Богиня жизни и любви

Одиссей:

Ахилл:

Н. С. Гумилев, «Ахилл и Одиссей»

Пролог. Мореход

Туманный Берег есть во всех мирах, говорил мне отец, а ему дед, а ему прадед. Если ты хоть раз вставал на защиту своего дома с оружием в руках, ты защищал его крепости. Если хоть раз ты поднимал оружие с целью завоевания, ты карабкался по его отвесным утесам, его смола лилась на твою голову, его стрелы звенели, забирая твою жизнь.

Пока существует Туманный Берег, вселенная хранит статус кво. Чаши весов застыли в шатком равновесии. Всегда будут атакующие и обороняющиеся, но граница не рухнет, ни одной из сторон не достичь победы. Число жертв бесконечно. И лишь благодаря ему жизнь не угасает, мир, обреченный и хрупкий, застыл за шаг до гибели, но никогда не сделает этот шаг. Лишь благодаря ему бесконечные войны, кипящие в ирреальности – в пустоте Эа, в Эмпиреях, в Разломе Тысячи Звезд, в Бездне, Тартаре, Йотунхейме и Нараке – не выплескиваются в обитель людей... Но и это не все. Я слышал от отца, а тот от деда, а тот от прадеда – если ты хот раз стоял на соленых, окровавленных камнях, защищая Туманный Берег, то судьба может вновь призвать тебя на его защиту. Из любой дали, из любых времен, живым или мертвым.

Меня звали Адским Кормчим, меня звали Повелителем Ветров, меня звали Избранником Моря. В одном из миров я даже был звездой. В одном я остался звездой, охраняя границу вечного мрака. Факт один – я всегда был вестником, беды или спасения.

Сейчас я тоже несу весть.

В лицо мне бьют соленые брызги, хотя это могут быть и метеоритные потоки. Суденышко мое треплют волны и границы гравитационных аномалий, его паруса наполнены северным ветром и солнечным ветром. Его кормило из дерева, из железа, из ультралегкого сплава, я правлю им с помощью мысли или силовых полей. Я называю его «Вингелот». «Цветок Моря» на одном из наречий Туманного Берега.

Я не был рожден там. Никто не рождается на Туманном Берегу, хотя многие умирают на стенах его крепостей и в волнах Моря Безмолвия на подступах к нему, на скалах, залитых кровью и испятнанных птичьим пометом.

Я несу весть о том, что граница с Мирами Смерти прорвана.

Вы знаете, почему Миры Смерти называются Мирами Смерти?

Потому что Туманного Берега там нет.

Глава 1. Что значит «чигиру»?

Костерок горел неверным синеватым огнем. Хотя нет, на сей раз пламя состояло из красных, оранжевых, желтых и голубоватых лепестков.

Гудвил открыл глаза и уставился на костер. На мгновение в его голове все смешалось. Ничего не изменилось, они снова очутились в Царстве Мертвых. Изменилось все, они сидят на берегу в Саутгемптоне, как несколько раз сидели с отцом и сестрами, и пекут на костре свежевыловленных мидий. Ему казалось, что он видит один костер и тысячи подобных костров, коридор пламени, уводящий в бесконечность. Потом картина прояснилась. Андрей – совсем как в ржавых землях – устроился у огня и жарил на импровизированном вертеле… Крысу???

- А, очухались, - сказал он глуховатым голосом, не оборачиваясь.

Зубы крысы, крупные и желтые, были мучительно оскалены. Гудвил содрогнулся, представив, что сейчас ему предложат это угощение. Его затошнило.

- Горазды вы спать.

Горло немилосердно болело. Но, кажется, только оно. Врач ощупал себя. Биопласта на нем не было. Ни повязок, ни раны, словно все это приснилось в вязком кошмаре. Он быстро поднял голову и взглянул на небо, с ужасом ожидая увидеть все тот же оранжево-красный оттенок, без солнца и без звезд. Однако небо было серовато-синее, кобальтовое на востоке, как бывает через час после заката. И звезды на нем имелись. Чужие звезды. Они ничем не напоминали ни рисунок земных созвездий, ни то, что он видел последние дни на Опале. Ни красной точки звезды Лейтена, ни яркого пожара Сириуса, ни косматой туманности, которую местные называли Гривой Идала и которая затопила бы сейчас полнеба на западе... Хотя стоп. Туманность была, и, отсчитывая от нее, он нашел их все – и красный карлик GJ 273, и Росс 614, и Сириус, только не на востоке, где он должен был быть сейчас, а вовсе с другой стороны. Выглядело это так, словно ребенок, веселясь, расшвырял свои игрушки по полу, или взрослый выкинул из мешка игральные кости, и они раскатились по столу в случайном порядке. Или гигантская дисторция, линза, нависшая над планетой или персонально над ними, искажала перспективу. Врачу стало не по себе, и он вернул взгляд к земле. Воздух свежел. Пахло золой, поскрипывал под пальцами нанесенный бурей песок.

- Где мы? – спросил он и закашлялся.

По горлу будто ножом резануло. Такие ощущения бывали у него только при ангине. Ангиной он первый и единственный раз болел в пять лет, напугав до чертиков мать и старших сестер. Уже вечером его вылечили, но испуг и память о горящем, как будто выпил слишком горячего чая или как будто его укусила пчела, нёбе, остались.

- На вашем месте я бы особенно не трепался, - сказал Варгас, снимая крысу с огня и внимательно изучая. – Мне пришлось влить вам в глотку кое-что не слишком приятное. Будет болеть пару дней.

- О чем... – прохрипел Гудвил.

И тут же все вспомнил.

Как человек с хрустальным взглядом бога сказал: «Решай». И какой необратимостью дохнуло от этого единственного слова. И как он хотел оглянуться на Варгаса, но так и не решился, потому что не желал знать, что там сейчас, в его глазах: ненависть, мольба или просто все тот же огонь. Как сделал шаг вперед, и еще шаг, навстречу несущемуся в лицо ветру и песку, не оборачиваясь и не видя, пошел ли за ним Варгас, и вообще ничего не видя, только переставляя ноги вперед и вперед, пока смутной завесой не забрезжил выход из ущелья. Как шагнул туда, и его тут же срубило резкой, невозможной болью. Как рухнул, будто подкошенный, и подумал, что умирает, и что надо принять факт своей смерти очень быстро, потому что дольше пары секунд ему не протянуть.

Как внезапно ощутил во рту вкус железа. Как Варгас разжал его сомкнувшиеся в агонии челюсти мечом и как что-то влил ему в рот, что-то горячее, густое и черное, словно смола. Оно встало комом поперек горла, и тогда Варгас выкрикнул: «Глотайте же, идиот!»

И он с грехом пополам это проглотил.

Как адово пойло опалило пищевод и скатилось в желудок, как его скорчило в рвотном спазме, но Варгас зажал ему ладонью рот. А потом… потом он сам стал огнем. Языком пламени, пляшущим среди тысячи подобных языков. Как они перемигивались, вились, тянулись вверх, из бездны в другую бездну над ними. Огонь ревел и трещал, и ему слышались в этом реве слова, и он понимал их и сам повторял, повторял без конца. Пламя разгоралось все ярче. Оно наверняка спалило бы небеса, если бы Гудвил не отключился.

- Что это было? – просипел он, поднимаясь на локте. – Что вы мне споили?

- Хотите куй?

- Что-о?

- У меня на родине таких жарят на мангале. Считается деликатесом.

Варгас протянул ему крысу. Крыса, крупная для своей породы, оскалившаяся и мертвая, смотрела на Гудвила укоризненно, будто он был непосредственно виновен в ее гибели.

- Вы издеваетесь, Андрей? Или не Андрей? Как вас по-настоящему зовут?

- Сдались вам эти имена. Можете называть меня его сиятельством маркграфом Андрасом или Вороньим Принцем, если вам так приятней.

- Почему маркграфом? – выдавил Гудвил, окончательно и бесповоротно чувствуя себя дураком.

- Потому что это мой титул, - невозмутимо ответил Андрей-Андрас. – Демонов можно отнести к колониальным организмам, типа вольвокса. Рядовые бесы сливаются в великих демонов-баронов, а те – в маркграфов и герцогов Бездны. Так что каждый верховный демонический иерарх, по сути, просто колония разноуровневых огней.

Медик вспомнил пляшущие огоньки и внутренне содрогнулся.

- И вы…

- И я скормил вам мелкую часть себя, извините, других идей не было. Проще говоря, напоил своей кровью. Иначе вы бы окочурились прямо на пороге Мертвой Земли.

Отложив вертел, он поднял руку и, закатав рукав куртки, показал запекшуюся полоску на запястье. Гудвил сел и быстро ощупал лицо. Осмотрел руки. Ничего необычного, руки как руки, бледные, в грязи и песке, пять пальцев, когтей нет. Есть не очень чистые и отросшие за время скитаний ногти. Андрей наблюдал за ним с усмешкой. Крыса на вертеле тоже насмешливо скалилась.

- Не так сразу. Это происходит не мгновенно. Но вы почувствуете.

Медик с удовольствием придушил бы его за это снисхождение в голосе.

- Так вы всю дорогу знали? – с нарастающей злостью спросил он.

- Знал о чем?

- О том, кто вы такой. Все эти игры в тень смерти, Эрлика и прочее, все это притворство.

- Ничего я не знал, - покачал головой Андрей-Андрас. – Кое-что видел, когда был в коме. Кое о чем догадался. А вспомнил окончательно, когда погибли те горняки.

Злость набирала обороты, даже горло перестало ныть.

- «Погибли», отличная формулировка, – прошипел Гудвил. – Вы сделали это специально? Принесли их в жертву, чтобы одолеть Стража? Иамен был прав на ваш счет?

Андрей смотрел на него глазами-огнями, выражение которых сейчас невозможно было прочесть.

- Нет, не специально. Да, специально. Однозначного ответа не существует. Вы поймете потом.

- Как пойму?

- Когда вам захочется вылечить какого-нибудь неизлечимо больного бедолагу, Томас, - терпеливо пояснил он. – И вы, о чудо, вылечите его. А на следующий день от лихорадки сгорит его маленькая дочь, еще вчера абсолютно здоровая. Вот так и поймете. Есть будете?

Гудвил покачал головой, и маркграф Андрас, утратив к нему всякий интерес, впился зубами в жареную крысу.

К рассвету похолодало настолько, что у Гудвила зуб на зуб не попадал. К тому же он задыхался – то ли кислорода в атмосфере тут было меньше, то ли они находились слишком высоко в горах. В единственном уцелевшем рюкзаке обнаружилась конская попона, и, завернувшись в нее, медик практически уселся задницей в костер, в остывающие багровые угли. Все равно было зябко. Варгас растянулся неподалеку на земле во весь свой невеликий рост. Лежал, пялился в небо, ковырял в зубах острой крысиной косточкой. На востоке ночная синь уже уступала место бледным рассветным краскам, над предгорьями горела яркая полоса цвета крыла зимородка.

- Где мы? – повторил Гудвил.

Андрей приподнялся и выплюнул кость.

- На Опале.

- Здесь другие звезды. Точнее, их расположение другое.

- Не нравится – исправьте.

Этого высказывания Гудвил не понял.

- Вы бывали здесь раньше? – растерянно спросил он.

Андрей сел и обхватил колени руками.

- Должен был. Как-то же я попал в Миры Смерти. Другого пути туда нет.

- Миры Смерти?

- Ваш мир, - усмехнулся он. – Ваша вселенная гнилого Мирового Ясеня и его чахлых отростков.

- А в вашем мире отростки, значит, не чахлые, - с неожиданным ядом выпалил Гудвил.

Варгас сдвинул брови к переносице и посерьезнел.

- Извините меня, Томас. Слушайте, давайте договоримся на берегу – в какую бы хрень я не превратился, для вас я все равно тот же самый Андрей. Это так и есть… отчасти. Меня будет заносить, время от времени, но вы не обращайте внимания. И еще я очень вам благодарен.

- За что?

- Вы спасли меня. Дважды. Потащились за мной сюда. А еще точнее впереди меня. Это же вы открыли путь. Без вас он бы меня не выпустил.

Гудвил вгляделся в лицо Варгаса. Выражение этого лица было немного растерянным и немного виноватым… не так ему представлялись демоны. С другой стороны, шепнул ему мерзкий внутренний голосок, разве князей Ада не называют отцами лжи? Можно ли верить своим глазам, когда имеешь с ними дело? Да черт побери, ему-то откуда знать? Когда он вообще думал о демонах – не считая тех старых разговоров с Кальдеррой? И тут Гудвилу стало дико, невероятно смешно. Он расхохотался так громко и так неожиданно, что чуть не рухнул в кострище.

- Чего вы ржете? – почти обиженно спросил Андрей.

- Кальде… - задыхаясь, выдавил Гудвил. – Ой, не могу… Кальдерра был прав насчет вас. Старый стервятник с самого первого дня считал вас де….

Тут его обуял новый приступ веселости, он хохотал, качался и кашлял, пока Андрей не встал и не хлопнул его от души между лопаток, так что вся спина загудела.

- Демоном, - в конце концов выговорил он и смеяться перестал.

Андрей присел рядом.

- Он мне всегда нравился. Он очень умен. Хотя в демонах ни черта не смыслит.

- Так расскажите мне, - уже серьезно попросил Гудвил.

Переведя дух – от смеха все еще саднили ребра и диафрагма – он повторил:

- Расскажите мне. Должен же я знать, во что вляпался.

- Я расскажу, - пообещал Варгас. – Но не сейчас.

- Почему не сейчас?

- Потому что мы не одни.

…«И мы действительно были не одни. Рассвет миновал, как миг – раскрылся, словно цветок в убыстренной съемке, затопил все небо малиновым и алым, с примесью пепельной розы, отцвел, завял, осыпался и сгинул. Настал утомительно жаркий день. Мы спустились в пыльные предгорья. Здесь тоже были скалы, красные, и красная выжженная земля, присыпанная желтым песком. Землю расчертили пересохшие русла паводковых потоков. Скалы поднимались ступенями, их лица являли нам слои органической жизни за миллиарды лет. По крайней мере, на этом Опале тоже состоялась эволюция, и она была похожа на земную. А еще тут работали коммы.

Услышав слова Варгаса, я сразу попробовал включить свой и связаться со спутником и с дронами наблюдения. Никакой связи не было, однако сам комм активировался и принялся искать ИНКу. И даже что-то нащупал, однако подключиться не смог. Я указал на это Андрею (Андрасу), а тот только пожал плечами.

- Гудвил, успокойтесь уже. Это не ваш мир.

- Здесь еще не открыли квантовую связь?

Он обернулся и окинул меня все тем же неопределенным взглядом.

- Что, если я скажу следующее: в каждой ИНКе сидит ведьма и передает сигналы на Землю путем ударов в бубен и камлания? Или не ведьма, а святой старец, преклоняющий колена и читающий молитвы?

Я только плечами пожал.

- Еще неделю сказал бы, что вы спятили, а сейчас скажу, что все возможно.

Андрей поднял голову и взглянул на вершину утеса. Мне иногда чудилось в скалах движение, но, когда я фокусировал взгляд, все пропадало, оставались только прежние прокаленные солнцем камни. В вади – другого слова я не мог подобрать – росли чахлые ивы или что-то на них похожее. На дне некоторых пересохших русел остались лужицы воды или даже небольшие озерца. Время от времени над ущельями пролетала хищная птица, но никаких шонхоров я больше не видел. Один раз заметил белую цаплю.

- За нами следуют с рассвета, - тихо сказал Варгас.

Я равнодушно оглядел скалы.

- Вы же маркграф Бездны, Андрей. Вас это не должно пугать.

Он заломил бровь.

- В вас проснулось чувство юмора? Хороший признак, значит, вы на пути к выздоровлению.

- Оно и не засыпало.

Рядом зашелестело, со склона посыпались мелкие камешки. Я вскинул голову – и снова ничего, только равнодушная высь и крест хищной птицы наверху.

Они появились ближе к закату. Небо зарябило, пошло бликами, словно озерная гладь. Это опять напоминало фата-моргану: в вышине чудились высокие замки на морском берегу, лижущий камни прибой, окрашенный кровью солнца. Андрей смотрел на все это со странным, почти болезненным выражением.

Мы устроили стоянку, хотя не устали. Ни я, ни, конечно же, он. Меня заметно лихорадило – должно быть, иммунная система пыталась справиться с демонической кровью. Я мысленно пожелал ей удачи, но в успех особо не верил. Впрочем, если меня не убил сразу цитокиновый шторм, то, видимо, человеческий организм был более-менее совместим с кровью демона.

Доедали последние припасы, полоски сушеного мяса из даров Коба. Запивали застоявшейся солоноватой водой из небольшого озерца. На берегу даже темнели заросли камыша, у воды оказалось прохладней, чем в пропеченных солнцем ущельях.

Варгас начал разводить костер. Это ему удавалось легко, я все ожидал, когда он щелкнет пальцами, и из указательного вырвется длинный язык пламени, или как там было в старых видах? Он наклонился к наваленному кучкой сушняку, я тут я снова почувствовал за спиной движение. Уже смеркалось. Каньон затопили серые сумерки. Когда я крутанулся на месте и уставился в сгущающийся сумрак, то поначалу ничего не заметил. А потом из теней проступили они. Фигуры в коричневых бурнусах, головы, покрытые капюшонами. Лиц их я не видел, но из-под капюшонов в нас упирались внимательные взгляды.

Я кашлянул и хрипло позвал:

- Андрей.

Он, даже не обернувшись, продолжил свое занятие.

- Андрей! – уже громче окликнул я.

Не то чтобы я сильно испугался – после всего пережитого страх как-то увял, потускнел и отошел на задний план – но фигуры выглядели довольно зловеще и решительно нас окружали. Их было не меньше дюжины.

- Не кипешите, Гудвил, - отозвался мой спутник. – Это служители Равнинного Храма. Они за нами приглядывают, но не причинят зла.

Костер вспыхнул – опять я пропустил момент, когда Варгас наколдовывал огонь – и тени рассыпались, отступили в сумерки за световым кругом.

- Что им надо?

- Они хотят, чтобы мы пошли с ними, - ответил Андрей, усаживаясь у огня в своей обычной позе – ноги поджаты, подбородок упирается в сцепленные руки.

Так он здорово напоминал химеру с крыши какого-нибудь готического храма. В небе над нами по-южному быстро разгорались крупные звезды. Завели свою песню цикады. Тень Варгаса упала на ступенчатый бок скалы, и сходство с химерой усилилось.

- И мы пойдем с ними? – спросил я.

- Пойдем.

- Почему?

- Потому что у них есть шонхор. Вы его видели там, на «изнанке».

Он неопределенно махнул рукой назад, в том направлении, откуда мы пришли.

- Шонхор. Хорошо. А что мы вообще будем тут делать?

Варгас обернулся ко мне, и его огненные глаза ярко блеснули.

