Боги и люди (1943-1944)

Д'Астье Эммануэль

Боги и люди. 1943-1944

Перевод с французского Г. Велле

{1} Так обозначены ссылки на примечания. Примечания после текста.

Из предисловия: Главное место в этой книге отводится воспоминаниям д'Астье, который был в то время комиссаром внутренних дел Французского комитета национального освобождения, о встречах с Черчиллем и де Голлем, "богами" того бурного времени.

С о д е р ж а н и е

Предисловие

I. Алжир, ноябрь - декабрь 1943 года. За пределами Франции

II. Алжир, 1944 год. Прошлое и настоящее.

III. Марракеш, 14 января 1944 года. Черчилль

IV. Лондон, январь 1944 года. Столица

V. Лондон, 26 января 1944 года. Черчилль

VI. Лондон, январь 1944 года. Разведывательные службы

VII. Лондон, 27 января 1944 года. Военный кабинет

VIII. Лондон, февраль 1944 года. План помощи

IX. Алжир, февраль - март 1944 года. Странная война

X. Лондон, апрель 1944 года. Лицевая сторона и изнанка

XI. Алжир, апрель - май - июнь 1944 года. Лицевая сторона и изнанка

XII. Лондон, июль 1944 года. Черчилль, де Голль, Франция

XIII. Алжир - Марсель - Париж, август 1944 года. Нация восстала

XIV. Париж, 1952 год. Герой не нашего времени

Приложения

Примечания

Предисловие

Автор книги "Боги и люди" Эммануэль д'Астье де ля Вижери - французский общественный деятель, журналист и писатель, видный борец за мир, лауреат Международной Ленинской премии "За укрепление мира между народами" . В годы второй мировой войны и фашистской оккупации Франции д'Астье принимал активное участие в организации движения Сопротивления. Был членом Национального совета Сопротивления. Он основал и возглавил одну из организаций движения Сопротивления "Либерасьон". В 1943-1944 годах д'Астье входил в состав возглавляемого де Голлём Французского комитета национального освобождения и Временного правительства в качестве комиссара, а затем министра внутренних дел. С 1945 года он был депутатом Учредительного, а с 1946 по 1958 год - Национального собрания Франции.

Советские читатели уже знают роман Эммануэля д'Астье "Лету нет конца", изданный на русском языке в 1958 году, в котором автор дает широкую и яркую картину жизни Франции в послевоенный период.

В 1947 году д'Астье опубликовал свою книгу "Семь раз по семь дней", в которой освещены драматические события периода разгрома Франции и ее порабощения немецко-фашистскими оккупантами.

Книга "Боги и люди" хронологически продолжает "Семь раз по семь дней". В ней автор описывает известные ему события и деятельность различных групп Сопротивления в оккупированной Франции, а также обстановку в Северной Африке с ноября 1943 до конца 1944 года. Главное место в этой книге отводится воспоминаниям д'Астье, который был в то время комиссаром внутренних дел Французского комитета национального освобождения, о встречах с Черчиллем и де Голлем, "богами" того бурного времени.

Одновременно с начавшимся на французской земле широким народным движением Сопротивления, инициаторами которого были рабочие, руководимые коммунистами, в Лондоне сложился центр антигитлеровского движения французских буржуазных элементов, оказавшихся за пределами родины, во главе с генералом Шарлем де Голлём. Это движение, носившее название Свободная Франция, а с июля 1942 года Сражающаяся Франция, долго не было связано с борющимся народом. В то время, когда большая часть французской буржуазии предала Францию и сотрудничала с гитлеровцами, де Голль выступил представителем другой ее части, сделавшей ставку на победу англосаксов и рассчитывавшей при их помощи освободить Францию. Вместо развертывания народной борьбы против захватчиков де Голль и стоявшие за ним круги французской буржуазии предпочитали ждать разгрома Германии на других фронтах и последующего краха оккупационного режима во Франции, чтобы затем выступить в роли освободителей и сохранить в стране свое господство. Эта тактика ожидания ("аттантизм") обрекала патриотов на пассивность и бездействие. Она была порождена недоверием ее сторонников к народу, взявшему оружие в руки, и выражала их стремление освободить Францию без его участия.

Первое время возглавляемая де Голлем группа действовала только за границей, отрицательно относилась к Сопротивлению, начавшемуся на французской земле, и до конца 1941 года не имела с ним контакта. Лишь после того, как стало невозможно игнорировать и замалчивать дальше освободительную борьбу французского народа, де Голль вынужден был изменить отношение к ней. Эта переориентировка в значительной мере объяснялась еще и тем, что начавшееся во Франции Сопротивление развертывалось под влиянием коммунистов, в то время как деголлевское движение, не связанное с метрополией и с борющимся народом, рисковало остаться группой оторванных от родины эмигрантов. Кроме того, сложившаяся военно-политическая обстановка настоятельно требовала объединения всех французов. Внутри страны это вызывалось необходимостью координации и централизованного руководства всеми операциями различных групп Сопротивления, а за пределами Франции возникновением угрозы опасной сделки правящих кругов Англии и США с вишистами в Северной Африке с целью сохранения вишистского режима.

После ноября 1942 года при активном участии Французской коммунистической партии был сделан значительный сдвиг в объединении национальных сил во Франции и за ее пределами. В конце ноября 1942 года была достигнута договоренность о тесном сотрудничестве между коммунистической партией и силами Сражающейся Франции. Крупным событием, формально завершившим объединение всех сил движения Сопротивления во Франции, было создание 27 мая 1943 года Национального совета Сопротивления, в котором были представлены политические партии, профсоюзы и другие организации, участвующие в движении Сопротивления. 15 марта 1944 года Национальный совет Сопротивления утвердил программу движения Сопротивления, которая намечала путь освобождения Франции и предусматривала меры, осуществление которых позволило бы Франции после освобождения занять достойное место в мире и создать прогрессивный общественный строй.

Установление связи с Сопротивлением во Франции укрепило позиции возглавляемого де Голлем движения. Теперь он опирался на организации Сопротивления, и прежде всего на поддержку компартии - крупнейшей и самой влиятельной политической партии и связанных с ней массовых патриотических организаций. Благодаря этой поддержке возглавляемому де Голлем правительству в Лондоне, а затем в Алжире удалось получить признание в качестве представителя Франции.

Факты и материалы, приведенные в книге, убедительно показывают, что де Голль и стоявшие за ним круги французской буржуазии стремились возглавить борьбу французского народа против оккупантов не для усиления, а для ограничения ее размаха. Скрытое противодействие, естественно, порождало серьезные затруднения, но не могло остановить освободительную борьбу французских патриотов. Крупнейшими очагами партизанской борьбы стали Савойя, Верхняя Савойя, Коррез, Дордонь, Эн и другие департаменты.

В ходе этой усилившейся борьбы с вооруженным до зубов врагом остро встал вопрос о помощи патриотам. Проявляя чудеса мужества и самопожертвования, бойцы Сопротивления часто несли большие жертвы из-за того, что были плохо вооружены. Так, в Верхней Савойе в марте 1944 года на Глиерском плато трагически погибли в неравном бою пятьсот мужественных французских патриотов. То, что произошло у Глиера, позднее повторилось в Мон-Муше, у Веркора и в других местах. Обеспечение Сопротивления оружием уменьшило бы потери, намного ускорило освобождение Франции от гнета оккупантов и спасло тысячи французов от страданий и гибели.

Руководители компартии Франции, д'Астье и другие видные деятели Сопротивления неоднократно обращались к де Голлю и представителям союзников, требуя доставки оружия и оказания тактической помощи патриотам. По словам д'Астье, в ноябре - декабре 1943 года и в январе 1944 года помощь Сопротивлению была незначительной.

Желал помочь плохо вооруженным партизанам, тесно связанный с ними и глубоко переживавший драматизм их героической борьбы д'Астье оставляет подполье, приняв предложение войти в Комитет национального освобождения Франции в качестве комиссара внутренних дел, полагая, что здесь он будет более полезен героям Сопротивления.

В книге ярко показана обстановка, царившая в Алжире и в Лондоне, равнодушие к борьбе и страданиям французского народа со стороны Черчилля, де Голля и их помощников, с которыми сталкивался д'Астье. Он с горечью почувствовал, насколько отличалась алжирская атмосфера от атмосферы "бескорыстного братства", характерной для подполья, с которым он расстался. Узы, связывавшие Комитет с Францией, не отличались прочностью, он не был единодушен в стремлении помочь народу, восставшему против оккупантов. "Для де Голля и большинства членов Комитета, - пишет д'Астье, - важнее было представлять Францию, а не являться ее выражением и воплощением".

"Я решил посвятить себя делу, - пишет д'Астье, которое мне никто не поручал, - выторговать оружие для Сопротивления..." От Черчилля зависело выделение и доставка оружия во Францию, а распределение его - только от де Голля. И оба они упорно не хотели вооружать участников движения Сопротивления.

В книге показана неприглядная роль возглавляемого Кагуляром Пасси Центрального бюро разведки и действия (БСРА), которое относилось с недоверием к организациям Сопротивления, недооценивало и остерегалось его. Доставлявшееся во Францию в незначительном количестве оружие распределялось службами Пасси среди определенных группировок Сопротивления, в зависимости от политических симпатий, или накапливалось в тайных складах, которые часто попадали в руки оккупантов. Учитывая недовольство всех организаций Сопротивления действиями БСРА, д'Астье решительно выступил против его деятельности, добился его реорганизации и даже отстранения Пасси от руководства БСРА, но все эти меры не дали результатов.

С негодованием и сарказмом пишет д'Астье о происках правящих кругов США и Англии и деятельности их разведок во Франции. Английская разведка отказывалась считаться с массовым сопротивлением французов, стремясь использовать Францию в своих интересах и не допустить, чтобы вокруг де Голля или в самой Франции создались условия, благоприятные для национального объединения, а также поставить французские подпольные организации, политические группировки или отдельных лиц на службу британской разведке. "Еще большее пренебрежение к Франции и Сопротивлению, - пишет д'Астье, - проявляли американцы. Их разведывательные службы больше занимались установлением связей с деятелями Виши и интригами во французских колониях, нежели оказанием помощи подпольщикам. Американцы еще в большей степени, чем англичане, хотели навязать Франции, которая начала освобождаться, иностранное правительство под варварским названием AMГОТ".

Добиваясь у союзников оружия для Сопротивления, д'Астье, как комиссар внутренних дел Французского комитета, национального освобождения, решительно ставит перед высшими властями Англии и США многие важные и острые вопросы: он осуждает задержку французских войск на итальянском фронте и нежелание использовать их в операциях по освобождению Франции; выступает против заигрываний союзников с вишистами и дискриминации ФКНО, против их попытки навязать Франции оккупационный статут; резко осуждает бессмысленное разрушение французских городов и промышленных центров союзной авиацией, требует для Сопротивления тактической помощи, в частности авиацией.

Показывая закулисную деятельность Черчилля, де Голля и их помощников в годы войны и оккупации, д'Астье подчеркивает, что главная роль в освобождении родины принадлежит французскому народу. Он правдиво и с глубокой признательностью говорит о первостепенной роли компартии Франции в организации и руководстве освободительной борьбой французского народа, с негодованием осуждает тех, кто ныне пытается фальсифицировать историю движения Сопротивления, принизить роль народных масс в освобождении Франции, пытаясь приписать заслугу освобождения Франции лично де Голлю, и клевещет на Французскую коммунистическую партию, "все силы которой, - как пишет д'Астье, - были брошены на передний край подпольной борьбы".

Книга д'Астье "Боги и люди" не является исторической хроникой событий, происходивших тогда во Франции. Поэтому в ней нет полной картины гигантской освободительной битвы, развернувшейся на французской земле. Д'Астье показывает главным образом то, что происходило в высших сферах Алжира и Лондона. По как истинный патриот, тесно связанный с борющимся народом, д'Астье в той или иной степени касается и других жизненно важных вопросов движения Сопротивления, решительно отстаивает национальный суверенитет Франции и требования французского народа, содержащиеся в программе Национального совета Сопротивления. Приведенные в книге наблюдения и суждения автора, факты и официальные документы делают ее очень ценной для изучения истории движения Сопротивления и понимания многих явлений в общественной и политической жизни современной Франции. Книга не оставляет камня на камне от пропитанных злобным антикоммунизмом лживых домыслов французских реакционных историков и бывших вишистов, затопивших книжный рынок мутным потоком своих "воспоминаний" , имеющих целью оправдать проводящуюся ныне политику новой оккупации Франции западногерманскими наследниками Гитлера.

Но значение книги "Боги и люди" далеко не ограничивается большой познавательной ценностью. Она является художественно написанным произведением крупного мастера слова и видного общественно-политического деятеля. Как талантливый публицист и глубокий психолог, д'Астье дает яркую выразительную характеристику событий и исторических лиц. Он беспощаден в своей характеристике Черчилля, объятого необузданной жаждой власти и выказывающего полное пренебрежение к судьбам простых людей.

В конце книги выражается надежда, что у героев, не мыслящих существования человечества без войн, нет будущего в наше время. Успешному осуществлению благородной цели - борьбе за мир д'Астье и в наши дни отдает свою кипучую энергию и бесценный опыт активного деятеля движения Сопротивления.

