустворчатой дверью с узорной решеткой. Стекло в двери было матовое. Тяжелая медная ручка походила на лапу льва. Юноша позвонил. Внутри коридора зажегся зеленый свет. Двери бесшумно открылись. От удивления Антон широко раскрыл глаза: перед ним стояла девушка с тонкими, высоко поднятыми от испуга бровями. Одна прядь ее темных, косо подрезанных волос свисала надо лбом, другая — над маленьким розовым ушком.

Девушка будто окаменела. Освещенная лампой, она стояла между вешалкой, на которой висели зонтик и белая панама, и дверьми. Не шевелился и Антон. Он все еще держал в руке пистолет, совсем забыв спрятать его в карман. Красота девушки поразила и смутила юношу. Никогда в жизни Антон еще не видел такой прекрасной девушки.

В коридор вошла еще какая-то женщина. Всплеснув руками, она обратилась к Антону:

— Быстрее!.. Не туда, кабинет вон там!.. А ты посмотри, нет ли кого на улице!..

Антон присел на покрытую белой простыней жесткую кушетку. Взглянув в окно, он увидел, как по небу весело плыло облако, похожее на персик. На какой-то миг оно остановилось над Хамам-баиром, а затем понеслось к скалам Темного озера, где от двух водопадов поднимался пар.

Антон протянул записку Янкову. Тот сразу узнал почерк командира отряда Страхила и, быстро пробежав ее глазами, на миг задумался.

— Доктор, вам надо идти к саду Стойчева... Там будет ждать вас бай Добри, вы знаете его... Пароль: «Мура».

Янков машинально повторил пароль и со спокойным, деловым видом посмотрел на лежавшие в белом стеклянном шкафу медицинские инструменты, а затем не спеша стал укладывать их вместе с лекарствами и бинтами в саквояж.

— Доктор, он ранен в грудь, в левую сторону... Поторопитесь, пожалуйста.

Антон не заметил на лице доктора ни малейшего колебания, хотя тот в душе спрашивал себя: «Хорошо, раненого, может, еще и удастся спасти. А что будет со мной?» Юноша не уловил и страха на лице этого человека, опасавшегося за судьбу своей семьи, которая укрыла у себя партизана. А понимал ли доктор, что и Антон рисковал жизнью? Долгие годы Янков ни во что не вмешивался, наблюдая со стороны за кровопролитными классовыми столкновениями. Постигнет ли он в решительный час смысл истинной борьбы? Но если бы он отказался помочь раненому, то уничтожил бы в себе и врача, и человека. А как быть с этим парнем? Янков опасался, что полицейские могут найти партизана в его доме, и в то же время не хотел подводить командира партизанского отряда. Как же поступить?..

— Доктор, у меня есть еще одно задание. Как только приду в себя, я не останусь здесь! Не беспокойтесь! Однако вы спешите! Двоим идти нельзя!..

У юноши не было другого задания. Он наконец просто угадал, что значило выражение лица доктора Янкова, почему на лбу у него выступила испарина, почему очки его запотели...

— Бай Добри ждет, идите, доктор! Я пойду вслед за вами!..

Антон стал подниматься, но Янков остановил его:

— Подожди! Возьми это для подкрепления. — И он протянул ему какие-то таблетки. — Полежи на кушетке и не очень-то спеши уходить!

Янков вышел через черный ход на соседний двор, и Антон долго наблюдал в окно, как доктор, достиг моста и перешел на противоположный берег реки. Кругом было тихо. Юноша постепенно успокоился.

— А вы что же не приляжете? — спросила девушка.

Антон удивился, как естественно и просто она обратилась к нему. Теперь, в светлом кабинете доктора, он мог лучше разглядеть эту девушку, чьи прекрасные добрые глаза, казалось, в любую минуту готовы были опечалиться, если бы ему стало плохо. В ее улыбке, в ее глазах светилось все то, о чем он мечтал даже втайне от себя.

На улице раздались полицейские свистки, послышался топот сапог, захлопали открывавшиеся двери... Антон и девушка, прильнув к окну, молча смотрели на улицу. Глядя на все это, Антон подумал о бессилии и трусости полиции и ее карательных отрядов, о том, что Бойко и Пеца с автоматами в руках обращали в бегство большие группы полицейских...

— Вы курите? — неожиданно спросила девушка и, не ожидая ответа, вскочила со стула и побежала в соседнюю комнату. — Извините, не догадалась! Вот эти курит отец... — предложила она, вернувшись.