- Насчет вас не знаю. А я намерен дождаться, пока соберутся мои легионы. А также планирую выяснить, какая хитрожопая сволочь выследила меня в Мирах Смерти и отправила за мной Мунташи.

С минуту я переваривал это сообщение и вглядывался в темноту, но служители Равнинного Храма, мангасы, джинны или кем они там были, больше не проявляли себя.

- Вы говорите так, будто не хотели вернуться, - наконец выдавил я.

- Я хотел вернуться, - спустя пару секунд молчания ответил он. – Но мне не нравится, что меня к этому принудили.

У меня на языке так и вертелся вопрос насчет собирающихся легионов, однако тем вечером я его не задал».

Глава 2. Брейдаблик, Дион, Эмпиреи – Башня Ворона, Нью-Вавилон, Земля – Горменгаст – Пламя Бездны

…В комнате беспорядок. Постель разворошена. Пахнет тяжелыми духами, фимиамом, смазкой и спермой. Кровать с высоким балдахином, потолок с лепниной, ряд статуй вдоль стен – все это могло быть когда-то красиво и даже величественно, но теперь испятнано, покрыто жирной свечной и факельной копотью и безобразно.

На постели лениво возятся трое. Обнаженный, рослый и очень широкоплечий юноша со слипшимися от пота темно-русыми волосами и две голых девицы – одна, светлокожая, перекинула ноги через бедра своего приятеля и дремлет, вторая, смуглая, восточного вида, пытается заплести ему волосы. Он раздраженно и сонно отмахивается. Спертый воздух недвижим, слышится жужжание одинокой мухи и треск пламени в больших бронзовых светильниках.

Дверь не распахивается, не слышится звук шагов, но в комнате проявляется некое новое присутствие. Сначала это просто тень, темный силуэт на фоне балдахина. Затем глаз улавливает блеск золотых доспехов, голову Медузы, прибитую к щиту, обоняние щекочет острый птичий запах, запах совиных перьев. Та девица, что не спит, тихонько взвизгивает и прикрывает смятой простыней грудь с большими сосками.

- Прочь пошли, - тихо шипит фигура.

Две девки резво выбираются из месива покрывал и простыней и исчезают в сумраке. Юноша садится и недовольно щурится.

- А. Это ты. С чем пожаловала?

Голос у него низковатый и хриплый.

Воительница с головой совы присаживается на кровать. Щит и копье остаются лежать у нее в ногах. Она недовольно оглядывает помещение.

- Бальдр, малыш, - гортанно клекочет она, - до какой степени можно засрать дом?

- Это не мой дом.

- Тем более. Мои родственники приютили тебя и твою родню в Дионе, и что? Однорукий подсел на белену и грибы, и всех задирает, обожравшись своего дурмана. Светлый Фрейр дуется в кости, а ты пьянствуешь и развратничаешь.

Юноша садится, опустив ноги на замусоренный пол.

- Это все потому, что у нас нет дома, Промахос. Вы-то ловко свили себе гнездышко в эфирных слоях Марса, а у нас зима Фимбул отняла все.

- Не все. Но кое-что.

- Так зачем пришла?

Он встает, ничуть не стесняясь своей наготы, подходит к невысокому мраморному столику. Нащупывает кувшин, принюхивается.

- Могу угостить тебя кислым фалернским.

- Я не твоя шлюха, малыш, - говорит совиноголовая. – И уж точно пришла не за этим.

- Зачем же?

Он наливает себе вина в золотой кубок, кубок с искусной чеканкой, с ручкой, обвитой филигранно сделанными виноградными лозами, и, морщась, пьет.

- Ты говоришь, что вы все потеряли в зиме Фимбул.

- Это так. Иначе бы не сидели у вас тут приживалами.

- Я не могу вернуть тебе утерянное. Но, возможно, тебе выпал шанс отомстить.

Юноша по имени Бальдр оборачивается к ней и дурашливо воздевает кубок.

- За птичьи перья на моем ковре и долгожданную месть!

Допивает его залпом, дергая острым кадыком. Его тело, покрытое потом, чуть блестит в полумраке – или даже светится собственным приглушенным светом, тускловатым, но различимым.

Женщина на кровати поводит головой, и на месте лунообразного лика совы появляются точеные черты красавицы-эллинки. Правда, глаза остаются чуть выпуклыми, огромными и с золотистыми крапинками.

- Ну так что, ты расскажешь мне, Афина, кому именно я должен мстить и за что?

Женщина скидывает с кровати грязные простыни и укладывается прямо на лакированное дерево, благородный палисандр. Она вытягивает ноги и улыбается.

- Говорят, когда-то у тебя была прекрасная юная невеста, Бальдр. Что с ней стало?

Молодой великан, нахмурившись, ставит кубок на стол. Похоже, он волнуется – основание кубка громко стучит о мраморную столешницу.

- К чему это?

- Ее звали Фрейя, в честь солнцеликой богини, и она была из рода светлых альвов, ведь так? Я слышала, с ней случилось что-то очень плохое.

- Промахос, - уже с откровенной злостью говорит хозяин дома. – Либо говори прямо, либо угребывай отсюда.

- Кажется, эта рана еще болит?

Богиня улыбается, и улыбка ее равно сочится ядом и медом.

Юноша оглядывается, снова сжимает кубок, как будто подумывает, не запустить ли им в гостью. Золото мнется в его руке, как бумага.

- Хромцу это не пришлось бы по вкусу, - мурлычет Афина.

- Ты будешь говорить?!

- Я все тебе расскажу, - все с той же ядовито-сладкой улыбкой произносит она. – Но прежде, мальчик, ты кое-что для меня сделаешь.

Она закидывает голову и раздвигает ноги, длинные и белые, как хитоны молчаливо выстроившихся вдоль стен статуй. На какое-то время мир для юноши становится темен и солон. А потом, после того, как все завершается, богиня упирается пальцами босой ноги ему в подбородок, запрокидывает лицо и глядит, свирепо, жадно, и разочарованно произносит:

- Какой ты все-таки жалкий, Бальдр. Ты совсем не похож на него.

…В это же время ворон летит над крышами огромного, невероятно огромного города в совсем другом месте. В реальности, на Земле, над Нью-Вавилоном. Под его крылом проносятся шпили и башни, огромные зиккураты святилищ и храмов Бельфегора и Астарота/Астарты, трубы тысяч заводов, котельных и фабрик, десятки тысяч развязок и мостов. В этом полушарии сейчас царит ночь. Город раскинулся на неисчислимое множество лару во все стороны и с орбиты кажется ожерельем огней, но ворон летит куда ниже. Ему видно пламя, врывающееся из фабрик-кузниц. Его слабое обоняние улавливает зловоние городских каналов и запах крови, фимиама и дыма, тяжелую вонь мазута. Он слышит скрежет и лязг многочисленных механизмов, музыку из домов увеселений и питейных заведений, гудение машин, барж и сухогрузов на черной полноводной реке, он различает, как движутся в сумраке портовые краны и железнодорожные составы. Этот город похож на гигантский часовой механизм из камня, меди, латуни и бронзы, он грохочет, он состоит из множества деталей и слоев, он возносится в небо на сотни бер и уходит вглубь почвы и лежащей под ней породы. Он опоясан тончайшими столбиками орбитальных лифтов. Космические платформы – его корона, его существование зависит от миллионов механизмов и десятков миллионов живых душ, сваи его титанических конструкций дырявят базальт, и каменная туша материка оседает под его тяжестью.

На востоке разгорается заря. Ворон спешит, он хочет успеть до света. Он приближается к башне, стоящей чуть особняком. Пригороды, и ровные квадраты многоэтажных новостроек, и грибные россыпи трущоб, наслаивающихся друг на друга, стараются держаться подальше от этого здания. Они загораживаются кладбищами машин, многоэтажными паркингами, площадками для игры в мяч и для командных состязаний, зарослями сорняков и заборами с колючей проволокой. Башня стоит на скале. Она не довлеет над городом – просто потому, что невозможно довлеть над чем-то настолько гигантским – и все же ее присутствие ощутимо. В ее стенах нет окон, лишь одна обзорная площадка ближе к плоской, увенчанной каменными зубцами крыше. Ее ворота выше уровня городских стен, и ведущая к ним дорога вьется серпантином вдоль тела скалы. На дороге пусто. Ее не освещают фонари или факелы. Оттуда, где сейчас находится ворон, башня кажется гигантским доисторическим моллюском, чертовым пальцем, торчащим из городских кварталов и укоризненно грозящим небесам.

Ворон подлетает к обзорной площадке башни… и исчезает.

- Фальварк.

Человек средних лет, сидящий в комнате, встает, чтобы приветствовать гостя. В лице человека чудится что-то восточное, хотя в целом невозможно определить его расу или национальность. На нем просторное черное одеяние, голова его покрыта джаманой, и его имя «ас-Саббах» ничего не значит, кроме титула, который он носит в этой башне.

В комнате горят желтые масляные светильники, но это тоже скорее дань традиции, чем необходимость. В башню уже много сотен лет как проведено электричество.

Вошедший обликом невзрачен. На нем такое же черное одеяние, правда без куфии, и его темные без седины волосы ничем не покрыты. На вид ему между тридцатью и сорока, он среднего роста, и черты его лица, на первый взгляд примечательные и резкие, почти мгновенно стираются из памяти, стоит отвести взгляд.

Хозяин башни разводит руки, возможно, чтобы обнять пришедшего, а, возможно, и затем, чтобы показать, что в них нет оружия. В любом случае гость останавливается в трех шагах от его кресла.

- Ты прибыл с орбиты, - не спрашивает, а констатирует хозяин.

- Я был на Марсе.

- Говорят, там снова готовятся к войне.

- Их боги всегда беспокойны, сайдах.

- Но ты прибыл не за этим.

- Не за этим.

- Ты прибыл, чтобы принять заказ, который поступил к нам вчера.

Ас-Саббах снова не спрашивает.

- Ты же знаешь, Гураб, как мы относимся к конфликту интересов.

Странно услышать эти слова из уст хозяина башни, но говорит он именно это.

- Вы не найдете лучшего исполнителя, - отвечает тот, кого назвали Гурабом.

- Не найдем, но не найдем и худшего. Все решит Совет.

Гураб подходит ко второму креслу, стоящему в зале – или, точнее, к невысокой деревяной оттоманке. Присаживается. Вытягивает ноги. Он выглядит усталым, что неудивительно, учитывая, какой он проделал путь. Ас-Саббах тоже садится и пристально глядит на него сквозь полумрак комнаты.

- Откуда ты узнал про заказ?

Гураб чуть заметно пожимает плечами.

- Эмпиреи неспокойны. Мореход причалил к Небесной Гавани. В храме Иштар сегодня особенно ярки огни.

- Ты знаешь, что за одно это имя в городе карают смертью.

- Я многое знаю.

- А я знаю, что ты уже двадцать веков мечтаешь прикончить его. И знаю твое настоящее имя, и знаю, как звали твою сестру. Полагаешь, этого не знает Совет?

- От кого поступил заказ?

Ас-Саббах слабо улыбается.

- Ты дерзок. Здесь, в Башне Ворона, кровь не так уж важна. Нет разницы между перворожденными и возрожденными, Гураб, если ты понимаешь, о чем я. Или мне лучше называть тебя Амротом?

Сидящий на оттоманке заметно вздрагивает и тихо произносит:

- Ты знаешь, сайдах, что я отказался от этого имени больше тысячи лет назад.

- Пусть так, но ты не отказался от мести. А месть плохой наставник и еще худший помощник.

- Помоги мне.

Сидящий поднимает взгляд и смотрит прямо в лицо хозяину башни. Впервые маска равнодушия слетает с его лица.

- Помоги. Я служил Башне Ворона, верно и не задавая вопросов, уже много сотен лет. Я ничего не попросил для себя. Я в курсе, сколько весит твой голос в Совете.,.

Улыбка стирается с лица Ас-Саббаха.

- Башня Ассасинов не выносит просящих. Ты осознаешь, как смешон? Мне стыдно за тебя и стыдно, что тебя считают моим учеником.

Лицо Гураба Фальварка, ассасина Башни Воронов, каменеет.

- Что ж, считай, что ты этого не слышал, сайдах.

Он стремительно встает и выходит из зала, хотя выхода нет – лишь каменная нештукатуреная стена с грубой кладкой. Ас-Саббах подносит руку к усам и чуть заметно усмехается, но его усмешка исчезает так же быстро, как и появилась.

…Это место отвратительно. Его стены сочатся гноем. По ним ползают полчища мух, мухи клубами висят в воздухе, нет спасения от их басовитого жужжания. Под ногами чавкает, будто ступаешь по сырому мясу. Воина в перизоме и поножах это, впрочем, не смущает. Не смущает даже притом, что на нем нет никакой другой одежды. Впрочем, отчасти он прав – любая ткань навсегда провоняла бы тухлятиной и болезнью, стоит пробыть здесь всего пару минут, если происхождение этой ткани недостаточно божественно.

Владелец мерзостного замка восседает на гигантской жабе или змее, допустим, жабогадюке. Две ведьмы далеко не привлекательной наружности омывают его ноги кровью из золоченого таза. Стоит добавить, что вместо ступней у него копыта, а демоническая рожа в струпьях, с вывернутыми ноздрями и гноящимися глазами чуть ли не отвратительней всех его владений.

- В храме Астарота/Астарты сегодня особенно ярки огни, - произносит поджарый воитель.

Он оглядывается, словно ищет, куда бы присесть, не находит ничего подходящего и остается стоять.

- Даже не упоминай эту старую прошмандовку, - клекочет демон.

Не будем скрывать, что зовут его Вельзевул, Мушиный Король, и он третий и последний из Великой Троицы герцогов Бездны, хотя сам себя последним отнюдь не считает. Зато таковым его считают другие, и мнение этих других его уязвляет.

- Шлюха может сколько угодно называть себя Астаротом и герцогом, но мы-то знаем, что она приползла с вавилонской помойки и не раздвигала ноги только перед ленивым.

- Если бы тебя слышал сейчас мой давний приятель Абигор, - хмыкает воин, почесывая курчавую рыжеватую бородку, - он вогнал бы эти слова копьем тебе в глотку.

Воитель, правда, умалчивает о том, что и сам бы не прочь вогнать копье в глотку Вельзевулу за такие слова, но в глазах его разгораются нехорошие зеленые огоньки.

- Пусть присунет свое копье кому-нибудь другому, например собственному папаше, - рычит Вельзевул. – Сраное выродившееся племя. Только младшенький чего-то стоил, да и тот вшивый полукровка.

- Кстати, о нем, - говорит воин.

Вельзевул выпрямляется, опрокидывая таз. Жабогадюка под ним жалобно крякает.

- Пошли прочь, криворукие бабы, - орет он ведьмам, и те в страхе убегают.

Воитель, чье имя Арес, наблюдает за беснованиями демона безо всякого смущения. Он частый гость в Горменгасте, хотя об этом не знают ни его отец, ни сестра. В курсе лишь супруга, но та, как ни странно, умеет хранить молчание, если это в ее интересах.

- Что о нем? – продолжает вопить Вельзевул. – Он же давно сгинул.

Мухи надсадно жужжат, словно пытаются заглушить вопли хозяина.

- Он вернулся, - спокойно отвечает Арес.

- Вернулся? Разве папаша его не угробил? Вот так новости!

Хозяин покоев хлопает себя по жирным ляжкам, раздавив пару дюжин насекомых, и заходится визгливым смехом.

- Ты лучше меня знаешь, о гнуснейший, что в Бездне никого угробить нельзя, и уж тем более одного из высших ее князей, - усмехается воин. - Неужели Бельфегор навешал италийской лапши тебе на уши?

Хозяин покоев нерешительно трогает волосатое ухо, словно действительно ожидает нащупать там гирлянды из лапши.

- Он вернулся, - продолжает Арес. – Чем многие недовольны. Говорят, в Башню Ворона уже поступил заказ, а моя сестричка успела сбегать к тупоумному Бальдру…

- Хочешь сказать, его попытаются убить до того, как он соберет легионы?

- Несомненно, - кивает воин. – Несомненно попытаются. И очень желательно это предотвратить.

Вельзевул чешет лоб, содрав пару струпьев и раздавив несколько гнойных бубонов.

- Да, тут ты прав, Эниалий. Кстати, дурацкое прозвище, не находишь? Тебя в детстве, случаем, не дразнили «Аналием»?

Если это и злит воина, то вида он не подает, и чеканно-красивое лицо остается невозмутимым. Только вот эти звериные огоньки в глазах…

- С другой стороны, - тянет демон, дергая себя за ухо, - мы не знаем, что он намерен делать и куда поведет легионы.

- Мы не знаем, - эхом отзывается Арес, - но мы можем это узнать. А, точнее, сделать так, чтобы он повел их туда, куда нужно. Ты ведь, кажется, не в ладах с Бельфегором?

- Тебе-то какое дело до моих терок с братом? – сопит Мушиный Король.

- Никакого, - пожимает плечами воитель. – Так просто, застоялся я без хорошей драчки. Хотелось бы размяться.

…- Огни в храме моей матери сегодня особенно ярки, - говорит тот, кто занимал место по правую руку от Бельфегора.

Сейчас он избавился от шипастого церемониального шлема, нагрудника и латных перчаток. На нем свободного кроя рубаха. Он стоит у стрельчатого окна в своих покоях в замке Пламя Бездны. В отличие от нарочито роскошных залов внизу, эти комнаты просты, почти аскетичны – в них нет ничего лишнего и ничего такого, о чем придется жалеть, потеряв.

За окном открывается вид на все слои ирреальности, на текучие болотные огни, на непроглядный мрак, на переливы сумасшедших красок, на пламя цвета вина и крови, на рассвет в холодных северных горах. Сейчас воин смотрит на Нью-Вавилон, на храм Астарота/Астарты, видимый отсюда примерно с высоты птичьего полета. В Нью-Вавилоне давно наступила ночь. На плоской крыше храма действительно пылают гигантские семисвечники, и кровь стекает по ступеням из черного кварца.

- Ты же знаешь, Абигор, - мягко отвечают ему из-за спины, - что Астарот содрал бы кожу с твоего смазливого личика, услышь, как ты называешь его матерью.

Воин оборачивается. Он действительно слишком хорош для демона. Говоря откровенно, он был бы слишком хорош для человека, бога, альва или даже ангела, если бы ангелы существовали в этом мире.

- Ее тут нет, - отвечает он отцу. – Нет последние две тысячи лет, и, полагаю, в немалой степени из-за тебя и твоих любовных похождений.

Бельфегор усмехается, как могла бы усмехаться змея.

- Кажется, ты пытаешься уязвить меня, сынок?

- Нет, - качает головой Абигор, - Если я что-то хочу сказать, то говорю прямо. Так вот, я прямо говорю: мне не нравится твоя затея, и добром она не кончится.