Н. Цырульников

I. Алжир, ноябрь - декабрь 1943 года.

За пределами Франции

Снова я выбрался из Франции, в четвертый раз с той ночи 17 апреля 1942 года, когда меня тайком приняла на борт британская подводная лодка. На этой лодке я попал в переделку на широте Генуи и у Балеарских островов, а затем меня высадили в Гибралтаре... Я совершил семь удачных поездок туда и обратно на фелюгах и самолетах, напоминавших не то комаров, не то шершней. Неудачных поездок я не считал. Неудачи надо забывать: они выворачивают нас наизнанку, оставляют чувство неудовлетворенности, вселяют боязнь начать все сначала.

В Лондон я прибыл в конце октября. На этот раз, если память мне не изменяет, там находилась целая партия беженцев. Среди них был и Венсан Ориоль. Он отрастил бороду, исполнившись твердой решимости не претендовать на вторую молодость даже на посту Президента Республики.

Однако Лондон уже не был конечным пунктом моего путешествия: несколько месяцев тому назад не всеми признаваемое и лишенное единства правительство во главе с де Голлем и Жиро обосновалось в Алжире.

Из Лондона я вылетел в Престуик, оттуда в Марракеш, из Марракеша в Алжир. В пути, благодаря случайным встречам, я узнал кое-что о готовящихся больших переменах. Говорили, что в ближайшее время будет образована Консультативная ассамблея, которая должна придать алжирскому временному правительству более демократическую окраску. '

Не буду говорить здесь о моих первых шагах в Алжире. Я уже упоминал об этом в "Семь раз по семь дней". 3 ноября, после тяжелой ночи, проведенной в спорах с де Голлем, я согласился взять на себя руководство Комиссариатом внутренних дол. Под внутренними делами подразумевалось, конечно, подполье во Франции, ибо не могла же идти речь о трех алжирских департаментах, находившихся в ведении генерала Катру и Комиссариата по делам мусульман, не могла идти речь и о Корсике - единственном освобожденном департаменте.

Я поставил де Голлю ряд предварительных условий. Некоторые из них были соблюдены, другие в силу обстоятельств забыты или беззастенчиво нарушены генералом. Де Голль гораздо больше был занят тем, как под носом у американцев избавиться от Жиро, нежели определением политической линии правительства. В числе поставленных мной условий были следующие: стараться поручить управление освобожденной Францией людям, сражавшимся в рядах Сопротивления, а не алжирской клике, которая с плохо скрываемой алчностью ожидала теплых местечек; устраните из нового Комитета некоторых лиц с вишистским душком; привлечь коммунистов к участию в управлении, дабы Комитет стал наконец представлять движение Сопротивления.

Категорическим жестом де Голль отмел все возражения: "Только взяв в свои руки внутренние дела, вы сможете дать все это Сопротивлению".

Итак, мне оставалось лишь согласиться. В первые дни мне довелось наблюдать недолгое, но весьма беспорядочное волнение. Образование Консультативной ассамблеи, прибытие новых людей из Франции, небольшой государственный переворот 9 ноября, позволивший де Голлю устранить Жиро, реорганизация правительства, завершение сотни мелких столкновений из-за того или иного места, министерского портфеля или представительства в комиссиях заполнили первые недели моего пребывания в опереточной столице. Затем политическая жизнь и деятельность правительства замерли. Здесь, в Алжире, не ощущались ни Франция, ни мировая драма.

Если обратиться даже к полной хронологии, то окажется, что жизнь в Алжире за последние два месяца была весьма бедна событиями. Пресс-конференции, назначения послов, сессия Ассамблеи, арест бывших министров вишистского правительства Фландена и Пейрутона, а также генерал-губернатора французской Экваториальной Африки Буассона; речь генерала де Голля в Константине, пробудившая у мусульман Алжира столько неоправдавшихся надежд; его рождественское послание... и, наконец, единственная маленькая буря за опущенными шторами - события в Ливане. В Алжире я присутствовал впервые при одной из схваток турнира, который длился уже три года и в котором принимали участие два "ревнителя империализма" Черчилль и де Голль. Первый при посредстве генерала Спирса пытался наложить руку на Сирию и Ливан, "освободить" их, чтобы лучше закрепить британское господство над арабскими странами. Второй, завлеченный в западню, хотел силой подавить стремление к независимости этих двух государств.

В один ноябрьский день из сообщения агентства Рейтер алжирскому комитету стало известно, что действие ливанской конституции приостановлено, а глава ливанского правительства арестован. Нам ничего не было известно об инструкциях, данных де Голлем Жану Элле, нашему тамошнему представителю, предпринявшему столь необычные акции. В Комитете разразилась буря. Большинство членов Комитета выражало несогласие с политикой умолчаний, которую проводил де Голль, и с его методами. Выполнение порученной генералу Катру миссии умиротворения было затруднено британским ультиматумом. Иллюстрацией к спору между Англией и Францией могло служить то, что портреты де Голля жители Бейрута срывали со стен, тогда как портреты Черчилля оставались нетронутыми. Позже в Египте и других странах судьба отплатила Черчиллю.

Когда буря утихла, Комитет снова впал в летаргию. За окнами с задернутыми шторами он продолжал влачить жалкое существование, словно посаженный под стеклянный колпак, на земле, которая была ему чужой и для которой происходившие битвы были чужими, ибо узы, связывавшие ее с Францией, не отличались прочностью. К тому же для де Голля и большинства членов Комитета важнее было представлять Францию, а не являться ее выражением и воплощением.

Кучка французов - человек пятнадцать, - съехавшихся сюда из Марокко, Лондона, Америки, из Франции вишистской и Франции подпольной, не являла собой единства и не была проникнута единодушным стремлением включить Францию в борьбу и помочь народу, восставшему против оккупантов. От заседаний Комитета, на которых мы издаем законы, подчас не имеющие силы, пахнет пылью.

Мы не герои девяносто третьего года, и лозунг "Отечество в опасности!" никто из нас не ставит на повестку дня. Наш коллективный труд сводится к простейшим операциям. Серьезные проблемы решаются на вилле де Голля "Глицинии", где любезные и бесстрастные адъютанты и светский начальник канцелярии Палевски тщательно просеивают посетителей. Если только посетитель не отличается своенравием, как, например, Адриен Тиксье или Андре Филипп, генерал его исповедует. Таким образом, он избегает вмешательства Комитета, и лишь весьма приглушенное эхо генеральских бесед доносится до лицея Фромантэна, откуда улетели ласточки - дочери алжирских колонистов - и где заседает некое подобие правительства.

С конца декабря те из нас, кто пресытился административной рутиной и светскими обязанностями, живут лишь телеграммами из Франции, дающими представление о ходе подпольной борьбы. Всего два месяца назад я покинул Францию - кулисы разыгравшейся драмы, всего два месяца назад я послал из Франции последнюю телеграмму после многих отчаянных сигналов бедствия, которые так походили на получаемые мной теперь возмущенные послания плохо вооруженного, лишенного солидной поддержки Сопротивления. "Генералу де Голлю от Бернара{1}:Французское общественное мнение совершенно сбито с толку молчанием де Голля и Би-би-си и отсутствием поддержки борьбы с угоном населения. Зарождающаяся волна возмущения против англосаксов может захлестнуть Сражающуюся Францию, если руководители откажутся дать сигнал к всеобщей борьбе. Любое промедление в создании убежищ для уклоняющихся от принудительных работ, а также в оказании им помощи дезорганизует Сопротивление, подорвет авторитет Сражающейся Франции, сделает невозможной внутреннюю борьбу. В этом случае опустошенная страна не примет участия в войне, заклеймит своих вождей и союзников и повернет к коммунизму".

Я убедился, что помощь, которую, находясь в Алжире, мы можем оказать Сопротивлению, ничтожна. К тому же разведка (знаменитое БСРА{2}) относилась с недоверием к организациям Сопротивления и, главное, хотела уменьшить размах движения Сопротивления и сделать его послушным орудием в своих руках. Разведка относилась весьма подозрительно к движению, охватившему весь народ и принявшему форму всеобщего саботажа, систематических подрывных действий маки, - к движению, которое вело к национальному восстанию. БСРА ставило перед собой лишь ограниченные цели, не идущие дальше мелких операций специально подготовленных лиц. В ожидании высадки союзников разведчики основали во Франции склады с боеприпасами, снабжая ими некоторые группы Сопротивления, причем в зависимости от своих политических симпатий. И все же главным препятствием для вооружения сил Сопротивления являлось не это. Препятствие заключалось в нехватке самолетов, оружия, боеприпасов, радиотехники, которыми располагали лишь Англия и Америка.

Обращаясь к своим заметкам, я нахожу запись, послужившую основой той истории, которую я собираюсь рассказать. Запись эта гласит: "... Я решил посвятить себя делу, которое мне никто не поручал, - выторговать оружие для Сопротивления... Теперь мне совершенно ясно: этим делом не займутся ни дипломаты, очень мало в нем заинтересованные, ни военные, которые относятся к нему с недоверием. Все зависит от доброй воли и воображения только одного человека - Черчилля. Я хотел бы с ним встретиться; думается, я сумею его убедить".

Без Черчилля ничего нельзя было сделать. Английская разведка не желала считаться с массовым сопротивлением французов. Движение народных масс ее не интересовало. Уже давно все усилия английской разведки сводились к тому, чтобы сформировать специализированные, подчиняющиеся лишь ей одной подпольные группы, не подлежащие контролю сначала Лондонского, а затем и Алжирского комитетов, которые не вызывали у англичан доверия. Результатом бурных споров между де Голлем и Черчиллем большей частью являлось ограничение средств, предоставляемых английской разведкой в наше распоряжение. Таким образом, малая война между союзниками или их разведками боком выходила Сопротивлению.

Как и де Голль - но с империей за спиной, а не только с некоей символической печатью на челе - Черчилль, одинокий ревнитель британских военных усилий, подобен герою "Илиады". Встреча с обходительным и неприметным Эттли или с приветливым министром экономической войны лордом Селбурном, беседа с добросердечным послом Даффом Купером, мечтавшим, чтобы де Голль и Черчилль забыли на его груди о своих распрях, обращение к Клеманс Черчилль, которая каждое утро, проснувшись, просовывала записочки под дверь ванной, где мылся Уинстон, визит к Макмиллану, или секретарю Черчилля Мортону, или к генералу Гьюбинсу, распоряжавшемуся таинственным СОЭ{3}... Свидание со всеми этими людьми ничего не дало бы. Только авторитет Черчилля - его творческое воображение или гнев - мог опрокинуть препятствия, воздвигнутые полковниками, генералами, дипломатами и министрами или оставшиеся как результат их деятельности.

Но Черчилль был болен. Воспаление легких удерживало его в Каире. Ходили слухи, что он между жизнью и смертью и вряд ли снова возглавит руководство операциями.

Наступил январь. Дипломатические демарши французского правительства. не отличались настойчивостью. Нота, врученная Уилсону и Макмиллану представителям Америки и Англии при де Голле, - осталась без ответа. Безрезультатным оказалось и первое обсуждение вопроса в Консультативной ассамблее.

Обсуждение это, на которое я отчасти рассчитывал, оказалось удивительно тягостным. Я очень волновался. Ведь я еще не свыкся с положением министра и парламентария. Выступая в Ассамблее, я думал о товарищах, которые во Франции ожидали результатов, о союзных правительствах, которые, как мне казалось, относились к вопросу безразлично. Все это не могло не отразиться на моем выступлении: "Каково было положение во Франции в 1940 году? Всеобщее оцепенение, развалины и у власти гнусный старик, снедаемый честолюбием...

И все же во Франции, как и в Лондоне, шла своего рода битва за Францию. В этой битве мы не имели союзников. Она, естественно, велась в плане моральном, но кто тогда относился к нам благожелательно? Мы стучали то в одну дверь, то в другую, и все двери закрывались перед нами. Мы начали создавать подпольную печать, которая помогла Франции воспрянуть духом. Все вы принимали в этом участие и знаете, как это было трудно, вы знаете также, что в течение целого года никто не отзывался на наш призыв. Каков же итог?

Теперь, в 1943 году, во Франции существуют боевые соединения "франтиреров и партизан". Это ударные части, я выражаю им свое глубокое уважение. Есть местности, где сосредоточено более сорока тысяч готовых к действию людей. Все чаще саботируют рабочие, подготовляются забастовки. Созданы полувоенные формирования, в которые входит немалое число дивизий. Имеются подпольные газеты, и их читают миллионы французов.

Вы скажете, эти итоги блестящи. Увы, должен признаться, что в настоящее время во Франции вооружен, быть может, один боец из двадцати.

Итак, мы подошли к основному вопросу...

Вопрос этот может быть решен только правительством, но зависит - к сожалению - не только от французского правительства.

Война ведется на многих участках, и командующий каждого участка не сомневается в том, что именно он решает исход войны, маршал авиации считает, что выиграет войну бомбардировками Берлина; сановник из адмиралтейства полагает, что победу принесут бои на просторах Атлантики, и т. д. В результате специализированные британские части в настоящее время не могут добиться транспортных средств, необходимых для доставки оружия во Францию.

Итак, данный вопрос может быть разрешен только правительствами, поэтому я обращаюсь с этой высокой трибуны к союзным правительствам с просьбой заново его изучить. Ибо политика невмешательства чревата серьезными последствиями как для войны, так и для мира.