Антон не осмелился отказаться и впервые в жизни закурил, с видом заядлого курильщика втягивая в себя крепкий табачный дым. После нескольких затяжек он почувствовал, что у него закружилась голова... «Интересно, не знал, что курить так приятно», — подумал он, и в следующий миг разум его затуманился.

Юноше вдруг показалось, что в дом неожиданно вошли полицейские и стали искать его. Затем совсем близко от себя он увидел изящный женский профиль: маленький подбородок с ямочкой, тонкие, просвечивавшиеся ноздри аккуратного носика и необычную, изогнутую верхнюю губу, которая придавала лицу выражение удивления и кротости. О чем думает эта девушка? Она молча посмотрела и рукой прикоснулась к его щеке. Может, о героях, красоте и доверии?.. Глаза девушки стали суровыми... Антон встрепенулся. Этот взгляд заставил его вспомнить о близкой опасности, и в следующий миг ему уже почудилось, будто полицейские пришли арестовать дочь врача.

— Нет!.. — испуганно вскрикнул Антон.

Девушка с тревогой посмотрела на юношу, нежно дотронулась рукой до его лба и тихо сказала: — Успокойтесь! У вас сильный жар!..

Антон закрыл глаза и уснул. Однако вскоре его разбудила та женщина, которая указала ему кабинет врача. В соседнем доме полиция производила обыск. Бедная женщина металась, не зная, что делать. Она очень боялась оставить в доме этого юного партизана, но и отпустить его в таком состояний не могла.

На улице раздался женский плач. Антон понял, что дальше находиться здесь нельзя: он может навлечь несчастье на девушку, которая так понравилась ему. При мысли о матери сердце его мучительно сжалось, но внезапно вспыхнувшее чувство заслонило собой все, подчинило себе волю и разум. Что же произошло? Естественна ли эта любовь? Ну а если бы ее не было?..

— Я ухожу! — сказал Антон.

Женщина в испуге закрыла лицо руками, но промолчала.

— Я еще приду! — мягко произнес он: — Непременно приду!

Как только юноша вышел из дома, девушка подбежала к окну и замерла. Шаги его вскоре затихли, и она лишь слышала, как гулко стучало сердце у нее в груди. А когда фигура Антона промелькнула где-то у реки, она внезапно поняла, что он ушел только ради того, чтобы у них в доме было все спокойно. Но скоро все будет по-другому, и он вновь вернется, и вернется навсегда.

— Стой! — закричал стоявший у моста полицейский, и в следующий миг очередь из автомата разрезала темноту.

Услышав выстрелы, крики и топот бегущих жандармов, девушка поняла, что случилось самое худшее...

Пули настигли Антона, когда он входил в реку. Он успел сделать всего лишь три шага, как острая, обжигающая боль внезапно пронзила его. Огромное небо, казалось, упало на него, во всем теле появилась странная слабость, но мозг еще работал, и юноша мысленно перенесся к дому врача.

Девушка стояла возле него и улыбалась, а он не решался сказать ей, почему боится остаться. Нельзя было даже представить себе, что могло ожидать ее в полиции! Кто-то уже приближался к нему. Надо бежать, ведь сил еще осталось на несколько шагов...

Ему почудилось, будто берег сам устремился к нему. Слух и зрение юноши обострились, как никогда. Он отчетливо слышал все: и тяжелое дыхание бегущих людей, и шелест травы, и всплески воды под ногами преследователей.

«Когда все пройдет...» — хотелось ему сказать ей, но он так и не смог...

На его глаза упала тень. «Когда все пройдет и будет спокойно...»

— Мертв, господин поручик! — неожиданно услышал над собой Антон. Этот голос донесся до него словно издалека и тут же исчез, а вместе с ним исчезли уже неясные очертания нежного девичьего лица.

«Будет...» — снова промелькнуло в сознании Антона, и вокруг стало тихо-тихо. Все, что окружало его, куда-то удалилось, растаяло, и осталось лишь улыбающееся лицо девушки.

— Убит, господин начальник! — прозвучал другой голос.

Юноша отмахнулся от этого голоса, как от паутины. Ему очень хотелось в последний раз мысленно увидеть, что же будет потом...

Но губы его больше не пошевелились.

Окна в доме врача не светились. Постепенно свет погас и в других домах. Наступила тьма. И весь город, с его улицей, на которой росли два каштана, с его чинарами около моста и бозаджийницы, притих, чтобы утром пробудиться вновь.

Пройдут годы, и о них Антону ничего не будет известно. Но к реке часто спускается девушка и долго стоит на берегу, слушая, как шумит вода, а вечером, когда гаснет свет в окнах, она бросает грустный взгляд на горы и уходит домой, спокойная за день завтрашний.