Великий герцог заламывает бровь, становясь немного похожим на фаустовского Мефистофеля.

- И на твои сегодняшние речи, конечно, никак не влияет тот факт, что он поклялся тебя прикончить?

Абигор пожимает плечами.

- Я невиновен перед ним.

- Интересно, - все с той же змеиной улыбкой говорит его отец, - как ты это докажешь. Или полагаешь, что возьмешь над ним верх в поединке? А потом, опустив меч, милостиво промолвишь: «Давай обнимемся, братец, ведь это вовсе не я заманил тебя в ловушку, а наш коварный и вероломный отец». Как думаешь, на каком из этих слов он вырвет твой язык и скормит своим воронам?

Абигор снова переводит взгляд на город за окном, город, отделенный от Пламени Бездны расстоянием в тысячи парсеков и десятки слоев реальности, город, находящийся всего в двух шагах.

- Темная Пифия предрекла, что он уничтожит тебя и Бездну, - произносит он. – И ты не нашел ничего лучшего, как поглотить его мать. Дурное подражание олимпийцу, и сколько бед оно уже принесло.

- По крайней мере, я не рожал его из головы, и не страдаю от этого мозговым параличом, - хмыкает великий герцог.

Он подходит к простому креслу из дерева, с высокой резной спинкой, и усаживается, перекинув ногу за ногу.

- И насчет подражания олимпийцам я бы на твоем месте тоже не разорялся. Как там поживает твой сладчайший дружок Арес? Вы нынче шпилитесь или сделали перерыв в отношениях?

Абигор не оборачивается, но плечи его напряжены. Великий герцог удовлетворенно ухмыляется.

- Всегда говорил, что ты пошел в свою шлюшку-мать.

Крутанувшись на месте, молодой красавец яростно глядит на отца. Его глаза, обычно похожие на звездное небо безоблачной ночью, горят сейчас недобрым огнем.

- Еще одно слово…

- И что? – перебивает его Бельфегор.

Поразмыслив, он скручивает из пальцев дулю и тычет ей в сторону сына и наследника.

- Ты пронзишь меня копьем? О все оттенки Бездны, давай же, давай… Соверши хоть какой-то поступок, иначе мне все-таки придется отписать дворец твоему младшему братику.

Абигор кривит совершенной формы губы и молчит. Бельфегор кивает сам себе.

- Так я и думал. И послушай, не тешь себя напрасными измышлениями. Я, конечно, пожрал Яфит, но вовсе не потому, что боялся ее будущего отродья. Просто в тот момент мы славно кувыркались в постели, а в спальню зашел Астарот, и я не придумал ничего лучшего. Так уж получилось…

- Избавь меня от своих гнусных откровений.

- Почему же? Старый папочка желает исповедаться в грехах юности, - паясничая, восклицает Бельфегор. - Так что послушай. Мальчишка вернулся из Миров Смерти. Я-то полагал, что он сгинул, и никакой пользы от него больше не будет, но он вернулся, и пользу еще принесет. Я уничтожу олимпийцев и их жалких прихвостней, Абигор, и ты мне в этом поможешь – иначе судьба Андраса покажется тебе беззаботной прогулкой по цветущим садам Элизиума.

Глава 3. Равнинный Храм

«Если у меня и оставались иллюзии насчет того, что легионы – это какая-то метафора, попытка объяснить очередное не поддающееся осмыслению явление, то довольно скоро я их лишился. Легионы были легионами, в каждом – десять тысяч разноранговых бесов, от рядовых до легатов, и все они подчинялись Андрею. Точнее, они были его частью, как теперь – вынужден признаться – в большой мере и я сам. Еще точнее, он состоял из этих легионов, так что «собраться» в данном случае буквально значило – собраться воедино. Вообще мне следует избавиться от такого ненужного и тормозящего работу рассудка качества, как изумление. Я изумлен. Я крайне обескуражен. Я поставлен в тупик. Что вообще это должно означать? Еще несколько недель назад, если бы мне сказали, что вон тот старик вчера был камнем, а завтра станет рыбой и будет летать по небу, я бы отправил утверждающего это человека к психиатру. Сегодня бы просто пожал плечами. Это не значит, что вселенная маркграфа Андраса лишена порядка, и в ней царят безумие и хаос. В каком-то смысле она намного более упорядочена, чем наша. Но не буду слишком забегать вперед.

Начнем с храма. Он называется Равнинным, хотя расположен в горах. По сути, он и есть красноватая гора из крошащейся сухой породы, изъеденная пещерами, переходами и залами. Залы пахнут сандалом и ладаном, хотя в этой земле нет ни ладана, ни сандала, и травы, тлеющие в бронзовых курильницах, мне незнакомы. Коридоры сплетаются, разветвляются, отходят в стороны и вниз под разными углами, и везде этот одинаковый камень цвета обожженной глины. Не запутаться в лабиринте нельзя, но, запутавшись, нельзя не найти выход, потому что все переходы ведут только туда, куда тебе нужно попасть.

Сейчас мне, похоже, нужно попасть на верхнюю наблюдательную площадку. Я поднимаюсь по истершимся за тысячелетия ступеням, то ли искусственного, то ли природного происхождения, и, пригнув голову, вхожу в узкую арку проема. Из арки бьет свет. Это хорошо. За аркой находится одна из обзорных площадок, и в последние дни я полюбил встречать здесь рассветы. Я не поклонник ранних пробуждений, никогда им не был, но сейчас мое поведение объяснить очень просто – ни в каком мире, ни в каком чудесном сне или даже наркотической галлюцинации (а кто из нас не экспериментировал с производными лизергиновой кислоты в студенческие годы?) я не видел рассветов подобной, уникальной красоты. Небо изгибается над моей головой, как огромный пузырь всех цветов побежалости, и краски сменяют друг друга ежесекундно: золото, медь, янтарь, бронза, киноварь, сапфир и изумруд, кровь, мед, винный камень и черный, как ночь, бархат, и такие цвета, названий которым нет в человеческих языках. Не все рассветы тут так прекрасны, но подобное случается часто. Андрей объяснил мне, что это определяется близостью к Бездне и Эмпиреям. Чем ближе, тем диковинней краски, а Храм, хоть и является нейтральной землей, расположен к ним достаточно близко. Бездна и Эмпиреи, два Великих Аттрактора этой – вселенной, реальности, этих измерений? Все устремляется к ним. Услышав это, я тут же задумался, а не происходит ли что-то похожее и в нашем мире, но в результате своих размышлений заработал только головную боль.

Теперь о Храме. Как я уже говорил, Равнинный Храм – нейтральная земля. И демоны, и боги (и, конечно же, обычные смертные) могут вступить на его территорию, но не могут развязывать на ней войны. Насилие здесь нельзя совершить чисто физически. Поначалу я думал, это потому, что в Храме не работает никакая магия, кроме магии этого места (неправильно называть естественные законы здешнего мира, применимые к сверхчеловеческим существам, магией, но я пока не могу подобрать лучшего слова), однако вскоре понял, что это не так.

Служители Храма практически незаметны. Сперва мне казалось, что он населен призраками, видимыми только в сумерках, этими фигурами в широких арабских плащах с капюшонами, которые то появляются, то исчезают снова, когда идешь по его коридорам, и зажигают светильники, и снабжают нас водой и пищей, но стараются минимизировать общение и свое присутствие. Оказалось, что и тут я ошибался. Мы были не единственными беглецами, нашедшими здесь убежище, потому что на второй или на третий день я увидел детей.

В то утро мне показалось, что я заблудился. Я шел на наблюдательную площадку, полюбоваться рассветом и поговорить, если получится, с Андреем – он тоже появлялся там довольно часто, для встреч с шонхором и для наблюдения за собственным войском, устроившим сбор в долине. Внизу теперь горят костры, пестреют палатки, то тут, то там выстраиваются ровные черные четырехугольники, и кипит какая-то своя сосредоточенная жизнь. Когда я впервые увидел их, то спросил Варгаса, не желает ли он присоединиться к бесовским легионам. Тот пожал плечами и заявил, что непременно сделает это, но позже, а пока они отлично справляются и без него. Я задал вопрос, а как они вообще узнали о возвращении хозяина, что изрядно его посмешило. Сейчас мне самому смешно. Откуда вы знаете, что у вас вновь начало биться сердце? Откуда понимаете, что вчера еще были мертвы, что вас вообще никогда не существовало, а сегодня живы? Вот оттуда. Я сам тянулся к нему, как железная стружка к магниту, или как капля масла в супе сливается с другими каплями, образуя одно большое пятно. Я находил его почти всегда, когда он хотел быть найденным, и мы говорили – под золотыми, смарагдовыми и алыми, под черными и фиолетовыми рассветами этого мира.

Итого, я поднимался на свой скальный карниз, но, как показалось мне, заблудился. Я битых часа два петлял по коридорам, переходам и лестницам, то вверх, то вниз, то в сплошной толще горы, то выходя на участки, где сверху открывалось небо, и били отвесные столбы солнечного света. А потом я вышел… лучше всего называть это детской площадкой. В скале напротив того места, где я стоял, открывалось большое округлое отверстие, то ли ход, то ли лаз. Вниз вел узкий каменный желоб, обрывавшийся в пустоту, и лишь ярдах в пяти под ним был покрытый песком ровный пятачок, выемка в теле утеса. Поначалу я услышал смех. Детский смех. Решив, что схожу с ума и у меня слуховые галлюцинации, я все же поспешил на звук, и, свернув за очередной угол, увидел детей. С моей стороны был высокий проем, в рост человека, под ним резкий обрыв, и вид на эту площадку и желоб. По желобу скатывались дети. Все как на подбор тощие, чумазые и оборванные, в каких-то гнусных обносках, но чрезвычайно веселые. В первую секунду я замер, а потом заорал по-английски: «Прекратите, вы разобьетесь!». Уж конечно, по всем законам физики они должны были разбиться, рухнув на камни и песок с высоты двухэтажного дома. Но потом я присмотрелся и отвесил челюсть. Пролетев по желобу, дети на пару секунд зависали в пустоте под ним, а потом легко и плавно, как осенние листья, планировали на песчаный пятачок. Будто они ничего не весили, или будто законы гравитации здесь были нарушены (я сам, кстати, так и не решился проверить, да и задница моя, не то чтобы слишком упитанная, не влезла бы в эту странную горку). Увидев меня и услышав крик, дети порскнули во все стороны и мгновенно исчезли. Но потом я не раз возвращался туда, и мы подружились – ведь любопытство в малышах сильнее страха. Взрослых, их родителей, я так ни разу и не встретил, хотя они были где-то здесь, люди и, возможно, нелюди, жертвы войн и стихийных бедствий, все, кто искал и находил убежище в Равнинном Храме.

В это же время я начал постигать основы… не нахожу другого слова, пусть будет магия. И одно связано с другим.

На следующий день я снова пришел туда. Все равно мне нечего было делать – снаружи царила невыносимая дневная жара, воздух над горами дрожал и плавился, а Варгас, по обыкновению, парил в небе с шонхором и меня с собой не приглашал. Я прихватил с собой сладости, что-то вроде сушеного инжира и фиников, которыми нас здесь потчевали как особо почетных гостей. Дети боялись уже меньше. С грехом пополам я сполз по скале на песчаную площадку, и они окружили меня, загомонили, стали трогать мою одежду. Их языка я не понимал, и психических способностей мне не хватало – очень сложно читать мысли маленьких детей, даже в нашем привычном мире. Я раздал угощения и попытался их осмотреть, потому что многие выглядели нездоровыми. Почти все грязные, истощенные, некоторые со следами болезней, химическими и радиоактивными ожогами, некоторые с ранними признаками рахита и хронических кишечных инфекций. Больше всего им нужна была еда, уход и особенно витамины, но все свои я раздал еще на Опале.

Тем вечером я посетовал на это Варгасу. Мы жили в трех комнатах, высеченных природой или людьми прямо в скале, две спальни и одна общая, вроде столовой. Тут имелись даже примитивные удобства (маленькая комнатушка с дыркой в полу) и купель для омовений, в которой неведомо как дважды в день появлялась довольно прохладная вода. Никакой мебели, только каменные лежанки и выступы, миски и кувшины медной чеканки, все те же бронзовые светильники, и старые, истоптанные ковры на полу, ковры чудной работы, может, даже шелковые. Я пытался разобрать, что изображено в их узорах. Мне чудились замки, и воители, и молитвенные шествия, и святые, но, когда я вглядывался внимательней, все рассыпалось на отдельные абстрактные завитки.

Вернемся к витаминам и детям. Услышав мою жалобу на то, что детям не хватает витаминных комплексов, Варгас взглянул на меня скептически – насколько скептическим вообще может быть взгляд глаз, равномерно сияющих пожарным пламенем – и хмыкнул.

- Томас, вы все еще мыслите старыми категориями. Нужны вам витамины – ну так добудьте витамины. Вы же теперь мой миньон, попросту мелкий бес. Вы можете это сделать.

Я с традиционным недоумением уставился на него.

- Как? Как я могу это сделать? Смотаться через «изнанку» в ближайшую аптеку, до которой даже с Опала десяток световых лет?

Однако мой юмор просвистел мимо цели.

Он поднял с пола рюкзак и протянул мне. Мой почти опустевший походный саквояж для лекарств и инструментов мы выкинули еще в ржавых землях, о чем я сейчас сильно жалел. Куда ни кинь, а медицина нужна повсеместно.

- Вытащите отсюда, - невозмутимо предложил он.

- Как? – горестно возопил я.

- Ну, вот так.

Он сунул руку в рюкзак, порылся там пару секунд и вытащил на свет здоровенную пластиковую банку с витаминными мишками, вроде тех, что продавались в сетевых маркетах и аптеках моего (и, видимо, его) детства. Я воззрился на эту банку так, как не пялился ни на пустынников из храма, ни на дьявольские легионы у его подножия.

- Просто знайте, что она там есть, - заявил он.

Примерно таков был мой первый и единственный пока урок магии от маркграфа Андраса, князя Бездны.

Всучив мне рюкзак, он направился к выходу. А я остался стоять, как дурак, сжимая в руке бесценную упаковку витаминов и бесполезную – как мне тогда подумалось – сумку. Какое-то время я так и стоял, а потом запихнул пятерню в рюкзак, отчетливо представив, что там лежит стеклянная банка с персиковым компотом. Почему стеклянная? Почему компот? Может, потому, что несколько таких стояло в бабушкином старинном буфете, и, когда бабушка еще была жива, она пекла чудный пирог с консервированными персиками. Мои пальцы безнадежно шарили внутри рюкзака, нащупывая одежду, крепления для палатки, забытый чехол от спальника… и вдруг наткнулись на гладкое, прохладное стекло.

Тем вечером я извлек из ниоткуда десять упаковок мультивитаминов, несколько пачек антибиотиков, свой детский складной нож, банку с маленькими маринованными луковицами и рисовый пудинг, который размазался по всему содержимому рюкзака. А через час рухнул без сил и без памяти прямо на узорчатый ковер.

Явившийся к утру Варгас дотащил меня до кровати, отвесил несколько звонких пощечин, напоил горькой бурдой, которую нам подавали вместо чая и кофе, скормил пару фиников и изволил пояснить, что ничто в этом мире, как и в нашем, не дается даром.

- Вы потратили силы, Томас, и ничем их не восполнили. Еще немного, и развоплотились бы к чертям.

Учитель из него был крайне хреновый. Смерив его злобным взглядом, я прошипел:

- Могли бы и предупредить.

- Я предупреждал. Помните? Если вам однажды захочется исцелить неизлечимо больного…

- Выражались бы яснее, - перебил его я. – И что вы предлагаете, принести себе в жертву маленькую девочку для восполнения запасов маны? Как вы с теми шахтерами?

- Можете начать с мелких грызунов, - сухо предложил он. – Чем разумней, тем лучше. Говорят, тут неподалеку есть колония особенно сообразительных сурков.

Ну и что такому отвечать? Зато дети были довольны. И мармеладными витаминками, и персиками, и даже маринованным луком, хотя несколько луковиц я все же съел сам, под неодобрительным взглядом Андрея. Видимо, в Эквадоре лакомством считаются только жаренные на костре крысы. Только потом я подумал, что понятия не имею, как пищеварительная система и в целом организм этих детей, может, и совсем не человеческих, отнесется к моим угощениям, и испугался… Но организмам, видимо, все понравилось, потому что на следующий день дети окружили меня толпой и все растащили, их мордашки восторженно сияли из-под слоя грязи, а я начал задумываться, не принести ли в жертву какого-нибудь смышленого дамана или сурка…»

Глава 4. Гураб Фальварк из Башни Ворона

Его всегда, или, по крайней мере, уже очень долго интересовало, почему Паук. Ворон, Воробей, Цапля, сгинувший ныне Сокол – и вдруг Паук. Он даже как-то раз спросил Ас-Саббаха, которого в былые дни называл наставником. Ас-Саббах протянул его ножнами по спине, и с тех пор Гураб, также известный как Амрот Прекраснокудрый, принц Ард-Анора, лишних вопросов не задавал. Прекрасные кудри его со временем потемнели и стали жесткими, посмуглела кожа, и он научился менять обличья, как и всякий служитель Башни Ворона, но недоумение насчет Паука так и осталось.

В центральном зале Башни было холодно, как в могиле. Под потолком, невозможно высоким – намного выше, чем могло представиться снаружи – курился туман, и слышалось приглушенное воронье карканье. Вороны расселись на стропилах и балках, и весь пол внизу, вымощенный каменными плитами, был засыпан их пометом. По стенам горели факелы, не освещая почти ничего, но ассасинам Башен много света не требуется.

Деревянные скамьи амфитеатром спускались к центральной округлой площадке-арене. На этой арене проводились испытания новичков, и гладиаторские бои, чего только не видели ее камни, какую кровь не впитали. Сейчас в зале было немноголюдно, если, конечно, считать только живых – потому что Безликих, стоящих за их спинами, сосчитать было сложно, но именно они и нагоняли могильный холод. Вершители Судеб заняли верхний ряд скамей. Гураб и еще двое, скрытых вороньими масками, стояли внизу на площадке. Он узнал Оркрису и Шивона, узнал по чуть различимым деталям поз, по наклону голов, потому что церемониальные мантии скрывали все остальное. Оба принадлежали к его Башне. Ворон-ассасин против Вороньего Принца, в этом есть особая красота, которую наверняка принял в расчет их анонимный заказчик.

Говорил Вершитель в костяной маске Паука, магистр одноименной Башни. Также присутствовала и Цапля, в традиционном белом одеянии, и серый неприметный Воробей. И, конечно, черной птицей вырисовывался меж них Ас-Саббах, тоже в клановой маске.

Голос у Паука был шепелявый и скрипучий, будто речи мешали свободно литься щетина и жвалы – хотя у человека под маской, разумеется, не было никаких жвал.