Должен добавить: полагая таким образом, и маршал авиации, и адмирал ошибаются. В самом деле, прося у них оружие, мы тем самым обеспечиваем экономию боеприпасов. Приведу лишь некоторые данные. В течение многих месяцев английская авиация подвергала бомбардировке поезда на французской земле. При этом командованию пришлось убедиться в незначительной эффективности действий авиации и одновременно в том, что французские патриоты с меньшими человеческими потерями и с большей экономией средств могут гораздо успешнее проделать эту работу. То же можно сказать и о промышленных объектах и о военных заводах Крезо. Подсчитайте, сколько потребовалось бы самолетов, чтобы добиться результата, которого достигнут несколько человек? Всего един - чтобы доставить этих людей и снаряжение к месту действия.

Я знаю, что, когда заходит речь о вооружении французского народа, некоторых политических деятелей - и не только за границей, но и во Франции - охватывает тревога. Они думают о революции.

Я хотел бы сказать этим политическим деятелям следующее. Речь идет не о том, чтобы устроить во Франции революцию. Речь идет о том, чтобы произвести во Франции обыкновенную чистку - и ни небо, ни Англия, ни Америка не помешают этой чистке. Оружием, отобранным у немцев, оружием, отобранным у итальянцев, или голыми руками, но чистка эта будет произведена еще до освобождения.

Ибо французы не станут жить с предателями.

И еще я хочу сказать союзникам: чем скорее произойдет эта чистка, тем скорее восстановится порядок".

Сойдя с трибуны, я встретил в кулуарах генерала де Голля. Он поздравил меня, а затем принялся распекать:

- Когда являешься членом правительства, нельзя обрушиваться с трибуны на союзные правительства. Вы говорили, как партизан.

II. Алжир, 1944 год.

Прошлое и настоящее

И в холод, и в жару Алжир всегда покрыт обильной испариной. 11 ноября заседание Комитета было более скучным, чем обычно: выработали две инструкции и четыре постановления. Обсуждалось финансовое положение в Новой Каледонии и работа организаций Красного Креста в освобожденных районах, потом говорили об анофелесе и о новом директоре службы по борьбе с саранчой... В конце заседания де Голль упомянул имя Черчилля. Премьер-министр был болен воспалением легких, и его уже наполовину похоронили. А он отбыл из Каира и находился на пути в Великобританию. По дороге Черчилль остановится в Марракеше, чтобы укрепить здоровье.

- Он очень слаб. Не думаю, чтобы он снова смог все взять в свои руки. А пока его "подремонтируют" в Марокко. Я выезжаю завтра и встречу его в Марракеше.

Итак, Черчилль, как боевой линкор, лишившийся огневой мощи, стал на ремонт в док, беспомощность этого грозного союзника могла вызвать чувство снисхождения. Не согласившись сначала с датой встречи, предложенной Черчиллем, и подчеркнув таким образом свою независимость, де Голль теперь готовился встретиться с ним. Однако ни давать Комитету объяснения по этому поводу, ни спрашивать его мнение де Голль не собирался. Он руководствовался лишь собственным вдохновением. Что до комиссаров - включая и комиссара иностранных дел, - то они лишь чиновники, которым надлежит проводить в жизнь его вдохновенные решения.

Мне тоже предстояло в ближайшее время отправиться в Лондон, откуда попасть во Францию можно было быстрее и где чрезвычайно таинственно плели свою паутину британская и французская разведки. Представлялся случай повидать Черчилля. Я мог ускорить отъезд и, не навязывая де Голлю своего присутствия, которое он, возможно, счел бы неуместным, оказаться в Марракеше одновременно с британским премьером. Я вылетел на следующий день.

Прежде мне не доводилось встречаться с Черчиллем. Правда, во время тайных поездок в Лондон я сталкивался с людьми, окружавшими его, и испытал на себе уклончивую любезность его секретаря, майора Мортона. Но тогда моя настойчивость не увенчалась успехом. Я знал лишь по портретам его легендарное лицо и слышал по радио его голос, когда, шепелявя и рыча, Черчилль честил "герра Гитлера и его банду разложившихся мерзавцев, обагренных кровью". Кроме того, я слышал, как о нем отзывался де Голль. До меня доходили отголоски их споров и примирений, их вспышек гнева, свидетельствовавших о различии темпераментов. Де Голль - флегматичный, гордый, презирающий людей; Черчилль - полнокровный, несдержанный, обладающий актерским талантом и юмором.

Во время моих кратких посещений Лондона в 1942 и 1943 годах де Голль, тогда "в единственном числе" представлявший Францию, в мрачных красках изобразил мне глав союзных государств. Шум споров между ними, казалось, заглушал звуки войны и заставлял забыть об опасности.

Весной и осенью 1942 года интерес к событиям на островах Сен-Пьер и Микелон, к инцидентам в Сирии и Марокко, к престижу и вопросам империи был гораздо больше, чем интерес к известиям о ходе войны. Я вспоминаю июньские ночи 1942 года, когда де Голль убеждал меня совершить кратковременную поездку в Вашингтон, чтобы выступить в защиту его позиций и чтобы там услышали голос Сопротивления. И когда я сказал, что надеюсь на мудрость Рузвельта, де Голль подтолкнул меня к двери со словами: "Помилуйте, Рузвельт лишь лжесвидетель..."

... Вспомнил я и июльские дни, а затем конец сентября, когда выведенный из терпения де Голль, видевший в Черчилле врага Франции, готовился покинуть Англию и найти убежище в Экваториальной Африке, а также порвать с коалицией и выйти из борьбы. Дело приняло вполне конкретный и романтический характер, уже подыскивали летчика, самолет и обдумывали, каким образом провести операцию.

Меморандум, привезенный мной из Вашингтона (где, надо сказать, я встретился с явным пренебрежением к Франции и Сопротивлению со стороны некоторых лиц из Госдепартамента и, в частности, со стороны Государственного секретаря, по имени Берле, у которого было лицо хорька), в известной мере удовлетворил де Голля. Но последовавшее назначение адмирала Старка и генерала Болта американскими представителями при Французском Национальном Комитете и даже дружественная встреча с Черчиллем, состоявшаяся 10 июня, не принесли ему успокоения.

Политика генерала Спирса, представителя Черчилля в Сирии и Ливане, казалось, имела своей целью разжигание ставшего анахроничным колониального соперничества и укрепление британского господства на Ближнем Востоке путем удаления нас из этих стран. Подобная политика досаждала де Голлю, как незаживающая рана. И досада эта носила тем более личный характер, что именно генерал Спирс увез де Голля в июне 1940 года на своем самолете в Лондон и тем самым предрешил его дальнейшую судьбу.

В спорах де Голля и Черчилля правда часто была на стороне первого. Несмотря на предательство и поражение, де Голль должен был заставить признать права Франции, защитить свои прерогативы и представлять державу, уже не существовавшую. Однако методы, которыми он при этом пользовался в силу его гордости, одиночества и пренебрежения к людям, оказывались каждый раз скомпрометированными. Для де Голля Франция была мифологической абстракцией. Он услышал впервые ее голос в июне 1940 года. Де Голль плохо знал свой народ, и проявления его воли пугали генерала, как пугало впоследствии Сопротивление и восстание. Не народ вдохновлял его, откровение снизошло к нему свыше. Он как отец обладал правом распоряжаться малолетними детьми. И без того напряженные отношения с союзниками, которые все подчиняли стратегии и которым было не до любезностей, омрачались склоками между французами, находившимися в Великобритании и Америке. Интриги эмигрантов, дрязги в различных службах... Увы! Даже люди проницательные, правильно оценивавшие де Голля, все ?ке ошибались, давая возобладать личной неприязни над необходимостью являть перед всем миром национальное согласие, что было единственной возможностью заставить союзников, да и весь мир прислушаться к голосу Франции.

Рядом с де Голлем Черчилль производил впечатление здорового, хитрого кота, возвеличенного еще неприкосновенной империей и британским народом, вверившим ему свою судьбу. Он по-своему любил Францию, анахроническую, дворянскую Францию, как любят утонченное кушанье, он прикидывался то взволнованным, то откровенным до грубости (всегда оставаясь в нужных для него границах) и легко проливал слезу. Пускаясь на свои коварные уловки, он никогда не терял из виду конечную цель: добиться, чтобы история Британской империи и его собственная стали неотделимыми одна от другой.

Но обо всем этом я имел сначала лишь смутное представление, и только возвращение во Францию в 1942 году, жизнь среди друзей, которые постоянно подвергались опасностям, простота товарищеских отношений в Сопротивлении помогли мне освободиться от тягостного чувства и оценить, отрешившись от всех теневых сторон, значение высокомерных слов одного и оздоровляющих вспышек гнева другого. А в 1944 году надо было, не обращая внимания на поединок двух властителей, сосредоточить все усилия на решении основной задачи: доставки оружия во Францию.

В ту ночь в Оране, куда я случайно попал, вылетев для встречи с де Голлем и Черчиллем, лежа в бараке, кишевшем блохами, я перебирал все это в уме.

III. Марракеш, 14 января 1944 года.

Черчилль

Марракеш был транзитным аэропортом трех континентов: Америки, Азии и Африки. С ним мог сравниться лишь Престуик, где дежурные офицеры появлялись в зале ожидания каждые полчаса и объявляли: "Пассажиры, следующие в южном направлении...", "Пассажиры, следующие в западном направлении..." Я приземлился в Марракеше тринадцатого вечером. Во дворце Бахия давался большой обед.

Попав в Марракеш или Марокко, вы внезапно оказывались в феодальной стране. Здесь ничто не напоминало о войне и о связанных с нею лишениях и.тяготах: жизнь била ключом, великие мира сего разыгрывали очередное представление. Единственной приметой времени были бесчисленные самолеты, которые то прилетали, то улетали, перевозя пассажиров, возвращавшихся с фронтов войны.

На обеде скучающий де Голль клонил свою длинную спину то к одному собеседнику, то к другому. Осторожные вопросы, которые задавали женщины в вечерних туалетах и мужчины в мундирах (чиновники французской гражданской администрации Марокко), создавали впечатление, будто листаешь учебное пособие по истории Крымской войны. Некоторая неловкость царила в тот вечер среди вечерних туалетов и парадных мундиров, которые предпочли бы видеть на месте де Голля генерала Жиро - более достойного генерала, с их точки зрения.

После обеда де Голль отвел меня в сторону. Он не хотел распространяться о своих переговорах с Черчиллем: "...Премьер очень утомлен, это уже закат... Да, да, он согласен что-нибудь предпринять. Но доверять им нельзя... Завтра утром мы сделаем смотр войскам, это доставит ему удовольствие..." Я вновь услышал разочарованный тон, которым де Голль говорил со мной всегда, когда речь заходила о Рузвельте, Черчилле, об англичанах и американцах.

Он ушел, размашисто шагая вдоль факелов, апельсиновых и лимонных деревьев.

* * *

Рано утром я отправился на смотр, которому надлежало увенчать медовый месяц Черчилля и де Голля. В 9 часов с маленького деревянного помоста у пыльной ленты дороги генерал и премьер-министр смотрели, как проходят войска.

Черчилль прибыл в открытой машине. Насупившись и втянув голову в плечи, он ринулся на помост, растолкав бурнусы и мундиры. Рукопожатие, которым обменялись оба великих мужа, напоминало рукопожатие Александра и Наполеона в Тильзите. Черчилль пренебрег стулом, который поставили для него на случай, если он почувствует недомогание. Я смотрю на обоих великих мужей. Де Голль, как всегда, выше своей судьбы. Его с важным видом оберегает Палевски. Массивный Черчилль напоминает пресс-папье. Хотя премьер-министр и не совсем оправился от болезни, он по-прежнему круглый и плотный, а де Голль - длинный и рыхлый. До конца смотра Клеманс и Мери Черчилль не спускали с премьера преданных глаз, иногда косясь на стул, на который они хотели бы его усадить.

На следующий день в 10 часов генерал улетел, а меня пригласили на виллу "Тэйлор" - резиденцию английского премьера. На террасе я увидел семью Даффа Купера, дружбой которого я очень дорожил (Дафф Купер, посол в Алжире, был миротворцем в спорах двух великих мужей), Макмиллана, кажется возвращавшегося, из Египта в Англию, Клеманс и Мери Черчилль. Диана Купер, несмотря на свою соломенную шляпу и вуалетку, словно сошла с портрета Россетти.

Зима стояла мягкая, как май в Иль-де-Франс. Адъютант провел меня через полутемный зал. Открылась дверь. Черчилль лежал в постели с сигарой во рту. Сиделка поднялась и вышла. Комната была маленькая, белая и голая, как больничная палата.

Смутившись, я запнулся на первых же английских словах. Мне хорошо запомнились все подробности встречи с премьер-министром и он сам - таким, каким я его тогда увидел: анфас бульдога, череп, покрытый редкими тонкими волосами, полные руки, живые глаза на неподвижном, помятом лице. Черчилль походил и на новорожденного и на старика. Он выбрасывал короткие фразы одновременно через нос и через рот. Могло показаться, что он перескакивает от одной мысли к другой, но на самом деле он хорошо знал, куда клонит.

Восстановить в памяти его мысли и слова нетрудно - достаточно пробежать длинные телеграфные отчеты о наших беседах, которые я тогда посылал. Черчилль удовлетворен переговорами с де Голлем; он восторженно отзывается о генерале и о миссии, которую тот взял на себя. Однако в телеграмме сказано: "Черчилль с горечью добавляет, что со времени занятия Сирии генерал постоянно выказывает острую неприязнь к иностранцам и агрессивную враждебность по отношению к нему, Черчиллю.

