Бездушный

Глава 26

Роберт

Ее проблемы я решил. Только девочка об этом не знает. Хотел сказать, но…

Мария где-то права. Я вынуждаю ее быть обязанной. Что-то подсказывает, что после сцены в моем кабинете Маша способна уйти, если исключить внешнюю опасность. А я не хочу, чтобы она уходила. Постоянно обманываю себя мыслью, что всё ради Артема. Но это ложь. Мне эгоистично не хочется терять ее из виду. Сам до конца присвоить не могу и отпустить тоже.

С появлением Марии наш дом стал похож на дом, а не на склеп и место моей скорби. Что с этим делать, я не знаю. Глупо, тупо, не по-мужски, бессильно. Но мне всё равно. Я такой же потерянный, как и Мария. Она не принимает мой формат, я – ее.

А компромиссов здесь не может быть.

И вот она рыдает в своей спальне в подушки, а я пью коньяк в кабинете, закусывая тортом, и смотрю в камеру. Темно, свет она не зажигала, я вижу всего лишь очертания, но слышу, что плачет.

И нет, мне не всё равно. Мне, сука, очень жаль, что я не могу дать ей то, чего девочка хочет. Она слишком романтична и ванильна, а я таким уже никогда не буду. Она молода, и у нее всё впереди, а у меня позади. Она ураган, энергия, солнце. Я… я даже не понимаю, кто я.

Натыкаюсь глазами на коробку с часами, и хочется расхерачить их о стену. Я не знал, что у нее день рождения. Нет, данные Марии я изучал, но даты не запоминал. Незачем… Узнал случайно, наблюдая в камеры. И мне захотелось поднять девочке настроение. Она в четырех стенах, Артем болеет, и поздравить Машу некому.

Не знаю, как меня занесло в ювелирный. Кольца, серьги, цепочки – всё не то, неуместно в нашем случае. Часы мне показались подходящим подарком. Изящные, нежные, на ее утонченную руку.

Лучше бы не дарил. Лучше бы вообще не лез к ней с этим поздравлением. Большей чуши про плату за секс я не слышал.

Какая, на хрен, плата и обязанности?

Секс у нас уже был, причем бесплатно.

Бред.

Порадовал девочку, вон до сих пор рыдает, под впечатлением от моей щедрости.

Привязалась к документам.

Ну извини, я не романтик ни разу. Глупо дарить такие подарки без документов. Мало ли, что может случиться в жизни, а это не просто украшение, а вложение.

Я определенно стал циничным и бездушным.

Знаю я, чего она хотела. Но увы… Чего нет, того нет.

Наливаю себе еще коньяка, кручу бокал, а потом оставляю его.

Достаточно, у меня ребенок болеет.

Выхожу из кабинета, прохожу в ванную, умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало – постарел, раньше выглядел более живым и свежим. Похудел, зачерствел, заматерел и совсем разучился общаться с женщинами.

Вытираю лицо, иду в гостиную. На часах уже глубокая ночь. Артём спит на диване, кот – у него в ногах. Рыжая скотина замечает меня и прибирается ближе к сыну. Выгоняю кота в кресло, аккуратно трогаю лоб Артема. Температуры нет, крепко спит. Глубоко вдыхаю – пахнет Еленой.

Нет, я понимаю, что он не может пахнуть матерью, но в моих деформированных мозгах запах ребенка ассоциируется с запахом жены. Он даже спит, как мать, раскинув руки, приоткрыв губы.

Глубоко втягиваю воздух, сажусь на ковёр, облокачиваюсь спиной на диван, прикрывая глаза.

Устал.

Смертельно.

Устал от самого себя и от своей деформированной жизни.

Сам не замечаю, как засыпаю на полу, в полусидячем положении, рядом с сыном.

По факту он самый родной мне человек, и я ему тоже.

Как, сука, я допустил, чтобы так всё вышло...

***

— Какова цель вашего визита, Роберт? — спрашивает у меня женщина-психолог.

Да, докатился до мозгоправа.

Никогда не думал, что здесь окажусь. В общем, отрицал всю эту психологическую лабуду, считая, что никто, кроме меня, не имеет право давать оценки моему поведению и копаться в моем нутре.

В больнице, за месяц до смерти, Лену посещал психолог. Они разговаривали часами, пытаясь подключить и меня. Чтобы, мать их, подготовить к ее уходу. Мне же хотелось убить всех, кто мог допустить мысль, что моей жены не станет. Я не участвовал в этих беседах. Лена понимала и не настаивала. Но это помогло ей принять смерть и относиться к уходу легко. И ее мне тоже хотелось придушить за такие мысли.

И вот я здесь. В кабинете с бежевыми стенами, мягкими креслами и картинами. Напротив меня, в кресле, через стеклянный журнальный стол, сидит Маргарита Юрьевна, психолог высшей категории. Мне надо с ней пообщаться, потому что я устал... Жизнь вокруг меня продолжается, и я обязан в ней участвовать не только физически.