- Мы должны порасмыссслить, - шипел Паук. – Не ссследует принимать посспешшного решшения.

Гураб знал, что Паука зовут Фенрисом О’Гморком, и это всегда казалось ему ироничным. Волк, принявший обличье арахниды. Арахнида, называющая себя волком.

- Мы здесь не затем, чтобы принимать это решение, - сухо щелкнула клювом Цапля. – Нам требуется всего лишь выбрать лучшего исполнителя.

- Ошшибаешшься, почтенная…

И Паук одышливо захихикал. Мерзкое все же создание, как и вся их Башня. Непревзойденны в плетении сетей и интриг. Если кого-то требовалось поймать живым, а потом долго и мучительно умертвлять, попутно вызнавая нужные сведения, заказ поступал им. Не этот случай. Тут требовалась быстрая, как удар молнии, смерть. Хотя какая смерть, демоны не умирают. Так, временное развоплощение, что замедлит его, но, конечно же, не остановит. Гураб зло сощурился под маской.

В голову лезли совершенно непрошенные и неуместные сейчас воспоминания. Изумрудные холмы Фэйри, заросшие папоротником, вечно юный Город-под-Холмом. Огромные бальные залы, их малахит, яшма и мрамор, цветочные гирлянды, ползущие вверх по стенам и свисающие с потолка. Дивная музыка скрипок и флейт, журчание светлых фонтанов. Голоса. Шаги. Они были так молоды тогда, так беспечны, но уже в те дни Фрейя всегда становилась в пару с этим мерзавцем Андрасом, игнорируя уязвленные взгляды Бальдра. Уязвленные не столько потому, что его сговоренная невеста пляшет с чужаком, но из-за восторженных шепотков, бегущих по залу: «Смотрите, смотрите, возлюбленная дочь Солнцеликой Богини и Вороний Принц, младший сын Великого Герцога, ах, какая пара, верный залог долгого мира». Трижды ха.

Гураб раздраженно тряхнул головой. Только этого еще не хватало. Не хватало, чтобы Совет заметил его колебания, его слабость. Он сжал кулаки. Оркриса, расположившаяся справа, покосилась на него – он заметил блеск ее глаз под маской. Она стояла всего двумя ступенями ниже него во владении искусствами Башни, эффективная, смертоносная, и ее не терзали сомнения. Нельзя было, чтобы Совет выбрал ее.

Паук между тем продолжал упорствовать.

- Братья и, разумеется, сестра, - тут он кивнул в сторону Цапли, - прежде нам следует обсудить, принимать ли вообще этот заказ.

Вся его шепелявость вдруг куда-то исчезла, и стало ясно, что и это было игрой.

Безликие силуэты, возящиеся в сумраке. Чуть слышное карканье ворон, шорох их перьев. Треск факелов в темноте.

- Мы убивали демонов и прежде, - вмешался Воробей своим чирикающим, почти детским голоском.

На самом деле он, или, уж наверняка, его бессмертный дух, был старше камней, из которых сложили эту Башню.

- Даже великих демонов.

- Но не князей Бездны, - беспокойно возразил Паук.

- Всем известно, что наша цель полукровка, - высказалась Цапля. – Полудемон, получеловек, что делает его более легкой добычей. К тому же он наверняка ослаб. Он только что вернулся из мира, где у него не было никаких сил.

- Этого мы не знаем, - ответил Паук. – И как бы он вернулся, не будь у него никаких сил? Мы ничего не знаем о Мирах Смерти, мы не знаем, что или кого он привел с собой. Если мы сейчас промахнемся, это ударит по нам сильнее, чем даже гибель одной из Башен. Вспомним о судьбе Соколов…

- Его легионы еще не в сборе. Когда соберутся, он станет практически неуязвим, - раздраженно проклацала клювом Цапля. – И, пока мы тут спорим и пререкаемся, с каждым мгновением репутация нашего Ордена подвергается все большим сомнениям, а его силы все больше растут.

«Почему молчит Ас-Саббах?» - подумал Гураб.

Как будто подслушав его мысли, магистр Башни Ворона приподнялся со скамьи и тихо сказал:

- В этом деле у нас нет выбора, сестра и братья. Но мы можем выбрать, кому из достойнейших поручить это дело.

И спор прекратился.

Его почти вынесло из Башни темным течением гнева, но от каменной кладки отделился силуэт.

- Сайдах, - выдохнул Фальварк. – Что ты здесь делаешь?

Ас-Саббах приблизился одним плавным, неразличимым движением.

- Ассасины не дают клятв, в отличие от перворожденных, - тихо произнес он. - Здесь принято забывать прошлое и былые имена, но я говорю сейчас не с Гурабом Фальварком, а с Амротом, князем Альфхейма. Дай мне клятву, что не будешь чинить препятствий Оркрисе.

Совет выбрал ее. Совет выбрал ее! Гураб почти забыл, что такое ярость. За прошедшие тысячелетия в мире людей и сотни лет в Башне его душа истерлась и стала гладкой, как галька у подножия Кровавых Скал. И все же именно ярость он чувствовал сейчас. Он чувствовал, как гнев вскипает в его душе, как выплескивается на переулки и площади огромного города и течет по ним раскаленной лавой.

- Дай мне клятву, - повторил Ас-Саббах.

Гураб ощутил холодящее шею лезвие, хотя сайдах стоял как минимум в трех шагах от него. Значит, наставник пришел сюда не один. Что ж, напрасно. Гураб резко откинул назад голову и услышал, как хрустит разбитый носовой хрящ. Он отбил ладонью чужую руку с ножом, присел, крутанулся, выпуская из рукава несколько перьев-лезвий. Рядом захрипели.

Когда он снова выпрямился, тот, кто пришел с Ас-Саббахом, был уже мертв и темной грудой лежал на полу. Его старый наставник все так же стоял в трех шагах и покачивал головой.

- Ты научился убивать, Гураб, но думать так и не научился.

- Я выйду отсюда, - процедил Фальварк. – Выйду через твой труп, если это понадобится, и любое количество трупов.

- Тело не имеет цены для нас, - прицокнув языком, ответил сайдах. - Оно лишь временное вместилище. Однако я пришел сюда не затем, чтобы сражаться или спорить с тобой. Задай себе один вопрос – что дальше?

- Дальше я убью его. Отомщу за сестру.

- А после этого?

- А после – уже неважно.

- Хорошо, иди, - неожиданно покладисто согласился Ас-Саббах и сделал шаг в сторону. – Иди, и столкнись с последствиями своих действий. Но путь обратно для тебя закрыт. Ты больше не войдешь в эту Башню, и я забираю у тебя Воронье Имя, Гураб Фальварк. Отныне ты просто Амрот.

Тот, кого так долго называли Гурабом, ощутил мимолетное чувство потери – но кипящий гнев быстро смыл его, не оставив следа.

- Прощай, наставник, - сказал он, только сказал это уже железным воротам Башни, запертым, как заперты они были последние восемь столетий.

Он стоял снаружи, в неспокойной ночи, на пустой дороге.

И ему следовало поторопиться.

Нью-Вавилон с размахом праздновал Истерналии, оттого-то огни в храмах Астарота/Астарты на этой неделе были так ярки. По улицам бродили опьяненные дурманом толпы. Воскрешение всего живого новой весной требует, чтобы это живое предварительно умерло – и, если жертв было недостаточно, жрецы с лихвой восполняли это упущение. Кровь рекой стекала по черным ступеням и бронзовым треножникам, на которые возлагали вырезанные сердца. Весь город пропах спермой и кровью, дома разрешенных и запретных увеселений были переполнены, ибо совокупление – второй способ отметить торжество вечной жизни. Восьмиконечная звезда ярко горела над площадью, озаряя окрестные крыши, толпы народа внизу и двух каменных львиц, возлегших у подножия лестницы, ведущей в центральный храм Ашшур.

В Нью-Вавилон на этой неделе набилась масса чужаков из окрестных сел, из бесконечных провинций, подчиненных Синедриону, и даже были те, кто прилетел с самого Марса – отчасти тайные почитатели Астарота/Астарты, отчасти просто любопытствующие туристы. Они пили, пели, гуляли, теряли жизни и состояния, и, кажется, в эту ночь все собрались на площади Нергала, все как один. Дорога Процессий, ведущая к храму, мертво стояла, здесь было не протолкнуться.

Гураб (он привык называть себя так, и желал оставить себе это имя, потому что Амрот Прекраснокудрый давно исчез, сгорел, сгинул в той давней войне) сначала лавировал в толпе, а потом поднялся по внешней лестнице на одну из плоских крыш. Дома здесь были древние, стоявшие чуть ли не с основания города. Никто не посмел покуситься на исторические кварталы и утыкать их башнями-монолитами и жилыми зиккуратами, как в более современных застройках на окраинах и в деловом центре за рекой.

Он мог отправиться прямиком в Небесную Гавань, но сначала следовало устранить одно препятствие. Оркриса. К счастью, он знал, куда она пойдет. Ох уж эти новые законы об инклюзивности и равноправии, истерически проталкиваемые уже третьим подряд составом Синедриона. В Орден начали принимать женщин, а потом этим женщинам разрешили иметь детей. Гураб криво ухмыльнулся под капюшоном, пробираясь по узкому карнизу. Воистину настали последние времена. Еще немного, и служителям позволят жить дома, в окружении семьи, где-нибудь в уютном поместье за городом, и растить на грядках брюкву.

Так низко Башни еще не пали, однако у Оркрисы был сын, растущий в лучшем государственном приюте, в храмовом комплексе Астарота/Астарты. Несомненно, перед выполнением самоубийственного заказа она отправится повидаться с ним.

На площади внизу тоже было неспокойно. Какие-то поселяне в темных накидках вскарабкались на статуи львиц, и, то ли спьяну, то ли совсем ошалев от божественного сумбула, пытались отбить лоснящиеся от миллионов прикосновений носы. Трое или четверо колотили в огромный бронзовый гонг, стоявший у распахнутых по случаю праздника Львиных Врат. Насколько бы Гураб ни спешил, он задержался на мгновение, чтобы посмотреть, как расправится с глупцами храмовая стража. Стражники в высоких позолоченных шлемах действительно выбежали из Врат, размахивая силовыми копьями, но тут из толпы вылетела бутылка, затем еще одна, затем бутылки полетели градом. Разбиваясь о ступени и о доспехи стражников, они вспыхивали синеватым пламенем. Стражи развернулись и наставили на бунтовщиков копья. Из наконечника каждого вырвалась струя нестерпимо белого, ослепительного огня. Огненные струи прожигали дорожки в толпе, все больше людей загорались и пытались выбраться, поджигая в свою очередь соседней по этой вселенской давке. Даже здесь, на высоте пятого этажа, отчетливо запахло горелым мясом. Собравшиеся у храма взревели. Некий человек в красном одеянии ловко, как обезьяна, начал карабкаться на Колонну Тысячелетия, цепляясь за выступающие узоры и фрагменты барельефов. Непонятно было, куда он стремится, ведь на вершине колонны в честь Истерналий тоже горел огромный факел. Один из стражников, не снеся святотатства, направил свое копье на него. Белое пламя окатило колонну. К запаху жженого человеческого мяса прибавился запах плавящегося металла. Толпа взревела, и оттуда послышались крики «Марсиане, марсиане пробрались внутрь и убивают жрецов! Хотят свалить священную колонну! Бей еретиков с Марса!».

Собравшиеся на площади хлынули в храм, сминая тонкую цепочку стражи.

Гураб, как и некоторые другие из присутствующих здесь, обладал вторым зрением. Поэтому он заметил, что над площадью кружат огромные, ужасного вида мухи. Мухи протискивались в глаза людей, лезли им в рот, головы бунтовщиков через некоторое время лопались, выпуская новые полчища насекомых. Потянуло нездешним зловонием. И где-то высоко наверху, или, может, наоборот, глубоко внизу, зазвучал все усиливающийся пронзительный смех. Не то чтобы бывший ассасин Башни Ворона впервые стал свидетелем демонического одержания, но увиденное ему определенно не понравилось, и он поспешил убраться из нехорошего места. За его спиной толпа громила храм.

В переулках за храмовыми садами было неожиданно темно и спокойно, будто всего в паре кварталов отсюда люди не умирали сотнями и не бесновалась вконец обезумевшая толпа. Здесь пахло лавром и миртом, благородным сандалом, а может, не лавром, не миртом и не сандалом, но запах был определенно приятный. Окна дома напротив того места, где сейчас прятался в тени надвратной арки ассасин, горели теплым свечным огнем.

Гураб отсчитывал этажи и оконные проемы. Он знал, что мальчик спит в одной из общих дормиторий своего курса, третий этаж, четвертое окно справа. Там свет уже не горел. Он сделал шаг, чтобы незаметно пересечь улицу, уловил какое-то движение, или, скорей, дуновение, и отскочил в сторону, уклонившись от отравленного дротика.

- Ты так предсказуем, Фальварк, - прошипела Оркриса из темноты. – Ты бесталанный убийца и бесталанный любовник. Но скажи мне, ты действительно хотел зарезать собственного сына?

- Нет, meletha, - с улыбкой ответил он.

«Любимая» на том языке, который он все эти годы пытался забыть.

- Нет, не нашего сына, а только тебя.

- Ну что ж, попробуй.

Она вышла на середину улицы и встала в свете одинокого фонаря. Гураб действительно любил ее когда-то, или думал, что любит, и все лишь потому, что в этой смертной была капля божественной крови Ванахейма, и в юности она чем-то неуловимо напоминала его сестру. Сама Оркриса, конечно, об этом не знала, а долгий свой век, вероятно, приписывала здоровому образу жизни и регулярным тренировкам.

- Уступи мне.

Он даже протянул руку открытой ладонью вверх. Ей достаточно было вложить в ладонь свиток с заказом, и он ушел был, абсолютно честно, ушел бы, не тронув ее. Женщина покачала головой.

- Ты грязная тварь. Твое присутствие оскорбляет Башню.

- Башню оскорбляешь ты и твое отродье, - холодно ответил Гураб.

Он уже понял, что мирного разрешения не будет, но не ожидал, что из тени деревьев храмового сада выйдут еще трое. Рыжеволосый Шивон, нынешний любовник Оркрисы, даже не стал скрываться под капюшоном. С ним еще Даймон Длинный Меч и кто-то из молодых адептов – должно быть, Даймон притащил с собой ученика.

- Никогда не мог понять, - осклабился Длинный Меч, демонстрируя черную щель между передними зубами.

Прозвище он получил отнюдь не за длину клинка, потому что излюбленным оружием его была духовая трубка с дротиками, которую Даймон ловко вставлял в эту самую щель.

- Не мог понять, почему сайдах сотнями лет привечал этого сраного остроухого.

- Тише, тише, Дайм, а не то благородный князь Альфхейма обидится, - гоготнул Шивон.

Гураб перевел взгляд на женщину. Откинув капюшон, та улыбалась, подставив лицо свету фонаря, и лицо это было так же прекрасно, как десять лет назад.

- Ты полагал, маленький альв, что я буду хранить твою стыдную тайну? – хмыкнула она. – Пришла пора платить за грехи.

Это были ее последние слова, потому что Гураба Фальварка на улице уже не было – была размытая тень, был веер из метательных ножей-перьев. Один угодил Оркрисе в глаз. Второй пробил шею юного ученика. Шивон и Даймон успели броситься под защиту деревьев.

- Это все, на что ты способен, Амрот-Женоубийца? – прокричал оттуда Шивон.

Но смысла в его крике было уже не больше, чем в бульканье медного чайника, потому что Гураб достиг своей цели. Уходя тесным переулком, он успел оглянуться и увидеть, как в окне дормитории белеет маленькое лицо.

Глава 5. Шонхор и баллада о двух мечах

«Все эти дни я не мог отделаться от мысли, что происходящее – просто дурной сон. Что, если крепко зажмуриться и сильно-сильно пожелать проснуться, то так и случится. Я очнусь в старом вальтеровском кресле в парадной гостиной Гудвил-манор, дед, как всегда, сидя у камина и чертыхаясь в усы, будет чистить свой антикварный «H&H», а мать читать сестрам вслух какую-нибудь нудятину типа «Гордости и предубеждений». Именно так, по мнению деда, и должны были проходить вечера в настоящем английском поместье. Тогда я маялся скукой, а сейчас отдал бы что угодно, чтобы вновь очутиться там.

Однако этой ночью мне явились совсем другие сны. Помню, как, засыпая на своем жестком ложе, я вспоминал деда, отца, и мать, и обшитые деревом стены старого дома, как в тысячный, наверное, раз пожелал проснуться где угодно, но только не в Равнинном Храме… Если здешние боги услышали мои молитвы, то ответили они на них весьма своеобразно. Мне приснился Туманный Берег. В ту ночь впервые, хотя, уже видя его, я откуда-то знал, что сон вернется, много и много раз. Крепость горела. Не просто стены, но и скалы под ними, и море, бьющееся об эти скалы. Это было не чистое пламя костра, не смоляной чадный огонь, не горящая нефть и даже не ослепительно-голубое пламя лазера. Это был бесовский, искажающий реальность огонь, от которого плавилась самая ткань бытия. И что самое ужасное, я был источником этого пожарища. Я висел в воздухе, примерно на уровне крепостной стены или чуть выше, и из меня исторгалось дьявольское, фиолетово-розовое пламя, я был его средоточием, и в руках у меня было два меча – черный, похожий на клинок Варгаса, и совсем другой, золотой, огромный настолько, что его не могла бы воздеть человеческая рука. Огонь пожирал меня до самых костей, и я заорал от лютой боли. Я кричал и кричал, и никак не мог ни остановиться, ни проснуться, ни хотя бы погасить этот жар. Я почувствовал, что снова умираю, и тут в рот мне хлынула ледяная вода.

Я распахнул глаза и забился. Вода была надо мной и вокруг меня, я замахал руками, тщетно цепляясь за гладкие каменные стенки купели, попытался вырваться, но меня твердо прижимала ко дну чья-то рука. В следующее мгновение я сообразил, что все еще горю, что пламя пожирает меня даже под водой. Я перестал сопротивляться и затих, и огонь угас спустя несколько секунд. Пальцы на моем горле разжались. Кашляя и отплевываясь, я сел. Варгас стоял рядом с купелью и разминал кисть руки. Простыни и покрывало на моей лежанке обуглились, в комнате остро пахло паленым. Рубашка на мне тоже сгорела почти целиком и висела черными клочьями.

- Ну вы даете, Том, - сказал Андрей.

Лицо у него было довольно бледным и напряженным, как будто он действительно испугался – хотя что вообще могло его напугать?

- В следующий раз, когда задумаете воспылать огнем Бездны, хотя бы предупреждайте.

- Это не мой огонь, - прокашлял я. – Не мой огонь, не мой сон, а ваш.

Я вылез из купели. С меня потоками на пол и на ковер лилась вода.