Д'Астье отвечает, что в Великобритании сделали все возможное, чтобы вызвать у генерала и французских руководителей чувство собственной неполноценности. Он напоминает о неудачах, которые потерпели англичане, опираясь на призрачные правительства Греции, Польши, Югославии, и добавляет, что к единственному правительству, сохранившему глубокие связи со своим народом, Черчилль проявил наименьшее расположение".

Черчилль не малодушен: он не спорит по пустякам и не боится признавать свои ошибки. Он занимательнее де Голля, который изрекает истины как некое откровение. Черчилль идет на уступки, лавирует и снова принимается за свое: "Эх, если бы в июне сорокового года мне удалось вывезти из Франции Манделя!.. Когда, наконец, де Голль перестанет быть таким несносным и оставит свои каверзы? Можно прийти к соглашению по всем вопросам, кроме этой нелепой "чистки"..."

Перескакивая от одной мысли к другой, лая с наигранной яростью, заставляющей обеспокоенную сиделку приоткрывать дверь, и потрясая потухшей сигарой, он развивает свои тезисы о "чистке".

Для него существуют лишь две категории французов: те, что хотят победы Германии, и те, что ее не хотят. Ему наплевать на то, что последние заняли выжидательную позицию, на то, что они ведут двойную игру и даже заигрывают с Германией. Они - орудие, которым он может воспользоваться, как пользуется нами, чтобы довести войну до победного конца. "Соображения морального порядка", а также последствия, которые скажутся на нации в результате такого двусмысленного поведения, выше его понимания. Наплевать ему и на то, что народ будет введен в заблуждение и обманут этими интригами, что он не сумеет избрать правильный путь. Ведь Черчилль не верит в то, что людям дано понять и осмыслить ход истории, которую, по его мнению, решают в крупной игре и хитросплетениях лишь сильные мира сего.

С некоторым удивлением выслушиваю я его заявление о том, что присоединение Северной Африки в 1940 году оказалось бы менее выгодным, чем в 1942. Одним махом он отпускает грехи тем, кто отказался от борьбы в колониях, потом расшаркивается перед теми, кто, по его словам, "заморозив Африку", сохранил ее съедобной до 1942 года. Должно быть, он наслушался высказываний крупных французских пораженцев ("немцы пройдут через Испанию, возьмут Гибралтар, Африка для них будет открыта"), потому что, удивляя меня отсутствием воображения, принимает их доводы, как закон. Внезапно он спохватился и поправился: "Но путь, избранный вами, - путь чести. Всегда правы те..."

За этим неопределенным высказыванием скрывается вполне определенная цель. Черчилль хочет, чтобы мы освободили недавно арестованных Пейрутона, Буассона и Фландена. Буассон, говорит он, оказал большие услуги американцам во время их высадки во Французской Западной Африке. Пейрутон оказал незначительные услуги англичанам в Тунисе, Фланден воспротивился посылке экспедиционного корпуса, отправлявшегося для подавления Свободной Франции в Африке. Действия Буассона, открывшего огонь по французам в Дакаре в 1940 году и помешавшего их попытке присоединить Дакар к Свободной Франции; действия Пейрутона, который, будучи министром внутренних дел, положил начало борьбе с Сопротивлением; действия Фландена, который в бытность министром иностранных дел в правительстве Петэна послал свою знаменитую телеграмму Гитлеру, - все это принесло вред одной лишь Франции. Черчилль дает понять, что в его правительстве есть люди, причинившие Франции гораздо больше неприятностей. Однако ему виднее, вред или пользу нанесли они тем самым его стране, Англии. "Д'Астье настаивает на том, что вопрос о чистке чреват опасными последствиями: между Сопротивлением в самой Франции и его представителями за рубежом может произойти разрыв, если последние проявят слабость. Черчилль отвечает, что мы в полном праве провести чистку, если она не коснется видных деятелей, в отношении которых были приняты известные обязательства".

Когда я замечаю, что подобное вмешательство в наши внутренние дела создает опасный прецедент, и когда мы упоминаем о Петэне, Вейгане, Дериене, Черчилль восклицает: "Делайте с ними, что хотите... можете их расстрелять... Но если вы осудите Буассона, Фландена и Пейрутона, Рузвельт порвет отношения с Комитетом и я последую его примеру".

После этой яростной вспышки я получаю наконец возможность заговорить о помощи Сопротивлению во Франции. Черчилль успокаивается:

- Если речь идет о том, чтобы драться, то по этому вопросу мы договоримся скорее, чем о чистке. Заседание Ассамблеи - яркий тому пример. Вы совершенно справедливо нападали на нас, поднимая вопрос о доставке оружия во Францию. Это военный вопрос, и вам окажут необходимую помощь.

- Уже полтора года нас кормят обещаниями. Однако маршал воздушных сил Гаррис не предоставляет нам ни летчиков, ни самолетов, чтобы сбросить оружие на парашютах.

- Гаррис поступит так, как я ему скажу. Приходите ко мне, когда будете в Лондоне...

Уже больше двух часов продолжается эта беседа. За дверью выказывают нетерпение. А Черчилль непринужденно говорит: "Скажите де Голлю, что мне надоели его булавочные уколы. Я просил прислать сюда де Латтра де Тассиньи, а он запретил де Латтру являться ко мне". Я отвечаю, что со времени инцидента с Жиро де Голль не без основания остерегается союзников и того, как они используют некоторых генералов.

- Жиро - порядочный человек, и не я это выдумал. Это сказал генерал Жорж, с которым я в большой дружбе. Я хотел бы, чтобы он состоял при мне.

Черчилль объясняет мне, почему он любит Жоржа и ненавидит Вейгана. В июне 1940 года Вейган настаивал на том, чтобы Черчилль оказал поддержку французам, выделив двадцать пять эскадрилий истребителей. "Если б я дал ему самолеты, я бы, наверно, проиграл битву за Лондон и войну. Между тем Вейган уже тогда задумал начать переговоры о перемирии. Генерал Жорж открыл мне правду и посоветовал не давать ему истребителей. Я никогда этого не забуду..."

Дверь на этот раз распахивается, и входит пилот премьер-министра. Черчилль бросает сигару и привстает, опираясь на свои короткие руки. Он в голубой пижаме. Пора лететь.

IV. Лондон, январь 1944 года.

Столица

После Марокко, далекого края феодальных традиций, Лондон производил впечатление столицы ввергнутого в войну мира, столицы, которая все время под угрозой и в которой смешались остатки полдюжины обезглавленных столиц. Пятнадцатичасовой ночной перелет от Марракеша до Престуика скучен. Никакой другой способ путешествия не заставит вас почувствовать так сильно, что вы не человек, а посылка. Перед отправкой на "Дакоте" людей, сидящих в затылок друг другу, привязывают к железным сиденьям. Спереди и сзади у них вырастают горбы парашютов.

На заре мы увидели острова Силли, затем окутанную туманом Ирландию и, наконец, Престуик, где сотни людей ожидали отправления в Америку, Африку и Австралию. Стоял густой туман, поэтому самолеты из Престуика не летали в сторону Лондона. Мы прекрасно доехали на поезде, но уже спускалась ночь и с нею такой плотный белый туман, что, казалось, вокзал стоит на краю пропасти. Ни один пешеход, ни одна машина не рисковали проникнуть в этот мир, где не существовало ни тротуаров, ни мостовых до тех пор, пока ваше тело не ударялось о скользкие камни. Как все стада мира во время непогоды, стадо на вокзале в Эйстоне было покорно и терпеливо. Так же покорны и терпеливы стада на вокзалах Престуика, Марселя, Лиона, но им меньше приходится хитрить и ожидание для них не так тревожно.

Какой бы он ни был, мы все же любили Лондон. Если в противоположность Парижу в нем нет простора и гармонии, то в нем чувствуются неизменные гостеприимство и приветливость, хотя терпение его начинает иссякать.

В течение двух лет Лондон был столицей побежденных государств: Голландии, Бельгии, Норвегии, Польши, Франции. Здесь собирались короли и королевы со своими маленькими дворами, штабами, министрами и войсками, сюда прибывали республиканские правительства. Достаточно было пройти пятьсот метров, чтобы из Польши попасть в Голландию или от Спаака к де Голлю. Солдаты разных стран, брюнеты и блондины, маленькие и высокие, одеты были одинаково - в сукно цвета вялой травы, это была походная форма, battle-dress. Отличала солдат друг от друга лишь маленькая нашивка на рукаве - Греция, Франция, Чехословакия - и успехи у англичанок, которые все еще не пришли в себя, обретя вдруг свободу и открыв, что свет не сошелся клином на Британских островах и что есть еще обычаи, кроме британских.

В январе 1944 года Лондон изменился: "Меньше опасности, меньше драматизма, меньше упрямого терпения. Все заполонившие американцы отодвинули на задний план маленькие живописные нации"{4}. Обмундирование цвета хаки, их плоские фуражки, их чувство превосходства и ребячливость, их громкая, характерная речь и шумное опьянение бесцеремонно вторглись в жизнь Лондона. Не без хвастовства они полагали, что беспорядочными налетами наведут порядок в неисправимой Европе. Они держали себя как спасители, и это было несносно. Заранее пресыщенные благодарностью, мы жаждали увидеть их в бою.

Конечно, мы были несправедливы. Мы видели перед собой представителей одного из самых великих народов мира. Совершенно чуждый поэзии, народ этот, как нам тогда казалось, погибал от прогресса, с которым был не в силах совладать. Это возвращало наши мысли в Европу, к нищете, мудрости и безумию, к борьбе людей. От всего этого американцы, нам казалось, столь же далеки, как Уэллс от своих марсиан.

В Лондоне до меня снова долетает эхо жизни французского подполья, оно доходит сюда не таким приглушенным и профильтрованным, каким доходило до Алжира. Здесь я вновь сталкиваюсь с заботами, которые одолевали меня в течение двух лет, пока я странствовал между Францией и Лондоном, но за последние несколько недель они приняли более конкретную форму. Разведка, так называемое БСРА, руководит Сопротивлением, сообразуясь с идеями своего начальника, полковника Пасси, которые носят сугубо личный характер. Со времени создания БСРА у Пасси было две заботы. Одна вполне законная: утереть нос английской разведке и обеспечить себе возможно более полную независимость во Франции; другая - не столь законная: создать из области, где ведутся военные операции, и, следовательно, из области, где действуют войска Сопротивления, маленькое обособленное королевство, не подлежащее никакому контролю. Пасси не хочет признавать никаких авторитетов, кроме авторитета де Голля - одинокого избранника судьбы, который редко требует от него отчета и сам не отчитывается ни перед кем. Вначале Пасси изо всех сил подражал тому, кого взял себе за образец, - магистру от разведки, полковнику Дэвсею из Интеллидженс сервис. Со своим заместителем Уайботом, у которого уже тогда появился патологический вкус к поиску и полицейским порядкам, он завел картотеку на всех участников Сопротивления. Пасси видит в каждом агента, которому по своему усмотрению поручает ту или иную работу либо увольняет. Поскольку в его ведении находятся почта, связь, радио и тайное воздушное сообщение, он может ускорить или оттянуть те или иные переговоры, ту или иную переброску подпольщиков. Кроме того, он полагает, что картотека позволит ему расправиться с теми, кто ему не по вкусу. И, главное, он сможет распоряжаться, как ему вздумается, и без того скупыми поставками оружия.

Приехав в Лондон, чтобы продолжить переговоры с премьер-министром, я был вдвойне озабочен. Оружие доставлялось во Францию в скудном количестве, а накануне больших операций, которые, как считалось, были уже не за горами, следовало добиться увеличения снабжения. К тому же очень часто агенты БСРА прятали доставленное оружие в тайных складах или распределяли его по своему усмотрению. Кроме того, надо было добиться, чтобы отряды Сопротивления снабжались соответственно их эффективности, а не в силу каких-либо других соображений. Первое могло зависеть от Черчилля, второе, безусловно, зависело от генерала де Голля.

V. Лондон, 26 января 1944 года.

Черчилль

26 января мне позвонили из Секретариата премьер-министра и пригласили к завтраку на Доунинг-стрит.

Как сейчас помню маленькую квадратную гостиную, несколько ступенек, которые вели в столовую с окнами, выходящими в сад, и радушную госпожу Черчилль.

Иностранцев было двое: американец, господин Рид, и я. Все остальные принадлежали к ближайшему окружению Черчилля. Поэтому тихие беседы за столом, который неслышно обслуживали лакеи, затрагивали самые различные темы, близкие кому-либо из присутствовавших. Разговор перескакивал с перепелки, которую подали, на охоту, с охоты на Америку, с Америки на различные светские новости, со светских новостей на Китай и с Китая на Францию.

Обращаюсь к своим заметкам: "Избрание президента Рузвельта: господин Рид замечает, что если война не будет закончена к июню 1944 года, то переизбрание Рузвельта обеспечено. В противном случае такой уверенности нет. Однако в области внешней политики между республиканской партией и демократами не существует и тени разногласия... Но тем не менее, замечает Черчилль, в вопросах внутренней политики они готовы перегрызть друг другу горло. Рад добавляет, что вопросы, связанные с внутренней политикой и выборами, в известной степени отвлекают американцев от войны".