— Цель... — задумываюсь, покручивая в пальцах зажигалку. — Хочу не отравлять своим цинизмом и чёрствостью жизнь окружающим. У меня есть сын, но я не могу дать ему то, в чем он нуждается. Я только недавно перестал в общем отторгать его существование. — Женщина внимательно на меня смотрит. — Знаю, звучит ужасно, — выдыхаю я.

— Вы не одиноки, мужчинам сложнее принять ребёнка. Изначально у них нет связи с детьми, как у матерей.

— Нет, дело не в этом... Когда он родился, я его принимал и отдавал много себя. Отторжение наступило после смерти супруги, ибо роды спровоцировали ее болезнь.

Женщина что-то записывает у себя в блокноте, а я перевожу взгляд на стену.

Что, бл*дь, я здесь делаю?

Мне сложно адекватно объяснить природу моего отторжения ребенка, любви, жизни.

— Понимаю, это нормально. Ребёнок послужил триггером. Людям свойственно находить виновных в своих потерях, так легче их пережить. Но, как я понимаю, ваше отрицание затянулось?

— Да. Очень сильно затянулось. Я даю ему всё, но в материальном плане, мне небезразлично его будущее, его здоровье и прочее, но... Но мне дико сложно переломить себя и просто поиграть с ним, обнять, поговорить, — прикрываю глаза. — С этим можно что-то сделать?

— Цель вашего визита – наладить контакт с ребёнком и принять его?

— Не только. Я полностью отрицаю жизнь во всех ее проявлениях. Чувствую себя мёртвым, словно лёг в могилу к жене.

— Подробнее? Чего вы хотите? Чтобы я сказала вам, что жизнь продолжается? — улыбается женщина.

— Я думал, что вы более квалифицированы и не станете говорить шаблонные фразы, — тоже ухмыляюсь.

— Шутите. Уже не всё так плохо. Не вижу, что вы в плачевном состоянии. Довольно хорошо выглядите.

— Такая методика, да? Комплименты?

— Нет, я хочу понять, чего вы именно ждете от наших бесед? Про сына я поняла. Мы это проработаем. Есть очень хорошие методики, которые дадут вам понять, насколько дорог вам сын и что он в вас нуждается. Но вы хотите не только этого?

— Да. Есть женщина... — Маргарита Юрьевна кивает. — В общем, хочу полноценно жить.

— Что вам мешает? У вас всё для этого есть. Вы молоды, здоровы, состоятельны.

— Что мешает? — стучу пальцами по вискам, намекая, что мне мешают мои деформированные мозги.

— Это понятно, всем нам мешают наши страхи: кому-то – больше, кому-то – меньше. Вы боитесь снова потерять? Настолько, что поставили блок на личное и душевное пространство?

— Вот. Начинаю понимать, за что вы берете такие деньги, не липовые ваши дипломы.

Тишина. Молчим. Женщина что-то чертит в блокноте, какие-то произвольные линии, словно забыла обо мне.

Напротив меня, на стене, висит картина. Нет, это просто абсолютно чистое белое полотно, на котором ничего не изображено, и я зависаю на нем.

— Это вы, — вдруг произносит Маргарита Юрьевна.

— Не понял? — перевожу на нее взгляд.

— Это полотно отражает вас, — поясняет она.

— Вряд ли, я давно не так чист.

— Что вы видите на полотне?

— Ничего.

— То есть там пустота?

— Можно и так сказать. Но тоже ошибаетесь. Я не пуст. Я бы не пришел сюда, если бы ощущал пустоту. Я полон до краев. Только полон дерьмом.

— Может, ваша проблема в том, что вы не хотите выливать свое «дерьмо», как вы выразились, на близких, поэтому держите дистанцию…

Закрываю глаза. Может… Определенно, да.

А на кого мне вылить это дерьмо?

На сына?

Или на Марию, которая вообще не имеет никакого отношения к моему прошлому?

— Переспите с этой мыслью. Встретимся завтра в это же время.

***

— Как прошли ваши сутки, Роберт? — интересуется женщина, когда я сажусь в кресло напротив нее.

Она довольно приятная. Мягкая. Ей примерно лет шестьдесят, но выглядит хорошо. Не молодится, что смотрелось бы нелепо, но и не старит себя. Ухоженная, аккуратная, стильная. С ней легко беседовать, ибо воспринимаешь ее как мать... Нет, броня во мне крепка, но, раз я добровольно здесь, то попытаюсь открыться.

— Я работал... — снова перевожу взгляд на белое полотно на стене. Как ни странно, оно успокаивает.

— Целые сутки работали?

— Что вы хотите услышать? Как я принял душ или что ел на завтрак?

— Если хотите, можете рассказать о завтраке, — улыбается женщина.

— А знаете, хочу. Сегодня Мария не предложила мне завтрак, как обычно это делает. И в общем проигнорировала меня. И знаете что? Я несколько раз отвергал ее завтраки и просил не заботиться обо мне. А сегодня задело, — растягиваю циничную улыбку.

— А Мария – это… — женщина поправляет очки.

— Мария – это няня Артема.