- Знаю, что мой, - нехотя согласился Варгас. – Не думал, что вас так быстро проймет. И не думал, что это будет настолько… болезненно.

Он вновь потер руку. Ладонь была белой, как от холодового ожога.

- Ваши легионы, - зло сказал я. – Они тоже горят? Этого вы не ощущаете?

Андрей сгреб обгоревшее белье с моей лежанки и вышвырнул в коридор, и только после этого ответил.

- Вы, Томас, ощущаете, когда в вашем теле умирает одна клетка? Или даже не одна, а десять, сто, тысяча? Это происходит ежесекундно, но вам как-то плевать. Но если вас пырнут в печень, полагаю, это будет ощутимо.

Наверное, мне следовало возгордиться, что я такой важный орган в демоническом организме маркграфа Андраса, но я отчего-то не возгордился. Скинув остатки рубахи, я лег на пол, завернулся в ковер и остаток ночи проспал уже без сновидений.

Если эти записи когда-то увидят свет – на что я уже особенно не надеюсь – думаю, всех читателей, слушателей и зрителей будет занимать один вопрос. А что же шонхор? Почему я молчу о нем? Где же этот могучий Враг из рукава Персея, о котором твердил Мунташи, почему вокруг нас не рвутся снаряды, не пылает война?

Дело не в том, что мы находились в Равнинном Храме, самом надежном из всех убежищ. И не в его отдалении от Эргала и Тавнан-Гууда, которые остались далеко на севере. Война закончилась почти семнадцать лет назад, примерно тогда, когда, по прикидкам Андрея, Мунташи явился в наш мир. В Миры Смерти, как он их сейчас называл. И кончилась она странно. Враг просто ушел. Точнее, шонхоры, объединившись с царствующей супругой (или вдовой?) Мунташи Ылдыз-наран окончательно изгнали землян из Тавнан-Гууда, и после заключения сомнительного мира (землянам оставили базу в Эргале, но Тавнан-Гууд и окрестные селения были под полным контролем йер-су) отбыли куда-то на своих биокораблях. А самым странным во всем этом было то, что живший при храме шонхор, в общем-то, даже не был разумен. По сути, он оказался одним из приемышей, вроде тех, что ежедневно требовали моих подношений у антигравитационной горки.

Я видел его несколько раз. В основном, когда пернатая тварь кружила над скалами в компании Андрея, поднимаясь в потоках горячего воздуха. Ах да, я еще не упоминал? Маркграфа Андраса прозвали Вороньим Принцем не за скверный характер. В своем демоническом, возможно, единственном истинном обличье, он мог похвастаться огромной вороньей башкой и крыльями размахом в двадцать с лишним футов. Глаза Андраса-ворона были черными с мелкими светлыми крапинками, кружащимися в глубине, словно галактики в пустоте. Глаза шонхора были золотисто-карими, с вертикальным зрачком. И не был он никакой птицей. Скорее, чем-то вроде древнего теропода, обильно поросшего разноцветными перьями. Еще в моем детстве ходили легенды о чудесном парке Аргуса Лавендера. Перед тем, как отправиться на Аквамарин, этот достойный джентльмен, изобретатель и авантюрист почти целиком воспроизвел «Парк Юрского периода» из старой кинофраншизы. Деньги у него были, генетики – были, а, главное, было шило в заднице. Возможно, в детстве он впечатлился реконструированными в конце двадцать первого века фильмами, переведенными в 5Dкачество, так что через «буйки» любой желающий мог побывать в парке. К тому времени, когда я подрос, и Аргуса Лавендера, и его волшебного аттракциона уже не было – «зеленые» запретили эксплуатировать животных, и всех динозавров утилизировали, а Лавендер считался предателем человечества и межпланетным преступником. И все же сохранились кое-какие виды. Помню, как я с замиранием сердца следил за тем, как по стволу дерева скачет парочка красивых пернатых кайхонгов. В виде можно было их даже потрогать, но маленьким я так и не решился это сделать, больно уж многообещающе выглядели их зубастые клювы. Они были невелики, в отличие от нашего шонхора, который достигал полутора метров в холке – не кетцалькоатль, конечно, но точно крупнее марабу. Он вообще смахивал на этих африканских падальщиков, только физиономия не мерзкая, а, скорее, умильная. Он любил сладенькое, я кормил его с руки финиками, предварительно вытащив косточки. Почесывал поросшую редкими радужными перьями шейку. Шонхор щурил глаза и меньше всего походил на смертельную угрозу роду человеческому. Разумным он был не больше щенка хаски – отличный материал для лингвобиологов, сомнительный для армии и космофлота.

Шонхора подобрал, я так понял, еще один из насельников храма. Сейчас этот человек был в отлучке, а своего питомца оставил здесь. Птичка скучала и оттого с большой радостью обрела компанию в Варгасе, который, обернувшись полувороном, парил вместе с новым приятелем над Храмом и над раскинувшимся внизу военным лагерем. Каждый раз, опускаясь на наблюдательную площадку, мой сюзерен (пожалуй, что так) терял огромное количество черных перьев, в результате каменный пятачок вскоре был целиком усыпан ими, словно тут гнездился не слишком чистоплотный гриф.

Шонхора звали Клаусом. Как поведал мне Андрей, наладивший с ним какую-никакую связь, этим именем птенца нарек его спаситель. Этот спаситель (которого, вроде бы, звали Отто) нашел целую кладку после того, как все войско шонхоров таинственно покинуло планету. Выжил только Клаус. Воспоминаний о родителях у него, понятно, не было никаких, лишь смутная родовая память. В этой памяти силен был образ Большого Отца и Большой Матери, дарующих бремя разума – так, по крайней мере, интерпретировал переживания твари Андрей. Отто птенец воспринимал как отца и мать вместе взятых, был полностью запечатлен на него, и страстно желал, чтобы родитель наделил его разумом, только вот что-то не получалось. Зато Клаус с легкостью мог пересекать границы миров, и, кажется, парил с Андреем не только в реальности Храма, но и во многих других, мне пока недоступных… Кроме птенца, таинственный Отто преподнес нам еще один большой сюрприз, но об этом позже.

Когда я уже совсем уверился в том, что мне придется пожертвовать всеми окрестными сусликами – потому что дети постоянно меня теребили, требуя витаминок, конфет и подарков – Андрей объявил, что мы на рассвете отправляемся в Тавнан-Гууд. Это произошло вечером, после очередного его полета с шонхором. Я поднялся на площадку, пошатываясь от усталости. По всем симптомам это смахивало на демоническую анемию. Маркграф Андрас сидел там, на самом краю обрыва, свесив ноги в пропасть внизу. Его омывал золотистый закатный свет. Странно, но закаты тут были вполне обычные, земные, в отличие от сумасшедших рассветов. Если бы к тому времени я не утратил способность удивляться, то непременно удивился бы, потому что в руках у Вороньего Принца была гитара. Черная лакированная гитара, отлично мне знакомая – я не раз видел ее наяву и в кошмарах, когда пытался вернуть его из комы, я чуть пальцы ему не сломал, вытаскивая гитару из его безжизненных, в кровь сбитых рук.

Удивился бы я, наверное, даже не гитаре, а тому, что Андрей пел. Тихо напевал, подыгрывая себе – незамысловатая мелодия, в которой чудилось что-то средневековое. Я решил ему не мешать и остановился послушать. При этом я так и не смог определить, на каком именно языке он пел – испанском, английском, русском? Точно были строки на латыни. Кажется, все языки и даже безмолвная психическая речь смешались в моей голове, словно я побывал на самой верхушке вавилонской башни.

Слова в песне были такие:

Он то ли не видел, то ли предпочел не замечать меня, и допел до конца. Я не мог не разразиться издевательскими аплодисментами, хотя песня мне скорее понравилась. Просто я был тогда хронически зол на него. Он обернулся, ничуть не смущенный моей выходкой.

- А, это вы, Гудвил. Как поживает бюро демонической благотворительности?

- Печень пока не отвалилась, - сердито сказал я и присел рядом.

Странно. Раньше я, если и не боялся высоты до истерики, то точно опасался. И уж точно не стал бы сидеть на краю обрыва высотой в пару тысяч футов, болтая ногами, зажмурившись и подставив лицо теплым солнечным лучам.

- Завтра выдвигаемся, - услышал я сквозь красноватое сияние под веками.

- Ваши легионы в сборе?

- Нет, но они неплохо справляются и без меня. Мы навестим Ылдыз-наран, безутешную вдову.

- Понятно, - без особого интереса отозвался я. - Что это за песня?

- Моя старая песня. Кажется, я называл ее балладой о двух мечах.

Я открыл глаза и уставился на него. Андрей выглядел, как всегда, невозмутимо.

- Не знал, что вы еще и стишками балуетесь.

- Баловался, - ответил он. – Давно завязал, а сейчас, после того как вернулся, что-то вспомнилось. Видите ли, Гудвил, маркграф Андрас был очень молод и очень глуп. Непростительно глуп.

Я ожидал дальнейших откровений, но вместо этого Варгас просто швырнул гитару с обрыва. Она полетела вниз, жалобно звеня, рассыпаясь на части, теряя колки и струны. Шонхор, присевший на каменный козырек над нами, возмущенно завопил.

Был непростительно глуп, говорите? А сейчас, значит, сильно поумнел…

Утром, как я уже упоминал, нас ждал еще один большой сюрприз. Настоятель храма вернулся. По странному совпадению, им оказался тот самый Отто, усыновитель теропод. По еще более странному, он был не просто Отто, а Отто фон Заубервальд, о чем мне с кривой усмешкой поведал Андрей по пути в центральный зал храма. Видимо, в христианской церкви это соответствовало бы алтарной части, но никакой укромностью и тайной тут не пахло. Больше всего зал напоминал источенный временем термитник или сумасшедшую голубятню. Он возносился вверх, до самого купола – свода гигантской пещеры – и стены его были изрыты устьями коридоров, словно гигантские соты. Из всех коридоров бил свет, хотя это было нереально – мы находились глубоко в толще горы. Свет утренний, свет вечерний, лучи, окрашенные в тысячи цветов и оттенков, отчего в воздухе над нами дрожало что-то вроде ячеистого витража. В нем плавала пыль, летали перья. Посреди зала стояло что-то типа кафедры, хотя, приглядевшись, я понял, что это просто камень, красноватый, вроде тех, из которых состоял весь Храм. На верхней, плоской части камня виднелся узор из двух перекрещивающихся стрелок, похожий на тот, что рисовали на старинных картах. Стрелки компаса. Также там имелось два углубления, как раз под человеческие ладони, и я, неведомо как, понял, что никакой здесь не алтарь, а, скорее, командный пункт или рубка, а передо мной штурвал для управления этим невероятным кораблем. Рядом со штурвалом стоял старик. В таком же, как все служители этого места, коричневатом пустынном облачении, только его капюшон был откинут.

Отто фон Заубервальд был очень, невообразимо стар. Мне он напомнил актера двадцатого века, от которого млела моя почтенная матушка. Макса фон Сюдова, в его последних картинах. Тот же высокий рост, горделивая осанка, белоснежные волосы, лицо средневекового рыцаря, источенное временем, как этот зал устьями пещер, источенное, но не сломленное. Взгляд бледно-голубых выцветших глаз упирался в Андрея. В нескольких шагах позади старика квохтал и драл перья из-под мышек шонхор.

Но самым удивительным был не старик, а то, что он держал, точнее, придерживал рукой. Это был меч. Гигантский клинок, в котором я почти сразу признал меч из мыслезаписи сержанта Викии, меч с золотой рукоятью и двумя гардами. Меч без ножен. Этот клинок был ростом почти с самого старика, золотое навершие рукояти поблескивало в районе его виска.

Все так же глядя на Андрея, старик слабо улыбнулся и сделал приглашающий жест.

- Hallo, Schwertgeist[1], - проговорил он, как ни странно, по-немецки.

Я с трудом понимал этот язык, и демоническое всеведение тут почему-то не помогло, так что, заметив мой недоуменный взгляд, старик быстро перешел на английский.

- Не думал, что когда-то увижу вас… во плоти, - продолжил он, повернув голову к Варгасу. - Позвольте осведомиться, как мне к вам обращаться? Называть вас Тирфингом как-то странно, я слишком долго таскал этот клинок на собственном горбу. Его сиятельство маркграф Андрас? Полковник Андрей Варгас? Какое из имен вы предпочитаете?

- Отдайте меч мне, - тихо ответил Андрей.

Его слова эхом разнеслись под сводом. Шонхор каркнул и завертел головой на тощей шее. Ему, кажется, не понравилось, что любимые хозяева ссорятся.

- Знали бы вы, сколько раз я это слышал, - так же негромко рассмеялся старик. – «Отдайте меч, или будете расстреляны», «Отдай мне меч, вонючий старикашка, пока я не порвал тебе глотку», «Сука, где меч?!». Какую-то вежливость пытался проявить только бедняга Ингве… Но и он не выдержал до конца[2]. А самое смешное в этой истории то, что проклятый клинок, отдавай я его или нет, всегда возвращался ко мне.

Он повернул на голову и поглядел на меч с непередаваемым отвращением.

- Бедный князь Ингве совсем запутался в смертной жизни после того, как других богов не стало. Он просил сдать Тирфинг в музей или хоть отдать на переплавку, только бы избавиться от ужасного клинка. Вместо этого я две сотни лет таскался по мирам, чтобы вернуть меч… ну, полагаю, вас можно считать его законным владельцем, раз перед этим он многие столетия владел вами. А я наконец-то смогу уйти на покой.

Он протянул клинок Андрею. Меня посетила дурацкая мысль, что меч сейчас окажется выше невеликого ростом Варгаса, и смотреться это будет довольно по-дурацки. Но нет. То ли Андрей вырос, то ли золотой клинок сжался. Он по-прежнему оставался огромным, и все же Варгас спокойно положил ладони на его верхнюю широкую гарду, а подбородком уперся в навершие.

- Вы знаете, Отто, - сказал он, задумчиво глядя на старика. – Я могу продлить вам жизнь. Долго… бесконечно.

Старик снова негромко захихикал.

- Нет уж увольте. Не надо мне этого вашего демонического огня или божественного ихора. Меч и так растянул мой век в пять раз, если не больше. Хорошенького понемножку. Вот найду только Храму нового достойного настоятеля…

Тут он почему-то уставился прямиком на меня, и мне стало крайне неуютно под взглядом этих старческих, безмятежных, как летнее небо, глаз. А спустя час мы уже покинули Храм – надеюсь, чтобы никогда сюда не вернуться.

…Когда мы, вновь оседлав идалов, выезжали на плоскую желтую равнину и по широкой дуге огибали лагерь, Варгас обернулся ко мне и сказал:

- Вижу, Томас, вы под впечатлением. Но не считайте, пожалуйста, этого Отто владыкой джедаев. Вообще-то он с другой стороны. Почти всю Вторую Мировую старик прослужил в «Аненербе» и в поисках истинного германского наследия отправил на тот свет не один десяток душ.

Я не нашелся, что ответить, да и требовался ли ему мой ответ? Вместо этого я посмотрел на огромный меч, завернутый сейчас в кожу и пристегнутый наискось к его спине, и еще раз отметил сходство с клинком обитателя железного замка у моря Бай Тенгиз. Также меня волновал сугубо практический вопрос – где ножны этого великолепного клинка, и что их отсутствие означает в свете одной запомнившейся мне фразы: «Я не возвращался в ножны, не отведав крови»».

Глава 6. Небесная Гавань

У храма Ашшур все еще было неспокойно, и, судя по оранжевым отблескам в облаках, на площади Нергала и вокруг нее полыхали пожары. Центральные улицы по-прежнему заполняла толпа. Толпа дышала, тревожно и зло ворочалась, то тут, то там слышались выкрики про марсианских святотатцев и про то, что жрецы в храме подложные, и вместо кровавой дани Астароту/Астарте жертвенные приношения из их рук поступают прямиком к неверному Бельфегору. Были тут и сторонники Бельфегора, кое-где между адептами двух Великих Герцогов уже кипели яростные стычки, которые не спешила разнимать городская стража. В ход шло и огнестрельное оружие, и палицы-молнии. Огромные вид-кристаллы, парящие над улицами, безмятежно транслировали вчерашние мистерии Истерналий. Весь центр был перекрыт, транспорт объезжал его по кольцу Ашшурбанапала, также не работали и серые вагоны монорельса. Вконец отчаявшись вызвать такси, Амрот, предпочитавший называть себя Гурабом, нанял двух медных големов и церемониальные носилки. Обычно в таких разъезжали по центру только жрецы, но жрецам сейчас было не до того, а стража, наученная недоброй памятью, всюду беспрепятственно пропускала багровые паланкины. Големы бежали резво, так что через час он уже добрался до одного из орбитальных лифтов, поднимавших за день десятки тысяч пассажиров в Небесную Гавань.

Народ на станции тоже нервничал. Каждая кабина была снабжена вид-кристаллами, не столь огромными, как в городе, но передававшиеся по ним новости были куда чернее. К рассвету обнаружилось, что центральный храм Ашшур сожжен практически дотла, то ли бельфегоритами, то ли марсианами. Огонь подбирался к храмовым садам и небольшому зиккурату Таммуза на западе. Кое-кто видел на площади и Мух Вельзевула – среди корреспондентов встречались те, кто обладал вторым зрением, и сейчас они расселись по Креслам Сновидцев, вовсю транслируя жуткие кадры. Чем выше возносился лифт, прижимая пассажиров к полу и стенам ускорением, тем хроника становилась мрачнее. Крестьяне громят благотворительный приют несв. Феокла, врываясь в покои молоденьких жриц. Несколько туристов с Марса заперлись в доме на улице Воздаяний, спасаясь от озверевшей толпы. К несчастью, среди них оказался жрец Аполлона, который чрезвычайно мастерски вознес молитвы своему покровителю, и все штурмующие здание мгновенно покрылись чумными бубонами, тем самым полностью оправдав название улицы. Ревели над городом аэробусы гражданских и военных служб, тысячи скорых не могли пробиться к центру. Перепуганные люди в лифте молчали или переговаривались вполголоса, многие вглядывались в персональные кристаллы, но связи, как всегда, здесь толком не было. Когда кабина уже почти достигла верхней, орбитальной платформы, в новостях вспыхнула и быстро распространилась по всем каналам новая тема. Прокуратура Синедриона официально выдвинула обвинения против жрецов Астарота/Астарты – слухи о том, что приносимые ими жертвы отправлялись отнюдь не Двуликому, а Исказителю Смыслов, подтверждались. Мельком даже показали государственного обвинителя, молодого человека лет тридцати-тридцати пяти, привлекательного, с мужественным и открытым лицом и курчавой рыжеватой бородкой. Он стоял на залитых кровью и покрытых копотью ступенях храма и что-то вещал, воздев руку с золотым скипетром, символом его должности. Амроту-Гурабу его лицо показалось смутно знакомым, будто он видел этого рыжебородого раньше, то ли наяву, то ли в полузабытом сне, но времени разглядывать не было. Требовалось найти Морехода и его судно прежде, чем вечный скиталец отчалит к другим берегам. Лишь Мореход мог доставить бывшего ассасина туда, куда требовалась, с нужной скоростью, иначе пришлось бы полагаться на неверные небесные течения и милость демонов и богов. Путешествие по верхнему морю могло длиться и несколько часов, и несколько десятилетий, независимо от расстояния. Скорей, тут шла в расчёт просветленность (или наоборот) капитана, готовность приносить обильные (или нет) жертвы и благосклонность у нему высших сущностей, а Гураб не мог и не хотел ждать.