Черчилль не задает вопросов; он втягивает голову в плечи, и, кажется, в ней медленно ворочается мысль, затем он неожиданно выбрасывает ее и развивает до заранее намеченных границ. Он приводит официальное мнение: согласно этому мнению, мир будет реорганизован четырьмя великими державами: США, Англией, Россией и Китаем. Пользуясь случаем, он язвительно отзывается о титаническом характере войны, которую ведет Чан Кай-ши, о нерадивости и бестолковости его подчиненных, которых выручают лишь усилия Британии - ее флот, ее авиация, ее оружие. Черчилль заключает: "Как четвертую великую державу я предпочел бы назвать Францию, а не Китай..." Это лишь платоническое сентиментальное желание и одновременно критическое замечание по поводу американской политики.

Во время десерта, когда подали апельсины, он воспользовался этим, чтобы перевести разговор на другую тему и съязвить: "Мне бы не следовало говорить об этом в присутствии господина д'Астье, но лучшие апельсины, которые я когда-либо ел, мне прислал господин Фланден из Северной Африки..."

После завтрака мы покидаем сотрапезников. Черчилль уводит нас - Рида и меня - в другую комнату. Мы садимся в кружок, и премьер-министр начинает разговор на интересующую его тему. Сначала он бурно восхищается действиями французской армии в Италии, затем упоминает о маршале Петэне: "Я отнюдь не желаю, чтобы его расстреляли, но с радостью увидел бы, как его торжественно разжалуют и предадут позору". Черчилль напоминает мне, что зол на маршала еще с 1940 года, когда французские правительство и командование затребовали у него двадцать пять эскадрилий истребителей, в то время как сами вели переговоры о перемирии.

Филип Рид молчал и внимательно слушал. Я знал, что он близок к президенту Рузвельту и является его посланцем, но мне не было известно, что он один из крупнейших представителей американского капитализма председатель правления "Дженерал электрик" и ста других компаний. Рид бросил дела и стал правой рукой Гарримана, а затем председателем, в звании министра, ПУБ (Public War Board) - всесильной организации экономической войны на Западе. Я мог только догадываться о причине его присутствия: Черчилль, представлявший британское правительство, брал в свидетели американское правительство.

Я предчувствовал, что услышу много неприятного. Мне предстояло еще заставить их внять голосу побежденной нации, которую правительство и парламент предоставили самой себе. Нацию эту представлял за рубежом вдохновенный безумец, то признаваемый, то не признаваемый Англией и Америкой. И все же он обладал силой - силой Сопротивления, которое они игнорировали, но которое являлось лучшим залогом его суверенных прав.

Я догадывался, что спор будет яростным. Он начался с самого неприятного: с обсуждения предательства и его необходимого следствия чистки. Привожу основное содержание беседы, взятое из телеграмм, которые я тогда посылал в Алжир. "Д'Астье указывает лричины, по которым французы рассматривают правительство Виши как правительство предателей. Он добавляет, что отсутствие понимания в этом вопросе со стороны союзных правительств - одна из причин, вызвавших замешательство в общественном мнении Франции. Черчилль возражает, указывая на то, что правительство Виши имеет видимость правомочного, и напоминает о голосовании в Национальной ассамблее. Он добавляет, что ему вполне понятна позиция Сопротивления, однако нельзя не считаться с тем, что значительная часть французского народа как будто признала и поддержала правительство Виши в первые месяцы его существования.

После этого мы подходим к неизбежному вопросу о чистке и о трех лицах (Фландене, Пейрутоне, Буассоне), которыми интересуются сам Черчилль и Рузвельт. Премьер-министр еще раз напоминает об услугах, якобы оказанных Фланденом, когда тот воспротивился отправке военной экспедиции против Французской Свободной Африки, на чем настаивал адмирал Дарлан. Черчилль признает, что перед войной Фланден допустил "ошибки". Он называет это "ошибками", а не предательством; очевидно, господин Невиль Чемберлен тоже допускал "ошибки". Черчилль напоминает, что в 1936 году Фланден приезжал в Лондон повидать его и с его помощью заручиться поддержкой Великобритании. Но тогда правительство и общественное мнение были настроены против Черчилля. Он рассказывает, как во время своей поездки Фланден был принят премьер-министром Болдуином и пытался договориться о главном - о поддержке Франции в ее борьбе против Германии. Однако Болдуину удалось избежать обсуждения вопроса по существу: в продолжение сорока пяти минут он показывал Фландену альбомы с фотографиями и заставлял его любоваться розами и орхидеями.

Д'Астье замечает, что это самая жестокая критика в адрес Фландена и в то же время урок на будущее, ибо тогда французы могли сами покончить с гитлеризмом, не обращаясь за помощью к Англии и Америке. Больше того, если бы мы это сделали, мы бы оказали тем самым значительную услугу двум этим державам (одобрение обоих собеседников).

Переходим к обсуждению вопроса о Пейрутоне и Буассоне. Д'Астье указывает, что в данном случае сталкиваются две различные точки зрения: союзники не прощают преступлений, совершенных против них или против их коалиции, тогда как французы, естественно, скорее склонны не прощать преступления, совершенные против Франции и против французов. Именно обоим вышеупомянутым лицам были вверены, как считали французы, их жизни. Разве Пейрутон, например, не несет ответственность за то, что один из больших друзей Черчилля, господин Мандель, подвергается в настоящий момент опасности?

Тогда Черчилль отвечает (дословно): "Господин Рузвельт и американское правительство взяли на себя определенные обязательства в отношении Буассона и Пейрутона. В этом вопросе я полностью разделяю и буду разделять позицию президента Рузвельта. Мы хотели сберечь жизнь двадцати или сорока тысячам американцев во время их высадки во Французской Западной Африке. Благодаря содействию Буассона нам это удалось".

Д'Астье отвечает, что это, может быть, и верно, однако надо учитывать последствия, к которым может привести подобная снисходительность.

Представим, например, что в мае 1944 года господа Петэн и Лаваль смогут оказать определенные услуги господину Рузвельту и господин Рузвельт найдет эти услуги ценными и сочтет, что благодаря им сохранены жизни американцев. Ничто не помешает тогда союзникам отблагодарить маршала Петэна и господина Лаваля и даже попытаться поддержать образование правительства, в которое бы они вошли, или по меньшей мере попытаться спасти им жизнь, хотя всего несколько минут назад они, казалось, были оставлены на милость судьбы".

Я вспоминаю наступившую тишину, устремленный на меня холодный, мрачный взгляд господина Рида, который не сказал ни слова, и Черчилля, вобравшего голову в плечи и снова готового ринуться в бой. На мгновение чувства возобладали над разумом. Могло показаться, что я вовлечен в семейную ссору: - You don't want us to be pals? (Вы не хотите, чтобы мы были друзьями?)

- Окажите мне дружескую услугу, пришлите с каким-нибудь поручением генерала Жоржа... Да, я знаю, вы мне уже говорили, что он не "кремень", его били, но в его теле остались осколки, и он не раз выручал меня. Это друг. А я нуждаюсь в друзьях...

- С вашим де Голлем труднее поладить, чем со Сталиным или Рузвельтом. Впрочем, вы ошибаетесь, делая ставку на Сталина... Не так уж он хорошо к вам относится.

Я несколько удивлен последним замечанием. Правда, Черчилль уже два или три раза заговаривал со мной о Сталине, которого он фамильярно называет "анкл Джо". Тем самым он в определенном смысле выражает восхищение английского народа русскими. Теперь же премьер-министр впервые говорил, как капризная кокетка ("за вашей спиной он плохо отзывается о вас"). Видимо, Черчилля раздражает медовый месяц Свободной Франции и СССР - единственной страны, хорошо относящейся к де Голлю и признавшей его без лишних рассуждений.

Мы все еще продолжали обсуждать судьбу Буассона, Пейрутона и Фландена, а они меж тем в Алжире ели и спали в свое удовольствие, их только взяли под стражу, дабы правосудие освобожденной Франции могло принять решение по вопросу об их ответственности. "Д'Астье обращает на это внимание премьер-министра и высказывает удивление по поводу того, что судьба этих трех лиц может как-то повлиять на отношения между тремя великими державами и на ход военных действий. Черчилль говорит об опасности, которую представляло бы для союзников и их коммуникационных линий враждебно настроенное французское правительство. Междоусобицы во Франции в момент высадки союзников были бы весьма нежелательны.

В разговор вступает господин Рид, который отмечает, что в Вашингтоне создалось впечатление, будто Комитет не хочет проводить политику примирения и сотрудничества. Он говорит о трудностях, создаваемых Комитетом в вопросе о "помощи", а Черчилль - о трудностях в Средиземноморской комиссии: "Вместо того чтобы сотрудничать, ваш представитель Массигли осуждает нас за признание Виктора-Эммануила и правительства маршала Бадольо. Но ведь Италия - котелок, а чтобы взять его, нужна ручка. Мы выбрали наиболее крепкую..."

Д'Астье прерывает собеседников и замечает, что действия Комитета продиктованы необходимостью защиты интересов и суверенитета Франции. Нельзя говорить о восстановлении ее суверенитета и в то же время, пользуясь нашим поражением в июне 1940 года, обращаться с нами, как с плохо воспитанными детьми, только потому, что мы высказываем свое мнение в вопросах, затрагивающих интересы нашей родины.

Д'Астье обращает внимание собеседников на то, что французская пресса корректна в противоположность несдержанной и нелюбезной англосаксонской прессе.

Господин Рид спрашивает, не объясняется ли непримиримая позиция Комитета, вызывающая недовольство Вашингтона, опасением, что французский народ не поддержит его политику, а также желанием поднять таким образом свой престиж в глазах французов?

Д'Астье отвечает, что совсем недавно был во Франции и может утверждать: французский народ полностью доверяет Комитету, которому вверил защиту своих интересов; больше того, общественное мнение Франции высказывается по таким вопросам, как чистка, будущая гражданская администрация и т. д., куда резче и определеннее, чем Комитет. Однако законные требования французского народа уже долгое время остаются без ответа. Д'Астье говорит о проблеме вооружения Сопротивления и напоминает о ноте по этому вопросу, врученной в начале января господам Уилсону и Макмиллану и не принесшей никаких результатов.

На это Черчилль замечает, что действительно многие вопросы остались неразрешенными, к их числу относится вопрос об администрации освобожденных областей и проблема вооружения Сопротивления, но вопросы эти не будут разрешены до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение о судьбе Буассона и Пейрутона.

Тогда Д'Астье заявляет, что ему придется сообщить своим товарищам во Франции о том, что союзные державы торгуются, но, видимо, согласны поставить столько-то автоматов и столько-то гранат в обмен на господ Пейрутона и Буассона. Черчилль протестует: "Нет, мы не торгуемся".

Д'Астье замечает, что, в сущности, он не уполномочен вести какие бы то ни было переговоры, а выражает лишь свое личное мнение. Но поскольку премьер-министр, очевидно, связывает вопрос о нуждах Сопротивления с вопросом об удовлетворении требований союзников, то он хотел бы знать: означают ли слова Черчилля, что компенсацией за освобождение Пейрутона и Буассона явится рассмотрение нерешенных вопросов о снабжении оружием и о гражданской администрации территории, которая в скором времени будет освобождена?

Черчилль повторяет, что союзники не намерены торговаться. Просто от Комитета ожидают дружественного шага, который разрядил бы атмосферу и расчистил путь к решению многих проблем. Впрочем, он готов без проволочек вынести вопрос на рассмотрение Палаты общин и публично признать обязательства, взятые в отношении Пейрутона. и Буассона. Он готов также обратиться "к французскому народу на своем плохом французском языке-".

Д'Астье замечает, что, какова бы ни была популярность Черчилля во Франции, слова его не будут обладать тем весом, что слова генерала де Голля.

Тогда премьер-министр заявляет: "Так пусть генерал де Голль скажет французам, что союзные правительства взяли на себя некоторые обязательства еще тогда, когда французского правительства не существовало".

Мы явно зашли в тупик. Черчилль озадаченно молчал, низко опустив голову, и все же присутствие посланника Рузвельта побудило меня кое-что добавить. Американцы в еще большей степени, чем англичане, хотели навязать Франции, которая начала освобождаться, иностранное военное правительство. Они уже создавали орудие для этой операции под варварским названием АМГОТ (American Military Government in Occupied Territories) - Американское Военное Правительство Оккупированных Территорий. "Д'Астье говорит, что меры, которые, возможно, захотят принять союзники, могут явиться для них столь же пагубными, как и для французов, если не пагубнее. Военные операции союзников натолкнутся на большие трудности, если союзники вознамерятся помешать законной, никем не навязанной власти приступить к исполнению своих обязанностей. Французы не потерпят, чтобы власть осуществлялась союзниками или их ставленниками.

Далее д'Астье предупреждает, что если во Франции будет создано нечто подобное АМГОТ'у или французской военной администрации, не признаваемой народом, то союзники столкнутся с многочисленными трудностями, беспорядками и забастовками. Тогда союзная администрация окажется вынужденной прибегнуть к контрмерам и между ней и французами образуется пропасть. В один прекрасный день какой-нибудь американский солдат будет убит на улице, последуют репрессии, и не пройдет и двух месяцев, как присутствие союзников во Франции приобретет характер оккупации, которая, возможно, вытеснит из памяти людей воспоминание даже об ужасах немецкой оккупации.