— Просто няня?

— Хотел бы, чтобы была просто, но не просто… Сложно, я бы сказал.

— Ясно. И почему же вас задел ее протест?

— Хотел бы я знать... — развожу руками.

— Роберт, вы взрослый мужчина, можете лгать мне и окружающим. Но зачем обманываете себя? Вы знаете ответ. Почему же по-мужски его не примете?

— Хотите зацепить меня за мужское? — усмехаюсь.

— Хочу, чтобы вы начали говорить себе правду. Итак, вас задело... — вопросительно на меня смотрит.

— Да, я привык к ее заботе и завтракам. Да, я отталкивал ее, и, когда она отдалилась, меня задело.

— Не находите это эгоистичным? Вы такой весь мертвый, и все должны принимать ваш внутренний мир.

— Нахожу, вы правы. И что же с этим делать?

— Всё просто, Роберт. Вам стоит говорить правду не только себе, но и окружающим. Скажите Марии, что вы хотите этот завтрак от нее. Что вам это важно. И всё станет проще.

— Я подумаю над этим.

— Подумайте.

Снова обращаю взгляд на белое полотно.

— Что-то в этом есть, — указываю глазами на белую картину.

— Нет, пока в этом нет ничего стоящего, Роберт. А расскажете мне что-нибудь про вашу ушедшую супругу?

— Что именно?

— Что хотите. Всё, что сейчас пришло в голову.

Задумываюсь.

— Елена была уже в бессознательном состоянии. Почти в коме, никого не узнавала и не разговаривала. И вдруг ей стало резко лучше. Она сама поела, улыбалась, много разговаривала со мной и с сыном, просила его привезти. Намекала мне, что хочет видеть у себя в палате много белых лилий. Это наши цветы. И у меня появилась надежда, что это ремиссия. Что у нас есть шанс. Но через сутки она впала в кому, а еще через двое умерла... — выдыхаю, морщась, оттого что грудь сжимает в болезненном спазме. — Я усыпал этими чертовыми лилиями ее могилу. Даже не знаю, сколько их заказал. Даже не сотни цветов. Тысячи... — выдыхаю.

Пауза. Женщина молча встает, берет свою чашку кофе и неожиданно плескает остатками напитка на белое полотно, оставляя коричневые разводы и брызги. И как ни в чем не бывало садится в свое кресло. Спокойная.

Рассматриваю уже небелое полотно.

— Почему вы мне рассказали о вашей супруге именно этот эпизод? Вы же могли рассказать всё что угодно. Первую встречу, может, когда вы в нее влюбились, день свадьбы, о ее привычках и недостатках. Но вы рассказали именно мрачные факты. Почему вы не помните о ней хорошее или моменты, когда были с ней счастливы?

— В этом-то и проблема...

Не отрываю взгляда от картины, которую только что сам нарисовал на этом чистом полотне.

— Да, Роберт. Вот так выглядит ваша душа. Неприятно, да?

Киваю.

— Гораздо приятнее, когда она белая и ее можно заполнить более яркими красками. Подумайте над этим. До завтра.

***

— Вы снова хотите спросить меня, как прошли сутки?

— Рада, что мы начали друг друга понимать, — улыбается женщина.

— Почти весь вчерашний вечер я провел с сыном.

— И что же вы делали?

— Артем немного приболел. Я купил ему конструктор для сборки корабля. Он увлекается такими штуками. И мы весь вечер его собирали. Молча собирали. Сначала он был замкнут и делал это вынужденно и напряжённо, как, впрочем, и я. Но как только меня отпустило и внутри что-то порвалось, оттого что мой родной сын, моя кровь, испытывает дискомфорт в моем присутствии, я расслабился, и Артем тоже расслабился. Мы увлеклись настолько, что в один момент он сказал мне: «Не так. Это надо сюда»; отобрал у меня деталь и поставил ее, как посчитал нужным. И это поразило меня до глубины души. До скручивающей боли в кишках. Я почти задохнулся.

— И что же вас так поразило?

— Мой сын долгое время не говорил. Молчал. Психологическая травма после смерти матери. Не то чтобы у него есть отклонение. Дефектов у него нет. Просто молчал.

— А может, он молчал, потому что ему было не о чем с вами говорить? Ему было нечего вам сказать. Я бы тоже не хотела говорить с человеком, который меня отвергает. Вчера вы уделили ему время. Отпустили себя, и он выдал вам правильную реакцию.

— Да, вынужден признать. Вы правы, — выдыхаю. Устало прикрываю глаза, потирая лицо.

— Видите, Роберт, всё просто. Если вы хотите, чтобы вас слушали, слышали и принимали, нужно сломать себя и открыться самому. Попробуйте уделить время близким, с которыми хотите провести жизнь. Больно – терпите, через «не могу и не хочу»... И ваша жизнь станет проще. А вот это уже грязное полотно заполнится другими цветами. Настолько яркими, что черных клякс не будет видно. Нет, чуда не случится, черные пятна, к сожалению, не сотрутся. Но яркие краски их перекроют.