Однако подождать ему все же пришлось. На пропускном пункте образовалась длиннющая очередь. Строго проверяли документы, тех, кого отмечала охрана космопорта, подвергали допросу пифий. В очереди испуганно обсуждали возможность полного закрытия Небесной Гавани. Гураб на минуту вышел из толпы и прижался к ледяному стеклу, отделявшему его от пустоты. Бублик космической станции вращался на длинной и тонкой оси лифта, создавая искусственную гравитацию и предоставляя прекрасный обзор. Отсюда, с высоты более пятисот лару, Нью-Вавилон представлялся огненной восьмиконечной звездой. Давно уже должен был наступить рассвет, но почему-то все не наступал, ночь медлила, аккуратно сжимая планету в когтях. Сложно было разобрать на фоне вечного сияния улиц, площадей и шоссе, охвачен ли до сих пор храмовый комплекс огнем, но восточный берег реки скрывали плотные тучи дыма – куда плотнее, чем обычный городской смог. Гураб не видел, но отлично мог представить, как подтягиваются из пригородов пожарные и войсковые части, и личная, отборная гвардия Синедриона. Бунт будет подавлен, уже сегодня или завтра. На этот раз.

Он перевел взгляд туда, где – невидимо, но нерушимо – город и окрестные угодья, а также подступы к реке, саму реку и ведущие от города железнодорожные пути охраняла цепочка Благословенных Башен. На вершине каждой из них горел огонь. Каждый день этому огню скармливали человеческую кровь, плоть и души. Столько стоила демоническая защита, и ей были снабжены все крупные города нынешней Земли – Новый Рим, Новый Карфаген, Цзи, Тан-Джавур и другие. За цепочками Башен лежали Мертвые Земли. Говорили, сам воздух там был отравлен, почва не могла выносить ни единой травинки или древесного ростка, и только ветер перекатывал клубы ядовитой пыли. Там не было видно ни огонька. Ни мельчайшей искорки, ни признака жизни, отсюда и до призрачной переклички огней Нового Рима на северо-западе... Возможно, оно и к лучшему. Где-то в этой тьме лежали развалины Дита, похоронившие под собой не только сонмище смрадных демонов из свиты Мушиного Короля, но и одну из Башен. Все ассасины Башни Сокола сгинули в той войне, а ведь они сражались даже не с герцогом Бездны, а всего лишь с его миньоном... Погибли, не нарушив клятву.

Гураб мотнул головой, отгоняя дурные мысли. Он хотел уже отвернуться от стекла и снова встать в очередь, или, если ожидание окажется слишком долгим, попытаться проникнуть внутрь другими, менее очевидными и законными способами, когда на плечо ему упало что-то тяжелое, как базальтовый блок. Это была чья-то массивная пятерня. Ассасин подавил первое побуждение убить того, кто это сделал, и медленно развернулся. Сверху блеснула белозубая улыбка, широкая, как пасть Харибды, и дохнуло вонючим перегаром.

- Братишка, - пророкотали на лязгающем северном наречии, - вот уж кого не ожидал тут встретить! И, кстати, скажу, что хреновата у тебя маскировка. Ты что ли постригся?

Еще медленней, внутренне укрепившись и сделав глубокий вдох, Гураб поднял голову и уставился в пьяную и веселую физиономию своего несостоявшегося зятя, Бальдра Одинсона. Несло от него, как от пивного бочонка, и кое-чем похуже.

«Чем же ты был нехорош для сестры? – холодно подумал Гураб, созерцая лыбящееся божество. – Глупый, влюбленный, покорный как пес. Конечно, бабник. Но кто из их семейки не бабник?»

Фрейя, обладавшая железным характером своей именной покровительницы (по некоторым слухам, даже матери, хотя слухи эти оскорбляли благородную Элевесту, их общую мать), легко бы выдрессировала этого пса, приучила к команде «К ноге!», и пропал бы Бальдр, стал бы вернейшим из всех супругов. Но пропала вместо этого сестра, выбравшая в спутники полудемона. Гураб сжал зубы, чтобы не разразиться ненужной сейчас бранью.

- А я, видишь ли, вышел воскурить, - продолжал разоряться между тем сын Высокого, размахивая курительной трубкой, откуда разило чем-то подозрительно сладким. - Представляешь, в транзитных залах не разрешено воскурять, и с возлияниями тоже не очень. А тут ты!

Он попытался заключить Гураба в медвежьи объятия, но ассасин ловко увернулся. Бальдр захлопал длинными ресницами – всегда был божественно хорош, подлец – и заговорил хриплым шепотом, приложив палец к губам:

- Должен поведать тебе одну страшную тайну…

- Да во имя Светлого Моря, Одинсон! – рявкнул Гураб, которого этот день почти уже довел до ручки. – Промахос сказала тебе, что Андрас вернулся, после того как ты ей тщательно отлизал. Эту страшную тайну ты хотел мне поведать?

- Откуда ты узнал? – честно удивился Бальдр, хотя в глубине его серо-голубых глаз плясали веселые чертики.

- Я свечку вам держал. Ответь на один вопрос – мне же никак от тебя не отделаться, разве что только убить?

Сын Высокого покачал кудлатой головой.

- Убить, конечно, всегда можно, но есть ли у тебя под рукой омела…

Гураб жестом прервал его речь.

- Все понятно. Пошли тогда живей, а то Мореход ждать не будет.

И они пошли: Бальдр – накинув завесу невидимости, как свойственно богам Марса, а Гураб в его тени, как свойственно ассасинам Земли. Он никогда бы не признался в этом себе или кому-то другому, но был отчасти рад, что несостоявшийся родич увязался за ним. Во-первых, будет кого винить в совершенных ошибках, а, во-вторых, прожив на свете более двух тысячелетий, не следует разбрасываться родней, пусть и такой сомнительной.

«Вингелот» нашелся среди верхних эллингов. Он затерялся среди длинных стапелей, где обычно производили ремонт кораблей гражданского флота, и на фоне их массивных туш казался маленькой серебристой рыбкой. Летучей рыбкой, у которой отрезали крылья – но это до поры.

Гураб мысленно еще раз похвалил себя за то, что не отказался от компании Одинсона. Сам он, при всех своих талантах, мог прорыскать по стапелям целый день, но божественное чутье вело Бальдра точно к цели. Богам всегда легче, хотя не сказать, что особо легко.

Мореход встретил их у причала, и был он неприветлив. В мифах многих народов Избранник Моря подобен утренней звезде, черты его лица – по мнению тех, кто берется об этом рассуждать – отточены и совершенны, как свет Эа. На самом деле солнечные и морские ветра давно продубили его кожу, она стала красноватой и грубой, на физиономии Адского Кормчего застыло хмурое выражение, а глаза были того блекло-синего цвета, каким сияет полоса воды на самом горизонте в ясный день.

- Чего приперлись, принцессы?

Соленые волны ирреальности уже тихо поплескивали о сваи, поэтому, стоило высокорожденным гостям подняться на причал, как они увидели не массивные конструкции, краны и доки космических верфей, а обычные доски и палы. Как раз на одной из таких чугунных тумб и восседал Мореход.

- И мы рады тебя видеть, Полынь, - спокойно ответил Гураб.

Из всех имен Морехода это казалось ему наиболее соответствующим истине. Да, он был звездой, но звездой с явным привкусом горечи, вестником несчастья куда чаще, чем радости.

- О восхитительный червь моря, - завопил между тем Бальдр, устремляясь к кораблю. – О меч мальстрима, кормило битвы, воткнутое в панцирь мировой черепахи, серебряный язык Эгира, простертый…

- Что это вообще должно значить? – кисло поинтересовался Мореход, явно не оценивший искусство божественного песнопевца.

- Это должно значить, что он укурился. Как всегда, - мрачно ответил Гураб.

- И что вы, компания клоунов, собрались делать на моем судне?

- Бранный сосуд, разрывающий пасть Ёрмунгарда, - орал Бальдр, как бы ненароком подбираясь к трапу. – Хищная стеньга прибоя…

Мореход наконец-то встал с пала и оттеснил его назад.

- Пошли прочь, недоумки, - зло сказал он.

- Зачем ты тогда вообще явился? – не менее злобно процедил Гураб.

- Затем, что я обязан был принести весть Синедриону. Синедриону, а не вам.

- Я заплачу золотом, - неожиданно буднично заявил Бальдр, сообразивший, что его трюк с льстивыми висами не пройдет. – И божественным ихором.

- Ты, пивной жбан, позор своего отца, вообще бы помолчал, - ответствовал Полынь и сплюнул бывшему принцу Асгарда под ноги. – И ты, недоросток, чуть не просравший Туманный Берег…

Он обернулся к Гурабу. Бледный взор его пылал вполне натуральной яростью. Любому другому Гураб уже воткнул бы нож в подключичную впадину, но тут почувствовал себя совершенно бессильным.

- Где сам ты был, когда пал Тайный Город? – огрызнулся он.

- Уж, наверное, не распивал хмельной мед в компании своего врага…

- И я не распивал!

- Не видел тебя на стенах, - саркастически ответил Мореход. – Так что подберите юбки и проваливайте.

- Они под моим покровительством, - прозвучал четвертый голос.

Женский, но низкий и гулкий, как удар храмового гонга. Гураб резко обернулся. За их спинами, как раз в том месте, где несуществующий деревянный причал переходил во вполне реальный металлический рейлинг, стояла высокая женщина в доспехах, со щитом и с копьем. Вместо женской головы ее плечи венчала белая башка огромной полярной совы. К щиту был приколочен мертвый лик вопящей Медузы, в глаза которой смотреть определенно не стоило.

- И что дальше? – не сдавался Мореход.

Гураб внутренне хмыкнул – древний, как мир, жесткий, как канат из корабельной пеньки, Полынь не уступал даже воле Высших Богов.

- И дальше то, что ты возьмешь их на борт и доставишь куда нужно. Не упрямься, Повелитель Ветров. Мы знаем, где ты прячешь свою жену.

«Как типично, - подумал Гураб. – Если Высшие не могут взять чего-то силой, то, конечно же, прибегают к шантажу».

Мореход некоторое время смотрел на богиню безо всякого выражения, а потом чуть склонил голову.

- Твоя воля, Паллада. Но, боюсь, ты будешь разочарована.

Не сказав больше ни слова, он махнул рукой, приглашая спутников подняться на борт. Совиная голова щелкнула клювом и развязно подмигнула Бальдру.

Интерлюдия. Исток событий

В термах мерзостного замка Горменгаст Вельзевул, Король Мух, предается банным процедурам. Он расположился в калдариуме, в бассейне, наполненном парной кровью. Две ведьмы относительно приятной наружности поливают его из чана новыми порциями крови, смешанной с елеем и патокой. Мухи ликуют, облепляя хозяина, из-за чего Вельзевул смахивает на колонию копошащихся насекомых.

Обладатель рыжей курчавой бородки значительно хуже гармонирует с этим местом. На сей раз на нем серый деловой костюм, поверх которого накинута бархатная должностная хламида Синедриона. В бассейн гость Горменгаста не полез, а сидит на мраморной (предположительно) лавке, обтекая потом. Под задницу он подстелил свежий выпуск «Нью-Вавилонской Пчелы», желтейшего из городских изданий.

В помещении нестерпимо душно. Стены сочатся кровью. Воздух спертый и влажный. Черная кожа ведьм-прислужниц матово блестит там, где она не запятнана кровью, патокой и не засижена мухами. Их взгляды быстро перебегают с хозяина на молодого красавца-гостя. Ведьмы перешептываются и хихикают. Видимо, их суета надоедает Вельзевулу, потому что, рявкнув, он смахивает когтистой лапой голову одной из ведьм с плеч и направляет прямиком себе в пасть. Громко чавкает. Вторая, лишившаяся подруги, на секунду застывает.

- Чего остекленела, прошмандовка? – орет хозяин Горменгаста. – Давай три, а то тебя целиком пущу на мочалку.

Тут он ухмыляется во всю свою зубастую пасть и трясет головой, приговаривая:

- Мочалку на мочалку, каково?

Он пялится на гостя. Арес, а это именно он, вежливо улыбается в ответ.

- Ну как там наше дельце? – вопрошает Вельзевул, почесывая раздувшееся брюхо. – Движется?

- Движется, - спокойно отвечает Эниалий. – Обвинение предъявлено. Жрецов уже пытают в казематах Энлиля, храмы их веры скомпрометированы и теряют паству, но мне нужно больше фактов. Всем известно, что Астарот/Астарта не являл свой светлый лик со времен начала зимы Фимбул, как называют это мои асгардские родственники. Официальная версия гласит, что великий герцог гостит у своей сестры Эрришкигаль в подземном царстве Кур и пребывает в добром здравии. Что мы раскопаем на самом деле, если возьмемся копать?

Вельзевул возится в своем бассейне, как бегемот в грязи, попутно придавливая массивным боком вторую ведьмочку. Та исчезает под коричнево-красной поверхностью, и от нее остаются одни пузыри. Хозяин Горменгаста издает некие звуки, смахивающие то ли на кудахтанье, то ли на утробный смех.

- О-о, что вы накопаете… А хрен его знает, что вы накопаете, Аналий. Я знаю, что шлюха наведалась к своему муженьку, с которым не спала до этого уже пару столетий. Она вошла в Пламя Бездны… и не вышла. Так что никакие Куры и подземные жители тут не причем. Хочешь копать – копай под Бельфегора и его потомство, чтобы их всех взяла чума. Полагаю, ты сделаешь это с радостью, я ведь в курсе, что ты чмоке-поке с Астаротом, когда та была еще богиней Иштар. И, по слухам, жаришь теперь ее сынка?

Арес мысленно считает до двенадцати, потому что Вельзевул сейчас ходит по очень тонкой грани – хоть совершенно о том не догадывается. В целом, воителю плевать на оскорбления, изрыгаемые этой зубастой пастью, они значат для него не больше, чем жужжание мух, но сейчас демон ухитрился его зацепить. И все же Мушиный Король еще не исчерпал свою полезность.

- Могу я осведомиться, о владыка лжи?

- Можешь, можешь, - хрюкает Вельзевул. – Можешь пойти и пососать у Собека. Кого ты тут назвал владыкой лажи, олимпийская собака? Да я самый правдивый на том и этом свете. Я никогда не лгу, потому что не имею в том нужды. Лгут только слабаки, типа Бельфегора или твоей сестрички. Или тебя, если уж на то пошло.

- Разумеется, - рассеянно кивает Арес. – В тот момент, когда Астарот/Астарта так неудачно посетил Пламя Бездны… Его приемный сын, Андрас, все еще томился там в заточении?

Демон пучит глаза, а потом снова разражается смехом, теперь настолько громким и визгливым, что фестоны пыли и кишок сыплются с потолка, а мухи (те, что не увязли намертво в патоке), напротив, взлетают с недовольным гулом.

В это время, невидимая для собеседников и выжившая (как выясняется) ведьма-прислужница всплывает в бассейне фригидария. Хозяин замка обычно здесь не появляется, так как не любит прохладу, а потому эта часть терм относительно не загажена. Нет здесь и слуг. Сейчас по чистой воде бассейна расползается мерзкое кровавое пятно. Ведьмочка поспешно вылезает по мраморным ступеням и ступает на мозаичный пол. Ладонями стряхивает с себя воду и ныряет в небольшое подсобное помещение, где ее ждет пушистый банный халат, а в кармане халата – ажурная морская ракушка. Приложив ракушку к губам, девица шепчет:

- Κύπριδα Πεννορρόδη, ἡ ταπεινοτάτη σὴ δούλη Σουφία ἀγγέλλει. Ὁ Πολεμιστής πάλιν ἐπὶ τῷ Δεσπότῃ. ἐρευνᾷ τὴν ἀφανισationν τῆς Ἰννάνας. Ὁ Δεσπότης ὑποσύρει αὐτὸν κύκλῳ, ὥσπερ τὸν κριὸν ἐν τῇ ὑποταγῇ, ἀλλὰ οὐ δύναμαι ὠμολογῆσαι ὅτι ὁ Πολεμιστὴς πιστεύει τοῖς λόγοις αὐτοῦ…[3]

Глава 7. Встреча в ущелье

«Во-первых, за нами увязался шонхор Клаус. Он, видимо, не желал расставаться с любезным его сердцу полувороном, единственным живым существом, которое способно было хоть как-то коммуницировать с его сумрачным сознанием. Правда, не исключено, что настоятель Отто отправил Клауса шпионить за нами. Ничего исключать нельзя. Как бы то ни было, птицеящер парил над нами, то улетая вперед, то возвращаясь, и все пытался примоститься на плечо Андрею, хотя сложно было представить плечо, на котором можно носить такого проглота. Присесть ему, понятно, не удавалось, и Клаус возмущенно орал.

Во-вторых, очень странные вещи творились с пространством и временем. Вроде бы мы только выехали, а уже наступил вечер, вроде бы солнце было на востоке час назад, а теперь жгло мою левую щеку с запада, но самая чудовищная чехарда происходила со звездами. В какой-то момент мы остановились. Идалы устало фыркали и тянулись за чахлой травой. Варгас поднял руку к небу и странным образом ее вывернул – он как будто намотал на кулак невидимые нити или струны и дернул, и мне показалось, что созвездия выстраиваются иначе. Я заморгал, а когда посмотрел снова, и звезда Лейтена, и Сириус уже были на месте, там же, где на привычном небе степного Опала. Это он имел в виду под «исправьте»? Увольте, я так не могу, и не уверен, что хочу.

В-третьих, не прошло и двух суток пути, как на нас – ну ладно, не на нас, моя персона этому миру глубоко безразлична, а на Андраса – было совершено покушение.

Дело было так. Мы ехали по дороге, солнце уже клонилось к закату под новыми небесами, скучающий шонхор улетел вперед на разведку. Или, может, отправился поохотиться. Мы пробирались по гористой местности, на склонах я замечал козлов, похожих на среднеазиатских архаров. Они, конечно, для Клауса были крупноваты, но вот их потомство – вполне, или он мог полакомиться падалью. Андрей молчал. А я, по обыкновению, занудствовал.