Черчилль заявляет, что все его действия говорят о желании вернуть Франции ее былую мощь и величие. Д'Астье отвечает, что французы признательны ему за это, но что существование французской нации - это факт исторический, не зависящий лишь от доброй воли союзных держав".

Теперь я не сверяюсь с моими заметками. Я гораздо лучше помню конец этой сцены, чем ее развитие. Черчилль перестал меня слушать. Более замкнутый и более нейтрально настроенный господин Рид сидел с соболезнующим видом. Премьер-министр положил руку на колени и, подобно Будде, втянув голову в плечи, так что не было видно шеи, уставился перед собой. Затем он поднялся, вновь повторив: "ou don't want us to be pals". Он резко повернулся ко мне спиной и удалился по длинному коридору, быстро семеня своими короткими ножками. Я еле успел попрощаться с продолжавшим молчать Ридом и последовал за премьер-министром. У двери Черчилль буквально сдал меня в руки служителю, помахал рукой и пробурчал: "Напишите мне перед отъездом..."

Я вышел со смешанным чувством подавленности и гнева. Сказал ли я все, что было нужно? Как теперь продолжать защиту интересов французского подполья? Что написать Черчиллю? Я шагал по улице, освещенной зимним солнцем, и не мог отделаться от ощущения, что произошедшая сцена была в какой-то степени подготовлена. В ней чувствовалась доля игры, в которую люди, не зависимые в своих решениях и привыкшие распоряжаться, вкладывают хитрость и любовь к театральности, свое актерское дарование, и усилия, предпринимаемые в одиночку.

Когда я передал содержание беседы Жоржу Борису - начальнику моей канцелярии, весьма склонному к пессимизму, - он оказался на сей раз менее пессимистично настроенным, чем я. Присутствие господина Рида он расценил как одну из деталей заранее подготовленного спектакля. Мы расстались, и каждый обдумывал содержание письма, которое заставило бы премьер-министра выполнить взятые на себя в Марракеше обязательства и предостерегло бы от создания во Франции какой бы то ни было союзной администрации.

VI. Лондон, январь 1944 года.

Разведывательные службы

На следующее утро я работал в своем кабинете на Хилл-стрит, скучные окна которого не созданы для того, чтобы отвлекать от забот, когда мне позвонили из кабинета премьер-министра.

Черчилль просил меня приехать на Доунинг-стрит и принять участие в совещании. И хотя о цели совещания мне не сообщили, мне был задан вопрос, кто из сотрудников будет меня сопровождать. Я назвал Жоржа Бориса.

На этот раз меня провели прямо в торжественный и пышно убранный зал совета. Много золота, красные узорчатые ткани, мебель из Национального мебелехранилища, при виде которой невольно возникал вопрос: кто первый Фокс, Питт или Дизраэли - обновил ее? В зале находилось девять человек: министры, генералы, маршалы авиации, крупные чиновники. Стоя с таинственным видом, они перешептывались между собой. Я узнал сэра Арчибальда Синклера министра авиации, элегантного, как Иден, майора Мортона, на руке которого всегда ожидаешь увидеть зонтик, седовласого и обходительного лорда Селборна. Начиная с 1942 года я неоднократно встречался с ним и беседовал о нуждах Сопротивления. Он был министром экономической войны (Economie Warfare). Этому министерству подчинялась организация, называемая "Subversive Operation Executive", более известная под названием СОЭ, которая постоянно соперничала с Интеллидженс сервис и от которой зависела материальная помощь Сопротивлению.

Кого-то ждали. Я успел выяснить, кто еще принимает участие в совещании. Это были: маршал авиации сэр Чарлз Портал, начальник штаба военно-воздушных сил, генерал Исмей, начальник штаба министра обороны, Мок и Спирейт из министерства иностранных дел и, наконец, Спорборг и бригадный генерал Мокл Феримэн, представлявшие СОЭ. С тех пор лица этих людей изгладились из моей памяти. Я пытаюсь представить их по фотографиям. Но фотографии мне ничего не говорят. Большинство участников совещания запомнились мне очень высокими, худощавыми, с вежливыми, замкнутыми лицами. Когда я сравниваю поведение англичан с поведением их французских коллег в 1939 году в Париже и в 1940 году в Виши, первые предстают передо мной как люди серьезные, не согнувшиеся перед опасностью, угрожавшей нации, вторые же напоминают мне воробьев, разлетевшихся во все стороны при первом ударе грома. Тогда же, глядя на их лица, я понял, что англичане наконец перейдут от слов к делу.

Дверь открылась, и с опущенной головой в серо-синем костюме, который во Франции назвали бы рабочей спецовкой, влетел почтенный сэр Уинстон Черчилль - премьер-министр и министр обороны Великобритании. Он подкатился к большому председательскому креслу и открыл совещание.

Здесь следует открыть скобки.

Хотя решение о предоставлении нам помощи и зависело от Черчилля, все эти люди были необходимы, чтобы прийти к какому-то конкретному решению и организовать эту помощь. Министерству обороны и министерству авиации предстояло снабдить нас необходимыми средствами, однако проведением операций занимались разведывательные службы.

В течение двух лет мы были связаны с двумя организациями, соперничавшими между собой. Первая, известная под названием "Интеллидженс сервис", подчинялась министерству иностранных дел (Foreign Office). Эта организация имела ряд отделов или служб, которые различались по цифре, стоявшей после инициалов М. И. (Military Intelligence) - военная разведка, например: М. И. 9 - отдел, занимающийся бежавшими из Франции; М. И. 4 отдел контрразведки. Их педантичные, солидные, высокомерные начальники, казалось, служили не правительству, а славе вечной Британии. Вторая организация - СОЭ - подчинялась министерству экономической войны. Она ведала различными операциями, тогда как первая занималась разведкой. Недавно созданной СОЭ были чужды ледяная строгость и кастовость Интеллидженс сервис - этого государства в государстве, относившегося к СОЭ с пренебрежением и опаской, а также с некоторым превосходством, подобным превосходству кавалериста над пехотинцем.

Никогда не забуду свое первое знакомство с Интеллидженс сервис в апреле - мае 1942 года. В силу обстоятельств я составил себе об этой организации немного поверхностное мнение, когда преодолев, как мне казалось, безразличие или бессилие британской и французской разведывательных служб, я на широте Антиба поднялся на борт британской подводной лодки и добрался до Гибралтара, где крайне удивленная местная разведка встретила меня подозрительно.

Розовощекий, свежий, со щетинистыми усиками полковник Интеллидженс сервис, на попечение и недельную проверку которому я был отдан, заставил меня усомниться в уме и действенности представителей этой организации. Однако через несколько недель в результате более близкого знакомства, споров и совместной работы я изменил свое мнение. Не без чувства неловкости вспоминаю я о первом серьезном испытании, которому меня подвергли в Интеллидженс сервис майским вечером 1942 года в Лондоне, через несколько дней после моего прибытия из Гибралтара. "Семь чиновников британской разведывательной службы во главе со снисходительным и любезным седовласым министром собрались вокруг стола, на котором постоянно горит спиртовая лампочка, избавляющая присутствующих от возни с зажигалками. Они экзаменуют меня, или вернее Сопротивление в моем лице. Я присутствую при борьбе, то безмолвной, то полной скрытых выпадов против меня, между теми, кто верит в Сопротивление, и теми, кто сомневается. Сомневающиеся - бригадный генерал и полковник хоронят мой пыл под толщей безразличного внимания и профессиональной невозмутимости"{5}.

Полковник сэр Клод Дэнсей - второе лицо в Интеллидженс сервис. Он любит длинные паузы и холодный тон, который резко отличается от почти пасторской елейности лорда Селборна, министра. Во время трех последующих посещений Лондона я чаще всего имел дело именно с лордом Селборном и его службами. Службы эти занимаются подрывной деятельностью на оккупированных территориях. Их агенты в Скандинавии, Франции, Италии, Югославии вербуют местных жителей для диверсионной работы и указывают, какой подпольной группе поставлять оружие.

Я посетил в нескольких километрах от Лондона большое поместье, где СОЭ производил обучение своих агентов и где находился своего рода музей оружия, которым пользовались подпольщики. Здесь обучали, как применять взрывчатые вещества, как взрывать поезда, самолеты или строения; обучали стрельбе из автоматов и револьверов, пользованию глушителями, обращению с оружием, имевшим самый безобидный вид: трубки или автоматической ручки. Мне вспоминается зал музея, где демонстрировались всевозможные способы маскировки взрывных механизмов; на стене была сделана диорама уголка Сахары: пески, верблюды, пальмы, среди которых нужно было обнаружить скрытую под верблюжьим навозом противотанковую мину. Позже, июльским днем 1943 года, приземлившись на рассвете в Алжире после ночи, проведенной над Францией в напрасных поисках места посадки, я попал в один из лагерей СОЭ, который напоминал Вавилонскую башню в миниатюре, - там обучались агенты из средиземноморских стран.

Правда, СОЭ готовил хороших подрывников, но и только, о Сопротивлении в разных странах оно располагало лишь самыми поверхностными сведениями. Восстание народов осталось недоступным для понимания руководства СОЭ. Французский отдел этой организации столкнулся во Франции с национальными устремлениями подпольных организаций Сопротивления, а в Лондоне - с противодействием разведывательных служб Свободной Франции. Это привело к тому, что со временем СОЭ пришлось отказаться от своих притязаний на роль организатора и довольствоваться ролью поставщика. В распоряжении СОЭ находился крошечный воздушный флот, доставлявший из Франции, а также и во Францию деятелей Сопротивления. Кроме того, от СОЭ зависело снабжение рациями, оружием, взрывчаткой, которые сбрасывались на парашютах в ящиках, похожих на гробы, и называемых контейнерами.

Таким образом, когда мы, подпольщики, попадали в Лондон, нам приходилось лавировать в сложной обстановке, создавшейся в результате взаимоотношений между СОЭ и Интеллидженс сервис, с одной стороны, и с французским БСРА - с другой, а позднее и с американскими разведывательными службами.

У меня еще будет случай поговорить о БСРА. Относительно же американской разведки можно сказать немногое. Она действовала довольно своеобразно или вообще бездействовала, более занятая установлением связей с деятелями Виши и интригами на территориях Франции, находящихся за морем, чем оказанием помощи подпольной борьбе. Я вспоминаю крупного руководителя американской разведки - Донована, с которым я встретился во время моего кратковременного пребывания в Вашингтоне в 1942 году. Он не хотел и слышать о Сопротивлении и, узнав, что я моряк, начал расспрашивать меня о наиболее удобных местах для высадки десанта на том или ином участке побережья. Он водил длинной указкой по висевшей на стене карте вдоль побережья от Бретани до департамента Ланд и своей лающей, гнусавой речью напоминал мне какого-то характерного актера типа Бэббита.

Чтобы больше не возвращаться к британским разведывательным службам, добавлю, что обе соперничавшие между собой организации имели каждая свою точку зрения на французов и на движение Сопротивления. Эти разведывательные службы играли в подпольной борьбе большую роль, которая чаще всего была военной, иногда - политической, подчас - положительной, подчас отрицательной. Несмотря на склоки и раздоры, они все же были объединены общим стремлением единолично и как можно многообразнее использовать Францию и не допустить, чтобы среди окружавших де Голля или в самой Франции возродился дух национального единства и национальной независимости.

Они хотели, чтобы французы - подпольные группы, политические организации и отдельные лица - стали британскими агентами или состояли на учете в британской разведке. Так было бы удобнее. Ведь если ко времени переговоров Черчилля с посланцами Петэна либо с де Голлем или Жиро Сопротивление окажется в руках у Черчилля, он от этого только выиграет. Поэтому каждый отдел английской разведки считался лишь со своими агентами во Франции, с собранными ими сведениями и только со своими более или менее искусственно созданными группами Сопротивления - своими политическими друзьями, весьма терпимо относясь к их политическим и моральным взглядам.

Средства, находившиеся в распоряжении этих отделов, давали им возможность держать себя феодальными князьями. Во время моего первого пребывания в Лондоне полковники и майоры разведывательных служб несколько цинично подчеркивали преимущества - как материальные, так и тактические, которые я и представляемая мною группа Сопротивления могли бы извлечь, сотрудничая с ними, а не со Свободной Францией.

Однако времена были уже не те. Размах французского Сопротивления, борьба народа за свою независимость, создание Консультативной ассамблеи и Временного правительства в Алжире смешали все карты. Теперь английское правительство находилось накануне платежей по векселям, настало время выполнять обязательства.

VII. Лондон, 27 января 1944 года.

Военный кабинет

В четверг 27 января 1944 года в три часа дня Черчилль, открыв совещание, выступил со страстной речью полководца, воссоздающего свои планы войны. Во время пауз он опускал на грудь лунообразное лицо и вдруг, рывком поднимая его, неистово выкрикивал резкие слова. Речь его разительно отличалась от флегматичных и тягучих речей других британских участников совещания. Но особенно он воспламенялся дважды, разражаясь тяжеловесными пророчествами: первый раз, говоря о преданных огню альпийских деревнях и предсказывая безрассудно смелые операции маки и франтиреров на границе, которые, нанеся удар по немецким коммуникациям, позволят ему, Черчиллю, продвинуть свои армии в Италии; вторично - говоря о Югославии: "Я помогал людям Михайловича. Храбрые парни. Теперь я помогаю людям Тито. Чем больше их убивают, тем яростнее они становятся. Это мне и нужно".