- Насколько я понял, - говорил я, - все ваши родственники увлечены внутренними распрями. Люди для них – лишь орудия и пища. Но вы какое-то время были человеком, Андрей. Почему бы вам не позаботиться о людях? Остановить это противостояние, обуздать аппетиты демонов и богов. Дать им мир?

- Это так не работает, - коротко ответил Андрей.

Он даже не повернулся ко мне, а продолжал пристально наблюдать за склонами, окружившими дорогу с двух сторон. Что-то его там беспокоило. Стук идальих копыт гулко отдавался между отвесных стен ущелья.

- А как это работает? – возопил я. - Как?!

- А так, что люди живут счастливо, или не счастливо, но хоть как-то живут, ровно до того момента, пока кому-то из великих герцогов или жителей Эмпирей не придет в голову светлая мысль о них позаботиться, - раздраженно сказал Андрей, наконец-то оглянувшись на меня. - Пока их используют как орудия и пищу, жертвы есть, но они будничны, и для человечества в целом терпимы. Но вот когда приходит забота свыше… О да, вселенную заливает кровью от края до края. Так что пусть о людях заботятся сами люди.

- А вы? – не сдавался я. – Что вы планируете делать со своими тридцатью легионами? Штурмовать Олимп? Туманный Берег? Замок своего отца? Месть никогда не была…

- Тише, - прошипел Андрей.

Увидев на моем лице недоумение и обиду, он все же изволил объяснить:

– Это поганые места, на границе реальности, Равнинного Храма и Миров Смерти. Если тут пролить кровь, ткань мира прорвется. Так что не мелите языком, пока мы отсюда не выберемся.

Впереди раздался крик шонхора.

- Назад! – гаркнул Варгас.

Шонхор налетел на нас, сверкая оперением и дико вереща. Идалы, хоть и привыкшие к нему за два дня, встали на дыбы. Точнее, конь Варгаса, черно-полосатый Сумрак, встал на дыбы, а мой Верный, каурый и обычно послушный, попятился, приседая на задние ноги. В скалах над нами глухо зарокотало. Затем звук стал громче, на дорогу посыпались камни, сначала мелкие, потом крупнее, они катились, отскакивая, и поднимая тучи пыли… Андрей, справившись с Сумраком, крутанулся, схватил Верного под уздцы, и мы помчались обратно. За нами в ущелье с грохотом сходил склон горы…»

В это же время сотней или около того ярдов выше по склону, на широком карнизе, Гураб на чем свет стоит клял Бальдра.

- Криворукий ты дебил, - шипел он, пригнувшись за группой колючих акаций, или очень похожих на них растений.

Бальдр, сияя виноватой улыбкой, топтался рядом. Его прекрасные кудри и длинные, почти девичьи ресницы были присыпаны белой пылью.

- Я велел тебе проследить за ним, а не спускать на него гору, - злился ассасин.

Они прибыли на Опал, или, вернее, в эфирные слои Опала, двумя днями раньше. На невероятно красочном рассвете Мореход выкинул на берег небесного моря (стремительно превращающийся в засушливые предгорья) их поклажу, включая длинный лук, который зачем-то прихватил с собой Одинсон. Если он не спустил нежелательных пассажиров по трапу пинком, то лишь потому, что и здесь вполне могла проявиться грозноликая, покровительствующая Бальдру богиня. С тех пор они пробирались на северо-запад, и вот уже полдня следовали за Вороньим Принцем и его спутником. Гураб все присматривался к Андрасу. Зрение у альва было куда острей человеческого, и все же он узнавал приятеля юности – и не узнавал. Впрочем, двадцать столетий поменяют кого угодно, взять хотя бы его самого. Невозможно было не узнать золотой меч у него за спиной, да и силу Истока в черных узорчатых ножнах не почувствовать было невозможно.

В остальном, занятие это оказалось предсказуемо скучное, а для Гураба еще и нервирующее, потому что Бальдр постоянно предлагал то пристрелить неприятелей из лука – если не Андраса, то хотя бы его непонятную ручную птицу – то пробраться к их лагерю и подлить в бурдюки с водой яда. Фальварк был ассасином, хоть и опальным ассасином. Для него убийство, как правило, состояло из долгого, порой мучительно долгого, изучения цели, тщательного выбора времени и места действия, средств маскировки, путей отхода. Простоватость Бальдра его бесила.

- В лучшем случае ты его разозлишь, - терпеливо твердил он несостоявшемуся зятю. – В худшем – сдохнешь.

- Ничто не в силах убить Бальдра, - лыбился простофиля, - кроме разве что ветвей омелы, а данный экотоп не может похвастаться ее произрастанием. Проще, не растет омела в горах и пустынях.

- Придержал бы ты свой длинный язык, - шипел Гураб.

В этих местах, в узкой прослойке между реальностью, несбыточным и небывшим, могло произойти что угодно. Меньше всего он удивился бы омеле. В горах слышались странные отзвуки, тени бродили выше, в ледниках, на фоне вздыбившихся сераков. То и дело по ногам тянуло нездешних холодком, хотя солнце сияло в небе победно и резко.

В конце концов Фальварк решил разведать путь, потому что следовать за целью и его спутниками становилось все труднее. Все более отвесными были скалы, все более неверными осыпи под ногам. Лучше было опередить Андраса, ведь тот явно не мог выбраться из ущелья. Оставив Бальдра присматривать за дорогой внизу, ассасин начал ловко карабкаться вверх по склону, чтобы понять, нельзя ли спрямить дорогу. И вот пожалуйста.

Гул обвала еще затихал внизу, в воздухе висела мелкая пыль. Потенциальные жертвы бодро удалялись по ущелью, над ними летел проклятый, предупредивший их птицеящер. Проход засыпало начисто, без парочки вооруженных лопатами големов тут было не прокопаться.

- Как ты вообще это сделал? – кисло спросил ассасин.

Не будучи божеством, он изрядно утомился без отдыха рыскать по горам. Неплохо было бы остановиться на пару часов и поесть, но место для стоянки явно получалось неудачное. Как знать, может, Вороньему Принцу придет в голову мысль вернуться и проведать, кто это пожелал упокоить его в каменной могиле.

- Сын Одина могуч, как корабельное правило, - радостно ответствовал Бальдр.

Гураб не понимал – то ли он со своей смерти и воскрешения дополнительно поглупел, то ли ловко прикидывался и просто насмехался над ним.

- Я обрушил огромную глыбу, кою не под силу поднять и десятерым мужам…

- Не было никакой глыбы, - рявкнул ассасин, - я бы услышал грохот. Был только шум оползня.

- А, - развел руками владетель Брейдаблика. – Ну тогда, возможно, я тупо поскользнулся, пока следил за этими негодяями, и задел парочку некрепко державшихся камней…

Гураб зажмурился и сделал глубокий вдох, изо всех сил подавляя желание вытащить из складки рукава гарроту и проверить, не сможет ли она заменить омелу. Когда он открыл глаза, пустынный, заросший жесткой травой и кривыми от ветра деревцами карниз перестал быть таким уж пустынным. Напротив, он стал весьма многолюдным, если не считать того факта, что по большей части присутствующие были призраками.

…«Когда мы вырвались из опасной зоны, Андрей повел себя странно. А именно, остановившись под прикрытием нависшей над дорогой скалы, спешился, вручил мне поводья Сумрака и велел ждать. Сам же начал карабкаться вверх по почти отвесной стене с ловкостью кошки, куда ловчее, чем сползал по утесу в Мертвом Царстве – это притом, что тогда у него за спиной не висел огромный и наверняка тяжеленный клинок.

- Куда вы? – окликнул я.

- На кудыкину гору, - зло отозвался он. – Посмотреть, кто решил нас похоронить, и что им за это будет.

- А я?

- А вы ждите здесь.

Он не добавил «дурак колченогий», но что-то такое в его голосе читалось. Сумрак потянул повод – нашел где-то в ложбинке между коней пучок мха. Я поначалу пригорюнился, а потом поднял голову и уставился на шонхора. Конечно, тут пригодилась бы Эрмин. Странно. Странно, что я способен был думать о ней в таких практических терминах. «Пригодилась бы». Как будто она была просто случайным членом экспедиции, каким-то лингвобиологом, навязанным нам Кальдеррой, кем-то, чья смерть меня совсем не тревожила…

В общем, Эрмин с нами все равно не было, так что я взялся за дело сам. Не так легко, не будучи специалистом или очень сильным психиком, накинуть «путы» даже на обычную ворону в парке. Лучше всего определить это как «соскальзывание». Сознание зверей – то, что заменяет им человеческое сознание – ощущается глаже, тут меньше выемок и борозд, за которые можно ухватиться, как если бы я имел дело с настоящим мозгом, а не с его электромагнитным слепком. Однако что-то мне помогло – то ли нужда, то ли новые, подаренные Варгасом демонические способности. Через полминуты глухой борьбы я подчинил себе разум шонхора и смог глядеть на мир его желтыми глазами. Правда, зрение у этих глаз было не бинокулярное, так что приходилось заставлять шонхора водить головой из стороны в стороны и кружить над горой, но вид определенно того стоил.

На широком скальном козырьке примерно над тем местом, откуда на нас полетели камни, происходили весьма странные дела. Один человек, в черном широком одеянии, напоминающим костюмы пустынников, но сидевшем куда более ладно, стоял у группы невысоких колючих деревьев. Второй, рослый молодец в чем-то типа доспехов греческого гоплита, длинноволосый и статный, отбивался от целой кучи… скелетов? Точнее было бы назвать это полуистлевшими трупами. Среди них были и рослые воины в кольчугах, с топорами и копьями, и какие-то карлики, и даже, кажется, слепец с луком – по крайней мере, он постоянно нащупывал что-то вокруг себя. Клаус видел их как бы в туманной дымке, в чем-то типа расплывчатой психической ауры, которая то рвалась, то вновь обретала четкие очертания, еще раз доказывая, что вся эта компания не принадлежит к миру живых. И все они, как один, пытались прикончить рослого красавца. Некоторые метали в него дротики и топоры. Другие резали ножами. Один, громадный, с некогда пышной рыжей, а теперь свалявшейся и клочковатой бородой на лице-черепе, охаживал молодого человека по голове невероятных размером молотом. Юноша вяло отмахивался, явно не понимая, что происходит. На лице его было написано глубочайшее изумление. Что самое невероятное – или, напротив, логичное, если считать, что нападавшие были лишь сборищем теней – никакого ущерба здоровяку они не причиняли, кроме психологического.

Стоявший у деревьев человек в черном одеянии сложил руки на груди и явно забавлялся происходящим, ничуть не стремясь выручить своего товарища. Так и шло до того момента, пока на сцене не появился Андрей. Даже не пытаясь скрываться, он вынырнул из-за скального плеча и легкой походкой направился к собравшимся на карнизе. Тут человек в черном мгновенно подобрался, напрягся, проделал какой-то пируэт… Клаус не уловил его движения, но, кажется, что-то мелькнуло в воздухе над толпой. Варгас, не глядя, вскинул руку, и ножи, или лезвия, или стрелы, что там метнул в него убийца в бурнусе, бессильно упали на землю. Зато самого убийцу подкинуло в воздух, как от хорошенького удара, и приземлило ровно в колючий куст. Хорошо так приземлило. Колючки пронзили его тело, показалась кровь. Он задергался, пытаясь выбраться, но только насадил себя еще основательней.

Между тем рослый юноша тоже заметил Варгаса. Он попытался выхватить короткий меч, висевший в ножнах у него на поясе, но не тут-то было, потому что вокруг него по-прежнему мельтешили призраки. Двое карликов, например, упали на землю и грызли его ноги, а высокий одноглазый старик извлек откуда-то то ли посох, то ли сломанное копье, и хорошенько попотчевал его по спине.

Андрей ухмыльнулся. Это была нехорошая ухмылка. Впрочем, это не было ухмылкой демона – я ее узнал. Так он улыбался еще на Земле, во время неожиданных приступов своего темного веселья… хотя не являлись ли и они проявлением засевшего в нем нечеловеческого существа? Как бы то ни было, он решительно направился к мертвому слепцу, который все шарил вокруг себя руками – может, пытался нащупать молодого красавца и тоже чем-то его огреть или пустить в него стрелу из своего лука…»

Гураб заметил демона почти сразу. Тот и не скрывался ничуть, словно все происходящее не представляло для него ни малейшей опасности, зато доставляло массу изысканного удовольствия. Не так он планировал встречу с губителем сестры, совсем не так. А как? Фальварк внезапно сообразил, что очень часто представлял, как вонзает клинок демону между ребер, прямо в сердце, или в печень, или перерезает глотку, и жгучая черная кровь струей хлещет в лицо ему, Амроту Прекраснокудрому, которого этот ублюдок сделал Гурабом Фальварком. Он умывается этой кровью, смывает ей два десятка бездарно прожитых веков, весь позор, все горе, все унижение… Но что вело к этой встрече? Как она произошла? Как полудемон очутился в его власти? Он, ассасин Башни Ворона, тщательно планировавший каждый свой ход, этого не видел. Никогда.

Тело среагировало само, как всегда реагировало на опасность, и клинки-перья рассекли воздух, только на сей раз они никого и ничего не поразили. Зато сам Фальварк ощутил немыслимой силы удар. Его смело с ног, подняло в воздух, и в следующую секунду он уже барахтался в зарослях проклятой акации, все глубже нанизываясь на иголки, словно оказался бессильной жертвой убийцы-сорокопута. Что самое печальное, это не помешало ему видеть происходящее. Как демон, улыбаясь очень знакомой улыбкой (с такой улыбкой он поднимал в Городе-под-Холмом бокал за счастье и здоровье будущей молодой четы, Фрейи и Бальдра), подошел к призраку Хёда-слепца и что-то шепнул ему на ухо, и помог натянуть лук, и протянул стрелу, стрелу из омелы.

- Нет! – заорал Гураб. – Брат, беги!

Кажется, он впервые назвал Бальдра братом. Одинсон задергал головой, замахал руками, пытаясь рассеять толпу осаждавших его призраков. Стрела пропела в воздухе и пронзила его правое плечо. Хёд наложил на тетиву вторую стрелу, все так же слепо водя своим юным лицом. Фальварк откуда-то понял, что эта будет смертельной.

- Пощади! – выкрикнул он, обращаясь к демону. – Оставь ему жизнь, и мы никогда не будем тебя преследовать.

Бальдр полусидел-полулежал, пытаясь вырвать из плеча стрелу. Его красная, очень красная кровь стекала на жесткую траву. Призраки, толпившиеся вокруг – все эти асы, и ваны, и даже отвратительные карлы Мотсогнира – жадно набросились на кровь, слизывали ее с земли, с травинок, и от каждой капли их бледная мертвая плоть наливалась все большей силой и реальностью.

Андрас обернулся к нему, и Гураб вздрогнул бы, если бы не был так надежно распят на акации. Он помнил глаза демона, тот взгляд, что полюбила Фрейя, тот, что втайне нравился и ему. У молодого князя Бездны и у его старшего брата глаза были черные, с облаком кружащихся в них звездных искр – такие же, как у матери Абигора и мачехи Андраса, Астарота/Астарты. Теперь глаза Вороньего Принца полыхали пламенем разгорающегося пожара, и Гураб впервые задумался, помимо собственных обид, а что же перенес приятель его юности – здесь, во время заключения в подземных казематах Пламени Бездны, и там, в Мирах Смерти?

- Ты считаешь, - все так же улыбаясь, проговорил Андрас, - что этого будет достаточно?

Он по-прежнему стоял рядом с лучником-Хёдом, и по-прежнему направлял его стрелу на Бальдра.

- Не унижайся перед ним, брат! – выкрикнул тот. – Я уже принимал смерть из этих рук, приму и еще раз. Сладкоголосые девы в чертогах Брейдаблика будут славить мою героическую кончину, и сама Паллада поднимет кубок фалернского и уронит скупую слезу…

Вторая стрела, вонзившаяся в бедро, заставила его замолчать.

- Чего ты хочешь? – глухо сказал Гураб.

- Для начала, чтобы ты перестал прикидываться тем, кем не являешься. Единственный Ворон тут я, Амрот. А дальше вы оба дадите мне клятву верности, скрепленную кровью – или я скормлю вашу кровь этим мертвецам, а то давно, вижу, никто их не баловал.

Сверху заорала разноцветная огромная птица, которая сопровождала Андраса и его спутника в их походе. И внезапно Гураб – нет, Амрот – ощутил облегчение. Он так давно носил в себе эту ненависть. А теперь ее можно было просто скинуть, как плащ ассасина. О, как соблазнительно было бы вновь встать с Андрасом плечом к плечу, словно давным-давно, на стене крепости Ард-Анор, на Туманном Берегу… Этот соблазн преодолеть было куда труднее, чем все искушения Альфхейма и Ванахейма, сложней отринуть, чем сладкие посулы бессмертия от жителей Дита, невозможней, чем обещания власти от Князей Бездны.

- Нет, - сказал он.

- Ну, как пожелаешь, - ответил Вороний Принц и отвернулся к Хёду.

Тот вновь натянул лук. И тут нелепая, как раскрашенный гриф-переросток, птица ринулась с небес на своего хозяина, возмущенно хлопая крыльями и надсадно каркая. В ее воплях Гурабу – видимо, от потери крови из-за десятков мелких ран сознание уже начало мутиться – послышался вполне человеческий голос, и голос этот твердил: «Не делайте этого, Андрей, прошу, нет!»

Глава 8. История маркграфа Андраса, или Яблоко Раздора

«Вечером мы все сидели у костра (о боги и демоны, сколько раз мне еще повторять эту фразу? Мне, который и на природе-то бывал разве что в компании отца и сестер в Саутгемптоне в далеком детстве, и позже с компанией приятелей по колледжу, но тогда мы были в доску пьяны и не отличили бы болота от зеленого луга). Бальдра я перевязал, да и вообще на этом юнце неведомо скольки тысяч лет от роду все заживало, как на собаке. Призраков в итоге пришлось разгонять Андрею, потому что за время их с Амротом беседы те успели основательно налакаться крови Бальдра, преисполниться сил и совсем не желали удаляться обратно в небытие.

Что меня поражало – так это то, как трое моих попутчиков, еще пару часов назад готовых глотки друг другу перегрызть, теперь сидели плотной компанией, жарили на костре мясо отловленного Клаусом козленка, пили вино (Бальдр превратил в него воду из бурдюка, но получилась отвратительнейшая кислятина) и трепались, словно закадычные друзья детства на встрече выпускников. В каком-то смысле, это, конечно, так и было. И альв-ассасин, и молодой бог, и Андрей-Андрас – они знали друг друга очень давно. И, кажется, у этих существ вражда очень быстро переходила в дружбу, ненависть – в любовь, как, впрочем, и наоборот.

Бальдр, преисполнившийся ко мне самыми теплыми чувствами после того, как я его перевязал и накормил извлеченным из волшебного рюкзака обезболивающим, решил взять меня под свое покровительство. Он уселся рядом, оберегая поврежденный бок, то и дело подсовывал мне бурдюк с фалернским и болтал без умолку.