У меня сохранился протокол этого заседания, который вел для премьер-министра и его служб секретарь совещания подполковник Капел-Дэн. Вот этот протокол{6}: "Военный кабинет

Помощь движению Сопротивления во Франции.

Премьер-министр заявляет, что он созвал это совещание с целью изучить вопрос: что можно предпринять в ближайшие, особенно напряженные месяцы, чтобы помочь французскому Сопротивлению. Из бесед с господином д'Астье он заключает, что предоставляемая Сопротивлению помощь недостаточна. Нужно значительно увеличить эту помощь, чтобы Сопротивление смогло справиться с задачами, стоящими перед ним. Премьер-министр лично придает большое значение этой проблеме.

Министр экономической войны указывает, что руководство подрывными операциями в тылу противника (СОЭ) делает в этом отношении все от него зависящее. Однако возможности СОЭ ограничены недостаточным количеством самолетов, которые штаб авиации в состоянии выделить для выполнения соответствующих операций.

Отвечая на вопрос премьер-министра, господин д'Астье выступает с заверением, что снабжение оружием партизан во Франции отнюдь не вызовет усиления политической борьбы среди французов. Та часть Сопротивления, которую господин д'Астье представляет, в настоящее время отдает все свои силы борьбе с немцами. Политические разногласия между французами выявятся только после того, как враг будет окончательно изгнан с французской земли. Господин д'Астье выражает горячее пожелание, чтобы в Англии наконец поняли, насколько критическим стало положение некоторых групп маки. Если их не вооружить, они окажутся под угрозой уничтожения. В настоящее время отряды маки подвергаются ожесточенным атакам и натиск врага беспрестанно усиливается. Сейчас соотношение потерь таково: два убитых немца к одному патриоту. Но если помощь не будет оказана, продолжать подобную борьбу маки не смогут.

На них наседают не только немецкие оккупационные войска, но также и части, сформированные для этого гнусного дела из французов.

Премьер-министр хотел бы - и он полагает, что это возможно, - чтобы в зоне между Роной и итальянской границей, а также в зоне между Женевским озером и Средиземным морем, было создано положение, подобное тому, которое существует в Югославии. Тогда смелые, готовые на любые жертвы партизаны могли бы нанести противнику огромный ущерб. Необходимо сделать все возможное в этом направлении, вызвать к жизни и поддержать столь ценную помощь союзнической стратегии. Черчилль спрашивает, сколько самолетов потребуется для вооружения и снабжения указанных патриотических сил.

Начальник штаба авиации заявляет, что уже приняты меры для выделения на подрывную работу во Франции значительно большего числа самолетов. Штаб надеется, что сможет использовать для помощи повстанцам две американские эскадрильи, базирующиеся в Великобритании.

Предполагается также использовать воздушнодесантные части. И, наконец, делается все возможное, чтобы американцы дополнительно выделили эскадрилью для специальных заданий в Средиземноморской зоне. Начальник штаба авиации пытается также добиться от американцев, чтобы они предоставили для подобных операций несколько самолетов из многих сотен транспортных самолетов, которыми они располагают.

Господин д'Астье настаивает на том, что положение опасное. Если в ближайшее же время участвующие в подрывных операциях воздушные силы не будут увеличены, будет слишком поздно. В течение последних месяцев операции СОЭ постепенно были сведены на нет. Д'Астье подчеркивает также необходимость специального обучения экипажей самолетов, принимающих участие в подобного рода операциях, ибо предоставление неопытных экипажей отнюдь не решает вопроса.

Министр экономической войны информирует присутствующих здесь лиц о том, что до конца декабря воздушные операции, находившиеся в ведении руководства Оперативным отделом диверсионой службы (СОЭ), проводились по указанию командования бомбардировочной авиации. Две специализированные эскадрильи бомбардировочной авиации уже участвовали в подобных операциях и имеют экипажи, хорошо подготовленные для выполнения требуемых заданий. Он заявляет, что если бы эти две эскадрильи были выделены впредь для операций над Францией, то это в значительной степени помогло бы разрешить задачу.

Начальник штаба авиации замечает, что эскадрильи эти сейчас пополняются новыми типами самолетов. On заявляет о своем согласии широко использовать их в операциях СОЭ над Францией, как только пополнение будет закончено.

Однако, несмотря на то, что штаб авиации признает необходимость срочной помощи Сопротивлению во Франции, он просит не принимать никаких решений, которые даже в самой незначительной степени уменьшили бы основное усилие, направленное на бомбардировки Германии. Немецкая оборона заметно окрепла. Сейчас, в решающий момент военных действий, было бы прискорбно хотя бы немного ослабить бомбардировки, ибо это может повлиять на дух бойцов, участвующих в операциях.

Государственный секретарь по делам авиации заверяет, что штаб авиации сделает все возможное. Он обещает оказать значительную помощь, но просит не настаивать на том, чтобы для подрывных операций использовалось все летное время указанных эскадрилий. Он призывает премьер-министра дать министру авиации указание, чтобы в феврале основное усилие бомбардировочной авиации было направлено на бомбардировки. Что же до использования бомбардировочных эскадрилий для других заданий, то нужно установить следующую очередность:

а) маки;

б) другие операции СОЭ;

в) операции Кроссбоу{7};

г) минирование.

Но все это отнюдь не должно наносить ущерб СИС{8}.

Господин д'Астье поднимает другой вопрос. Необходимо послать во Францию офицеров для укрепления командного состава партизанских отрядов. Необходимо также послать радистов, снабженных рациями. В настоящее время для тайной переброски людей из Англии во Францию и обратно выделено пять "Гудзонов" и семь "Лизандров". Этого недостаточно. Дополнительное предоставление двух или трех "Гудзонов" с экипажами значительно улучшило бы существующее положение. Как показала практика, сбрасывать рации на парашютах невозможно. Господин д'Астье просит, чтобы для этого были выделены самолеты с соответствующими экипажами.

Начальник штаба авиации обязуется изучить этот вопрос. Он полагает, что в какой-то мере можно будет пойти навстречу высказанным господином д'Астье пожеланиям.

Участники настоящего совещания пришли к соглашению по следующим пунктам:

1. В течение февраля 1944 года основные усилия командования бомбардировочной авиации, учитывая нужды СИС, должны быть направлены на бомбардировки Германии. Остальные операции, порученные командованию бомбардировочной авиации, будут проводиться в следующей очередности:

а) маки;

б) другие операции СОЭ;

в) операции Кроссбоу,

г) минирование.

2. Министру экономической войны после консультации с господином д'Астье и со штабом авиации надлежит выяснить наличие авиационных материальных средств, которые можно выделить для операций СОЭ по оказанию помощи маки в феврале, затем разработать в основных чертах план этой помощи и представить соответствующий доклад премьер-министру в следующий понедельник, 31 января".

В этом тексте все углы сглажены. Он не может передать, удивления, которое я испытал, когда Черчилль отрубил: "Я решил помочь французским патриотам". Слова бессильны выразить мое волнение. Сличая вышеприведенный протокол с телеграммой, которую я тем же вечером отправил в Алжир, я обнаруживаю, что многое в нем опущено. Это объясняется, должно быть, нежеланием поднимать некоторые политические вопросы, а также стремлением не придавать некоторым взятым на себя обязательствам слишком определенную форму, так как с обязательствами этими вопреки желанию различных отделов очень поспешили; Черчилль же опасался, что увлекся в пылу обсуждения.

В начале совещания Черчилль, не любящий революций, задал мне вопрос:

- Можете ли вы гарантировать, что французы не воспользуются оружием для междоусобной борьбы и что они, невзирая ни на какие политические соображения, безоговорочно подчинятся приказам генерала Эйзенхауэра?

Я ответил, что Сопротивление, безусловно, подчинится военным приказам союзников - нельзя воевать с политическими оговорками, - но заметил, что нашими противниками являются не только немцы, но и вишисты: французская фашистская милиция, предатели, облачившиеся в мундиры эсэсовцев. Премьер-министр согласился со мной и сообщил, что в департаменте Па-де-Кале рабочее восстание подавили французы в немецкой форме.

Перед картой, на которой были отмечены районы действий маки, между Черчиллем, Борисом и мной разгорелся долгий спор. Черчилль, всецело поглощенный своими итальянскими операциями, хотел ограничить помощь маки областью Савойских Альп. Пришлось убеждать его, что помощь необходимо распространить на всю юго-восточную Францию - от Севенн до Юрской возвышенности. Однако вопрос о поддержке арденнских я бретонских маки Черчилль отказался изучить, ссылаясь на то, что она будет оказана другим союзником. И последнее: мы никак не могли договориться о количестве воздушных рейдов, поскольку начальник штаба авиации пускался на всевозможные увертки, и Черчилль, которому это надоело, положил конец нашему спору;

- Сколько оружия может быть сброшено на парашютах за один рейд?

- Для ста человек.

- В таком случае обеспечьте в феврале двести добавочных вылетов.

VIII. Лондон, февраль 1944 года.

План помощи

На следующий день на Беркли-сквер под председательством лорда Селборна французские и английские специалисты засели за работу. С французской стороны, помимо Бориса и меня, присутствовал полковник Пасси. С британской стороны - майор Мортон, личный секретарь Черчилля, бригадный генерал Мокл Ферримэн, Спорборг, ведавший подрывной деятельностью в Западной Европе, и коммодоры авиации Истоу и Торнтон.

Помощь, оказанная Сопротивлению в ноябре, декабре и январе, была незначительной; средства, выделенные на эту помощь, оказались недостаточными, а плохая погода свела почти на нет предпринятые усилия. Что до французской разведки, то ее главным образом занимали внутриведомственные проблемы - объединение служб, созданных де Голлем, со службами Жиро; стремление добиться торжества своих концепций вопреки Сопротивлению и избежать какого бы то ни было контроля над своей деятельностью; склоки с собратьями по британскому СОЭ. Поэтому она не стала бить тревогу, не призвала на помощь "политиков", которые начали переговоры с британским правительством и добились того, чего разведка не могла добиться.

Подобную линию поведения, вероятно, можно объяснить тем, что разведка недооценивала Сопротивление и остерегалась его, как о том свидетельствует, например, следующая выдержка из письма генерала Бийота, начальника штаба де Голля, которое было направлено в 1942 году Спорборгу: "Мы долго строили иллюзии относительно качественного потенциала Сопротивления. В частности, мы, вероятно, переоценили значение и эффективность групп Сопротивления, стихийно возникших во Франции..."

И сам де Голль, с головой ушедший в роль непризнанного властелина, веривший в исключительность вождей и усматривавший в народном движении лишь нелепую неизбежность, не воодушевлялся этим движением и больше пророчествовал, чем действовал.

Тысячи французов принимали участие в партизанской войне, и тысячи французов проникались идеей народного восстания. Но англосаксонские вожди и руководители Свободной Франции остерегались "вооруженного народа". Они усматривали двойную опасность в мечтах о преобразовании мира и в революционном пути, пагубном для социального порядка. Для военных внутренняя армия была лишь огромной консервной фабрикой, готовившей солдат ко дню высадки союзников.

И вот теперь, когда эта армия наконец приступала (весьма осторожно) к военным действиям в тылу противника, приходилось изворачиваться, бороться с непреодолимыми материальными трудностями. Вооружение маки зависело от погоды, от четырнадцати безлунных ночей, пригодных для рейдов, от числа самолетов, от количества оружия и от количества имеющихся в наличии контейнеров.

Безлунные ночи в феврале, безлунные ночи в марте, безлунные ночи в апреле - от них зависело число вылетов, число удач (из расчета: одна удача на два рейда, впрочем, мы всегда просчитывались); число контейнеров, погруженных на один самолет (самолет в зависимости от расстояния поднимал от десяти до пятнадцати контейнеров, весом в 150 килограммов каждый); расстояние до места назначения - то есть до районов, которые мы называли R1, R2, R3, (Марсель, Лион, Монпелье), или M - Бретань, D Франш-Конте{9}... вот о чем мы говорили в те дни и таковы были условия, в которых мы осуществляли перевозку.

В пятницу 28 января 1944 года лорд Селборн и майор Мортон потребовали от коммодора Истоу, представлявшего министерство авиации, выполнения обязательств, взятых на себя премьер-министром: "Коммодор авиации Истоу сообщает, что общие материальные средства, предоставленные министром авиации на время безлунных февральских ночей, составляют:

а) для обычных операций СОЭ:

20 английских самолетов ("Галифаксов") и 12 американских самолетов.

Он рассчитывает, что на этих 32 самолетах можно будет совершить 96 вылетов.

б) Для вооружения маки:

2 эскадрильи "Стерлингов", по 16 самолетов в каждой, итого 32 самолета;

к этому надо прибавить 60 вылетов, уже произведенные 38-й авиагруппой.

Коммодор авиации Истоу рассчитывает в общей сложности на 126 удачных вылетов..."{10}

Речь идет о том, чтобы, исходя из договоренности с премьер-министром, поставить оружие на территорию, включающую Центральный массив, Юрскую возвышенность, район Роны-Альп, Прованс, Лангедок, Руссийон. Однако средиземноморские районы трудно снабжать из Лондона, зато легко из Алжира. Поэтому я просил сделать все возможное для оснащения алжирской базы, располагающей лишь незначительным количеством контейнеров и самолетов. "...Но, согласно сообщению коммодора авиации Торнтона, чтобы достичь хотя бы 40 успешных вылетов, из Северной Африки необходимо добиться взаимодействия с эскадрильями, базирующимися на Бриндизи, которые обычно доставляют вооружение для Балканских стран. Господин Черчилль дал согласие на использование этих самолетов при условии, чтобы не уменьшились поставки оружия соединениям Тито.

По словам майора Мортона, премьер-министр настаивает, чтобы в ближайшее время, по возможности уже в феврале, были вооружены 20 тысяч партизан маки. Между тем перечисленные операции позволят вооружить приблизительно лишь 8 тысяч бойцов.

Необходимо, следовательно, сделать серьезное усилие в марте".

Каждый раз, когда задача, казалось, уже была решена, возникали новые проблемы: проблема посадочных площадок во Франции; проблема оснащения рациями, в которых испытывался острый недостаток; проблема самолетов для переброски подпольщиков. Между английской и французской разведками завязался спор: первая утверждала, что количество выделенных самолетов ввиду нехватки площадок превосходит нашу возможность приема снаряжения.

Понадобилось более внимательное изучение этого вопроса и повторное совещание на следующий день. Англичане смогли предложить только "около 120 успешных вылетов" из Лондона, "около 15 успешных вылетов" из Алжира и 40 вылетов с оружием для Сопротивления. Заинтересованные районы Франции располагали сотнями посадочных площадок, что значительно превышало потребность в них.

Намеченных мероприятий было далеко не достаточно. Одно дело - обещать, другое - выполнять обещания. Я попросил Черчилля снова принять меня. Когда я вошел в длинный зал заседаний военного кабинета, он сидел, съежившись в кресле перед огромным столом, и поэтому казался еще меньше. Черчилль слушал Мортона и еще какого-то офицера. Офицер этот - майор Иео Томас (которого я встретил в 1943 году на Монмартре с изменившим свою внешность Броссолетом), давний житель Парижа, единственный из французского отдела СОЭ, кто мог сойти за француза. Он всегда поддерживал требования Сопротивления. "Черчилль спрашивает господина д'Астье, удовлетворен ли он?

Господин д'Астье отвечает, что очень признателен премьер-министру за предоставленную помощь, однако считает, что она недостаточна. Действительно, на первом совещании специалистов было решено, что Сопротивление не способно принять все оружие, намеченное к сбрасыванию на парашютах, но на последующих совещаниях была неоспоримо доказана слабая активность Королевского военно-воздушного флота, отчего весьма значительные резервы Сопротивления не могли быть введены в действие.

Мортон поддерживает господина д'Астье и подтверждает, что положение действительно таково.

Черчилль тогда заявляет: "Может быть, помощь, оказанная Англией, еще не оправдала надежд Сопротивления, но все же вооружение 16 тысяч человек является значительной поддержкой".

Господин д'Астье отвечает: "16 тысяч - цифра чисто теоретическая, вероятно, вооружено не больше 10 тысяч человек".

Черчилль сожалеет об этом, но в феврале еще было трудно сделать больше. Он спрашивает комиссара внутренних дел{11}, каковы будут нужды Сопротивления в марте.

Господин д'Астье отвечает, что программа-минимум на март должна быть вдвое больше, чем принятая на февраль. Премьер-министр соглашается с этим и диктует Мортону категорическое указание, имеющее целью удовлетворить нужды Сопротивления. "Есть ли у вас еще какие-нибудь пожелания?" - добавляет он.

Господин д'Астье говорит, что плохая погода может нарушить ход февральских операций. Чтобы избежать этого и по возможности добиться выполнения намеченной программы, необходимо в порядке исключения предоставить добавочные средства.

Премьер-министр велит Мортону заготовить соответствующее распоряжение. Затем он спрашивает, какова численность вооруженных бойцов маки. Господин д'Астье полагает, что она не достигает и 5 тысяч человек. Коммодор Томас подтверждает это и сам называет цифру: 3 тысячи 500-4 тысячи бойцов, добавив, что недостаток в боеприпасах вызывает еще большее беспокойство, чем недостаток оружия. Необходимо сделать добавочное усилие для снабжения отрядов боеприпасами.

Г-н д'Астье замечает, что для поддержания морального и физического состояния бойцов необходимо сбрасывать на парашютах пищевые концентраты. Черчилль дает на это согласие"{12}.

Покончив с делами, Черчилль оживляется, говорит о Париже, городе-призраке, в котором так приятно провести время с друзьями и который вспоминается как анахронизм. "Знаете, от кого я только что получил письмо? От Молине". Премьер-министр расспрашивает меня о некоторых из своих старых знакомых, чье поведение он не одобряет. И все же у меня создается впечатление, что ветер и классовая солидарность быстро развеют это суждение, как уже развеяли его суждение о пораженцах и предателях.

Когда Мортон уходит, Черчилль отпускает Томаса и ведет со мной беспорядочную беседу о наших взаимоотношениях и об общей ситуации. Он набрасывает, совсем в духе Мальбрука, картину подвигов французских войск в Италии: "Они удивительны. Офицеры рвутся в бой словно бешеные - их не удержать. Ваши колониальные войска сражаются лучше, чем они сражались в 1914 году. Они снова и снова отбивают потерянные было позиции. Американцы не могут прийти в себя от удивления... Ваши дела идут хорошо, но надо быть уступчивее... Я послал очень любезную телеграмму генералу де Голлю..."

Провожая меня до дверей, он бормочет: "Если я вас попрошу кое о чем, вы это сделаете для меня?.. Нет, нет, вам это будет неприятно. Вы не сможете этого сделать. И все же, если вы встретите генерала Жоржа, передайте ему от меня привет..." На пороге, стараясь не начинать спора о чистке, он покидает меня, повторяя: "Don't take advantage of it... don't be too nasty"{13}.

На следующий день после моей беседы с Черчиллем лорд Селборн довел до нашего сведения письмо, составленное приблизительно в следующих выражениях: "Мне сообщают, что намеченные нами на февраль операции не проведены, несмотря на мои обещания. Считаю необходимым заявить: я придаю огромное значение вооружению маки и хочу, чтобы было сделано все для выполнения обязательств, которые я взял на себя.

Необходимо также, чтобы заранее были подготовлены мартовские операции. Их должно быть по крайней мере вдвое больше по сравнению с операциями, запланированными на февраль.

Операции, по различным обстоятельствам не выполненные в феврале, должны быть перенесены на март.

До моего сведения дошло также, что маки испытывают недостаток в боеприпасах в гораздо большей степени, чем в оружии. Прошу Бас сделать все необходимое, чтобы исправить положение".

Теперь нам оставалось надеяться лишь на безлунные ночи и хорошую погоду. Операции начались. Я получил из технического управления разведывательных служб краткое сообщение: "В последнюю ночь успешно проведено три операции, доставлено во Францию 45 контейнеров, 4 агента, 68 миллионов франков..."

Близится полнолуние, и это повергает нас в тревожное состояние. Атмосферные условия плохие. И все же в первые четыре ночи 69 вылетов прошли успешно. Осталось десять безлунных ночей - десять возможностей...

Среди телеграмм из Франции получен сигнал бедствия - SOS. Это случилось впервые. Сразу возникают новые проблемы, появляются новые заботы: "Срочно. Атака маки Верхней Савойе очень опасна ввиду укрепления репрессивных сил десятью тысячами немцев. Даем приказ поддержать Савойю. Настоятельно просим присылать десантные войска, оружие, особенно ручные пулеметы, помочь авиацией. Поражение Верхней Савойе чревато серьезными последствиями для всего Сопротивления. Веркор уже сегодня под угрозой крупного наступления. Готовы выдержать борьбу, но чрезвычайно нуждаемся срочной помощи. Дотри".

Перед лицом грозящей опасности я требую исключи-, тельных мер: дневных сбрасываний на парашютах, бомбардировок немецких колонн "Москитами" и использования французских авиадесантных частей. Британцы весьма сдержанно относятся к моим предложениям. Вопрос должен решаться Верховным главнокомандующим, и я напрасно пытаюсь привлечь к этой проблеме внимание премьер-министра. Несмотря на мои настойчивые призывы, бесконечные совещания ничего не дают. Я нахожу поддержку лишь у лорда Селборна.

Об этой неделе у меня сохранились плохие воспоминания: тактическая поддержка отложена на неопределенное время, пока всеобщая помощь маки не дала почти никаких результатов.

К девятому числу, когда осталось несколько безлунных ночей, лишь одиннадцати самолетам из ста восьми удалось выполнить задание. Число потерянных самолетов превышает норму. Службы СОЭ действуют менее охотно.

Мне оставалось попытаться нагнать февральское опоздание в марте. Наше последнее совещание на Беркли-сквере закончилось составлением протокола, подтверждающего несостоятельность союзников, смягченную, однако, новыми обещаниями: "Господин Эммануэль д'Астье спрашивает, получен ли ответ на вопрос относительно дневных операций по сбрасыванию на парашютах, который он поставил на последнем совещании. Он настаивает также на фоторазведке, которая позволила бы произвести бомбардировки для оказания поддержки маки.

Коммодор Истоу заявляет, что в настоящее время подготовляется карта районов действия немецкой истребительной авиации. Это позволит принять решение с полным знанием обстановки. Он сомневается в возможности производить сбрасывание вооружения и прочего днем и считает, что подобные операции весьма трудно наладить.

Добиться на рассвете синхронных действий бомбардировщиков из Лондона и истребителей с Корсики, по его мнению, весьма сложно, к тому же на Корсике нет истребителей. Опыт показал, что с бомбардировщиков, оборудованных для сбрасывания на парашютах, приходится снимать часть обычного вооружения. Благодаря этому они становятся весьма уязвимыми. Были случаи, когда самолеты, вылетевшие для проведения сбрасывания на территорию Польши, на заре оказывались над Германией.

Лорд Селборн предлагает, чтобы руководство Сопротивления указало какой-нибудь горный массив или плато, на котором можно было бы осуществлять массовые сбрасывания на парашютах, не зажигая сигнальных огней на земле. Сопротивление будет запрошено об имеющихся в этом смысле возможностях...

Майор Мортон заявляет, что премьер-министра интересует только конечный результат. Когда он узнает, что из 165 вылетов только 11 завершились успехом, он будет рассматривать операцию по доставке вооружения маки как провалившуюся.

Коммодор авиации Истоу докладывает о программе на март. Согласно указанию премьер-министра, число вылетов в марте следует по меньшей мере удвоить по сравнению с числом вылетов в феврале. Для этого нужно еще 44 самолета. Между тем дело обстоит следующим образом.

Обученных экипажей: на самолетах "Галифакс" - 20, то есть 60 вылетов; на самолетах "Либерейтор" - 12, то есть 36 вылетов.

Необученных экипажей (в феврале): на самолетах "Стерлинг" - 32, то есть 96 вылетов; в 38-й авиагруппе - 60 вылетов.

Увеличение материальных средств в марте.

Соединения бомбардировщиков: дополнительно 33 "Стерлинга", то есть 99 вылетов; 12 "Либерейторов", то есть 36 вылетов; за счет 38-й авиагруппы еще 30 вылетов; предположительно 15 "Стерлингов", то есть 45 вылетов. Принимая во внимание, что премьер-министр предполагал в феврале 126 вылетов, в марте можно легко достичь 252 вылетов. Дополнительные средства, выделенные на март, помогут восполнить февральский дефицит.

Коммодор авиации Истоу заявляет, что начальник американской авиации в Северной Африке Икер предупредил его о своем согласии перебросить 9 самолетов из Бриндизи в Северную Африку, чтобы увеличить число рейдов над Францией, но у него нет соответствующих инструкций от командования. Инструкции будут запрошены в Вашингтоне"{14}.

Я возвратился в Алжир. Самолеты и снаряжение, предоставленные там Сопротивлению, должны были позволить с меньшими трудностями снабжать юг Франции: расстояние оттуда меньше, ночи там лучше, и немецкая оборона слабее. Каждый раз, когда я покидаю Лондон, у меня создается впечатление, что я оставляю реальный, разумный мир, существующий по законам бесконечной войны, большое спортивное соревнование, которое ведется методично и с подобающим аскетизмом. Плохое настроение, бешенство, вызванные различного рода неудачами, и бессилие здесь неуместны. К тому же у меня появлялось такое чувство, будто я удаляюсь от Франции, лишаюсь возможности узнавать быстрее доходящие до Лондона вести из подполья, откуда в феврале до меня донеслась последняя весточка: От Клеанта{15} Мерлену{16}:"Бюро Совета Сопротивления приняло следующую резолюцию: БСРА вопреки решению Национального Совета Сопротивления и ЦК Сопротивления решило не допускать выдачи оружия сражающимся патриотам. Ввиду того что потайные склады оружия постоянно обнаруживаются немцами, а для патриотов, борющихся против гестапо и милиции, требуется оружие, ожидаем срочного аннулирования телеграммы БСРА за No 76 от 26\12. Ниже комментарий Клеанта:

Это решение является выражением длительного недовольства всех групп Сопротивления недоверием и отказом со стороны САП, и особенно БОА{17}, распределять оружие и их попытками толковать вышеупомянутую телеграмму БСРА как указание ограничить выдачу оружия".