- Обуздать Андраса, когда тот уже занес руку для убийства! – шумно восхищался он. – Да я бы скорее поверил, что можно остановить на лету молот Тора. О благородный смертный, о величайший из лекарей, о светило! Истину говорю, вся мудрость моего отца и все красноречие Локи, и сила десяти конунгов, и их удачливость…

- Он уже не смертный, - оборвал его излияния Андрей, прихлебывая из бурдюка. – Так что не заговаривай ему зубы. Скоро они, возможно, станут острее твоих.

- Тем паче, тем паче. Асклепий будет грызть свои горькие лечебные корешки от зависти…

Андрей и Амрот одинаково скривились – похоже, за сотни или тысячи лет знакомства велеречивый бог успел надоесть им хуже горькой редьки. Они обсуждали вполголоса какие-то свои дела, а потом и вовсе отошли из круга света в темноту, покидав полуобглоданные кости Клаусу. Бальдра их уход только взбодрил.

- Сотни вопросов томят мою душу, - энергично начал он, но я отнюдь не собирался снабжать его информацией об Андрасе, а наследник Одина явно на это и рассчитывал.

- Если вы мне действительно благодарны, - перебил его я, - то я попрошу вас об одной услуге.

- Да я корни Иггдрасиля вырву и завяжу узлом, чтобы тебе угодить! – возопил Бальдр и, кажется, вознамерился поймать мою руку и прижать к сердцу.

Руку я отобрал и сказал:

- Видите ли, я мало что знаю о жизни Андрея… Андраса. Как я понимаю, он бежал в мой мир или был изгнан, у него конфликт с отцом и что-то случилось с его матерью и с девушкой, которую он любил…

На секунду лицо Бальдра помрачнело, и он утратил сходство с тем добродушным простаком, который только что уверял меня в своей непомерной признательности. Но миг – и все вернулось, будто туча заслонила солнце и пронеслась, гонимая ветром.

- Значит, Вороний Принц тебе ничего не рассказывал, - удивленно, как мне показалось, протянул молодой бог. – Как же так? Самому верному своему приспешнику – и ни слова? Непорядок, непорядок.

- Так просветите меня.

К моему изумлению, он подошел к делу крайне серьезно, а именно, достал из своей сумы что-то вроде доски или примитивной скрипки с тремя струнами, с выжженными на ней узорами, и смычок. Водя по струнам смычком – звуки при этом получались такие, словно в скалах завывал голодный койот – божественный песнопевец поведал мне примерно следующее:

Я уже почти задремал, то ли от монотонных завываний скрипки, то ли от выпитого фалернского, то ли от его заунывных речей, когда из приятного полусна меня выдернул ощутимый пинок. Вскинув голову, я обнаружил, что практически лежу в костре, еще немного – и разделю судьбу горного барашка. По другую сторону кострища Варгас меланхолично, даже без особого гнева, ломал доску-скрипку о голову песнопевца. Бальдр только жалобно покрикивал. Рядом со мной стоял ассасин и мерзко улыбался.

- Это его любимый прием, - поведал мне он. – Заговорить зубы, заворожить песней. Не утверждаю, что он потом намеревался полакомиться вашим мясом, или иным способом воспользоваться вашим телом, или даже заставил бы вас выдать тайны господина, но все возможно.

- Какую тальхарпу сломал, - сокрушался Бальдр, собирая обломки своей бандуры. – Сам король дварфов Свартфлафи вощил ее струны.

- Струны тальхарпы на вощат, - возразил Андрей, усаживаясь, как ни в чем не бывало, и прикладываясь к бурдюку. – Их делают из конского волоса, а ты, сладкоголосый ублюдок, если еще раз попробуешь причинить вред Томасу, окажешься там, куда Хель волков не гоняла.

- Узнаю моего старого приятеля Андраса! – радостно откликнулся сын Одина. – Да я же просто проверял тебя. Думал, ты стал мягок, будто коровье масло, ты ведь раньше не щадил никого. Но нет, вижу, рука у тебя по-прежнему тверда, как дышло телеги…

- Заткнись. Томас, ты хочешь узнать, как все начиналось?

Он смотрел на меня. Мне оставалось только кивнуть в ответ. Дальше я приведу его рассказ, возможно, в чуть сокращенном виде и с моими ремарками, хотя многословным его я бы в любом случае не назвал. Вся история уложилась в одну короткую южную ночь, один бурдюк с кислым фалернским, а казалось бы, должна была занять эоны…

…Мою мать звали Яфит, и она была избранной Астарота/Астарты, любимой его жрицей. Она была столь высоко вознесена, что часто гостила в Пламени Бездны, родовом замке моего отца Бельфегора. Там же часто гостил и ее хозяин, и некоторые даже называли их с Бельфегором супругами. Как бы то ни было, Великий Герцог увлекся молодой жрицей, но вот незадача – та понесла, и пифии, все как одна, предрекли, что его дитя от смертной погубит и Бельфегора, и саму Бездну. Поэтому или по другой причине Бельфегор проглотил мою мать и некоторое время думал, что проблема решена…

Боги, и это я считал свои отношения с отцом и дедом сложными. Что ж, у каждого свой масштаб.

…Но, видимо, я и в зародышевом состоянии отличался упрямством. Через некоторое время Бельфегор начал заметно полнеть, но списывал это на свое обжорство. А еще через какое-то время ему стало совсем нехорошо. Живот так и ходил ходуном, причиняя ему немалые муки. Бельфегор выл и катался по полу, пока Астарот/Астарта, уж не знаю, из милосердия ли или по другой причине, не решил избавить его от страданий. А именно, схватил первый попавшийся меч и распорол ему брюхо, откуда и вывалился я. Вот этот самый меч…

Тут он наполовину вытащил из ножен свой черный клинок, чье матовое лезвие никогда не блестело – даже в ярком свете костра.

…поэтому во всех мирах он зовется Истоком. Мой отец, мгновенно излечившись от недомогания, уже собрался пожрать меня во второй раз, только для верности основательно перемолов зубами, но Астарот/Астарта это ему не позволил. Может, потому, что за всем происходящим наблюдал мой старший брат Абигор, прибежавший на крики. Он тогда еще не вышел из детского возраста, и увиденное поразило его настолько, что он после этого две сотни лет не говорил ни слова. Что касается меня, то Астарот/Астарта забрал меня в свой замок Ашшур, где я и вырос, и воспитывал меня, заменив и отца, и мать. С Бельфегором они после этого порвали, а бедняга Абигор так и остался с незалеченной травмой.

Мне к этому моменту уже хотелось нанять психотерапевта и как минимум двух клинических психиатров, так что душевное расстройство несчастного Абигора ничуть меня не удивило.

…Когда я немного подрос, Астарот/Астарта вручил мне этот меч и обещал подарить еще более могучий клинок на совершеннолетие. Я был подростком и не желал ничего другого, кроме славных битв и обильных жертв в мою честь, но войны, как назло, тогда не было. Зато были легендарные балы и пиршества в Фэйри, в Городе-под-Холмом, на нейтральной земле, куда были вхожи и боги, и демоны, и ваны, и альвы. Там мы все и познакомились.

Тут он кивнул на Амрота и Бальдра, и те кивнули в ответ. Амрот был мрачен. Бальдр, как всегда, улыбался, но улыбка эта выглядела фальшивой.

…Бальдр был помолвлен с сестрой Амрота, Фрейей, но мы с ней сразу друг другу понравились. С этим ничего нельзя было поделать. Думаю, в итоге все бы смирились, помолвка была бы расторгнута…

Улыбка Бальдра стала настолько натянутой, что тронь – и лопнет.

…И тут в Ашшур приперлись Афродита Киприда, Фрейя – не моя Фрейя, а ее именная покровительница, царица Ванахейма – и Афина Промахос. Не знаю, о чем там они судачили, но, когда позвали меня, эти дуры уже делили золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». В общем, Томас, все почти как у вашего Гомера, только взаправду. Довольно скоро Астароту/Астарте надоело слушать их бабий визг, и он позвал меня. И попросил, чтобы я вручил яблоко самой красивой из них. Склочницы тут же принялись меня искушать, Афина воинской славой, Фрейя любовью своей избранной, а Афродита, недолго думая, вывалила сиськи и начала ими передо мной трясти. Я был юным гордецом и считал, что славы с меня и так довольно, Фрейя и так влюблена в меня по уши, а престарелые прелести Киприды не могли сравниться с нежными персями моей возлюбленной. Ну я и решил им насолить, да и мастерством мечника хотелось похвастаться. В общем, я подкинул чертово яблоко и на лету дважды его располовинил мечом. Три четвертинки я раздал ошалевшим от такой наглости богиням, а одну – вот это уже было полным идиотизмом – вручил Астароту/Астарте.

Я лично не нашел в его поведении ничего предосудительного. Судя по рассказу, Астарот/Астарта был двойной сущностью, с мужским и женским лицом, и для юного Андраса играл роль и материнской, и отцовской фигуры. А какой мальчишка не считает самой прекрасной на свете собственную мать?

…В итоге он выгнал меня из Ашшура, так что пришлось тащиться в замок отца и просить приюта у Абигора, с которым мы были дружны. А между Эмпиреями и Бездной разразилась очередная война. Так получилось, что воевал я сначала на стороне Бездны…

При этих словах выражение лица Амрота, за которым я внимательно наблюдал, стало ледяным – словно он вновь увидел приятеля юности, штурмующего с тридцатью легионами бесов стены его твердыни.

…Бельфегор был одержим идеей взять Туманный Берег и перенести войну в реальность, чтобы раз и навсегда разделаться с Эмпиреями. Он готов был положить жизнь моего брата на это, потому что один штурм за другим были неудачными, Абигор терял свои легионы, а теряя их, терял и себя. И я пришел ему на помощь, сменил его у стен. Мои атаки были куда успешней. Только Амрот оставался на другой стороне, а с ним и его сестра, которую он почему-то не отправил в безопасное место…

Тут альв и демон скрестили взгляды, и Амрот первым отвел глаза.

- Я не мог ей ничего приказать. Она была избранной богини, духом Ард-Анора, его светлым пламенем. С ее уходом крепость бы неизбежно пала… - тихо произнес он.

- Но она же и так пала? – на свою беду, вмешался я.

Какую-то секунду мне казалось, что перья-ножи сейчас полетят в меня, но он сдержался.

- Она не пала. Ее сдали.

- Мы договорились, - мрачно пояснил Андрей.

Он вертел в руках свой клинок в рунических ножнах, и только сейчас я заметил, что по рунам как будто пробегают язычки пламени. Когда это началось?

- Мы с Фрейей. Мы были глупы и были почти детьми. Нам казалось, что если я встану на защиту крепости, если мы будем вместе стоять на ее стенах – война закончится навсегда. Отец поймет, что ему никогда не взять Туманный Берег. Все успокоится. Мы сможем жить счастливо. Я сейчас даже не могу вспомнить или понять, почему мы так искренне в это верили.

Он замолчал. Молчал и Амрот, и даже Бальдр молчал, хотя это было ему совершенно несвойственно. Трещал костер. Чавкал костями Клаус. Где-то в горах или в пустыне за ними выл койот, или шакал, или призрак загубленной тальхарпы. Над нами светили звезды Опала, но, кажется, мы были не на Опале, а черт знает где – может, в рассказе Андрея, может, все мы были еще нерасказанной его частью.

- И что дальше? Что пошло не так? – спросил я.

- Да, что же пошло не так? – издевательски повторил Амрот.

Андрей пожал плечами и подкинул веток в костер. Маслянистая акация ярко вспыхнула, вверх взметнулся столб искр.

- Я же говорил. Я бы глуп, юн, влюблен. И, видимо, слишком доверчив. Отец согласился с моими условиями и позвал меня на переговоры. И я поехал, потому что Абигор поклялся честью, что ни мне, ни Фрейе, никому на Туманном Берегу не причинят вреда.

- И ты, конечно, поверил демону и сыну демону, - выплюнул Амрот.

Андрей поднял голову и взглянул в небо. Сейчас он выглядел намного младше, чем был на Земле, в моем мире, младше и уязвимей, что ли? Хотя я понимал, что впечатление это обманчиво, что маркграф Бездны Андрас куда опасней полковника СБ Андрея Варгаса, несмотря на все темные чудеса и перепады настроения последнего. Просто он был сильнее. Очень силен, вероятно, очень обижен, и куда менее сдержан. «Что тогда? Хочешь ощутить себя червем, невзначай раздавленным пятой бога?». Эрмин, Эрмин, как ты была права. Как мне не хватает тебя, Эрмин.

- Поверил, - не споря, ответил Андрей. – Мне хотелось верить. Я выехал из Ард-Анора, взяв с собой только небольшой отряд. Тем же вечером отец со своими легионам и легионами Абигора захватил Ард-Анор. Он продержался недолго, потому что на защиту крепости пришли все, от богов до духов стихий, даже Мореход был там. Недолго, но достаточно, чтобы сжечь всё почти дотла и захватить Фрейю.

- Потому что я поехал с тобой, - голосом ровным, как крышка гроба, произнес Амрот.

- Потому что ты поехал со мной, - подтвердил Андрей.

- Я был там, - вмешался Бальдр. – Я был там с войском Асгарда, когда мы отбивали Ард-Анор. И тоже не успел.

Они замолчали, все трое. Я уже не ждал, что услышу конец этой истории, но Андрей, сломав колючую ветку, которую до этого все крутил в руках, договорил:

- Отец пообещал, что отпустит ее, если я сдамся. Глупо было поверить ему, но выбора у меня не было. Он замучил бы ее – быстрей или медленней. И я пришел в Пламя Бездны. Бельфегор ее, конечно, не отпустил. Он убивал меня, каждый день, и ему все не надоедало. Фокус Пламени Бездны в том, что это мой родовой замок – там я мог бесконечно развоплощаться и воплощаться, хоть вари меня в кипятке, хоть сжигай на костре. Он попробовал, кажется, все. Что хуже, Фрейя тоже на это смотрела.

Тут ассасин привстал, и на лице его промелькнуло что-то – ожидание, страх, надежда?

- Да, Амрот, - подтвердил Андрей. – Твоя сестра жива, или была жива. Сначала она рыдала и просила Бельфегора меня пощадить. А потом уже только смеялась и требовала поддать огня.

- Как ты выбрался? – прошипел альв.

- Я не помню. К тому моменту, как я убрался из Пламени Бездны, у меня в кукушке свистело сильней, чем у Бальдра в карманах. Я совершенно не помню ни как это сделал, ни как оказался в Мирах Смерти, ни как…

Он замолчал, но я мысленно договорил за него «угодил в гномий меч». Хотя был ли вообще этот огромный золотой клинок гномьим? Для чьей руки он выкован? Вряд ли его было под силу поднять человеку, даже князю Гардарики и отдаленному потомку Одина… и откуда у меня в голове взялись эти мысли?

Между тем Амрот тоже что-то говорил, и что-то явно недружественное.

- Зато все мы помним, - тихо и зло говорил он. – Помним, как Астарот/Астарта ушел, и на Земле настала зима Фимбул. Как вымирали целые города, как снег похоронил под собой материки. Как ослабла вера в богов, и как хохотали демоны, купаясь в кровавых жертвах. Как боги ушли на Марс с теми, кто в них еще верил, а по Земле ходили Глад, Война, Мор и обезумевший Вороний Принц с двумя мечами, и ничто не могло их остановить. Как ловко ты все это забыл, мой названый брат.

Вороний Принц молчал. Небо над нами стремительно бледнело – дело шло к рассвету.

Утром Клаус нашел нам другой путь по лабиринту каньонов, ведущих через горный хребет на север, к Байнат-Бара, а потом через безводные равнины к самому Тавнан-Гууду, верховной ставке или стольному граду госпожи Ылдыз-наран. Бальдр хромал и всячески делал вид, что прямо сейчас и помрет, но я уже ни в грош не ставил его жалкое актерство. Андрей заставил их с Амротом тащиться впереди, под неусыпными присмотром нашего птицеящера. Сами мы верхом следовали за ними. Идалы переступали неспешным шагом. Похоже, вчерашнее приключение изрядно поубавило им прыти. Кроме того, отчего-то здесь, в сухих горах, где толком не было ни растений, ни живности, нас осаждали полчища жирнющих мух. Кони отмахивались хвостами, прядали ушами и нервничали.

Мы немного отстали, и, убедившись, что нас не слышат, я открыл рот и изрыгнул очередную нелепость.

- Сочувствую вам, Андрей, - сказал я.

Он обернулся ко мне, заломив бровь и ничем сейчас не напоминая вчерашнего мальчишку-полудемона, зато очень и очень смахивая на моего давнишнего приятеля Варгаса.

- Вы о чем?

- Ну я… сочувствую… - промямлил я. – Очень трагичная история.

Он негромко и не слишком приятно рассмеялся.

- Господи, Томас, вы никак не распрощаетесь со своей наивностью, как Киприда – с вечным девством. Вы что, реально купились на всю эту чушь?

- То есть, - непонимающе мотнул головой я, со стороны, вероятно, напоминая отгоняющего мух Верного, - это все были выдумки? Но как же, ведь Амрот и Бальдр…

- Это не было выдумками, - отрезал Варгас. – Но и правдой не было. Это история маркграфа Андраса, давняя, плачевная и глупая.

- Но...

- Но я не маркграф Андрас.

Я заморгал, окончательно утратив понимание. Он смотрел на меня, неприязненно и жестко.

- Томас. Вы что, решили, что я выхвачу из ножен меч, пришпорю коня и понесусь рубить голову Бельфегору или спасать прекрасную Фрейю?

- Ну, примерно так я и подумал…

- О боги. Конечно, нет. Это было в далеком прошлом. Причем даже не в моем прошлом. Вы помните, о чем меня спрашивал этот ублюдок Иамен? Я не солгал ему. Меня зовут Андрей Гарсия Варгас, мой брат – Лео Варгас, мои родители – Марта и Антонио Варгасы, а не какие-то в жопу трахнутые демоны. И если я кому-то и собираюсь снести башку, то не этим древним реликвиям, до которых мне нет никакого дела, а твари, которая меня вот в это превратила. А потом еще и сбежала сюда, и заставила меня прийти в этот мир, и плетет какие-то темные интриги. Да я готов поспорить, что нашествие Плясунов – тоже его работа!

Вот теперь он был по-настоящему зол. Не вчера, когда говорил о поражении, пытках и предательстве. Сейчас и здесь.

- Вы об…

- Об атланте. Светоносном. Люцифере. Да хоть горшком его называйте. Вот его я найду и выпущу наконец кишки. Я упустил этого гада на Сердолике, а следовало прикончить его еще тогда.

Я снова замотал головой, как подраненный идал.

- Варгас, я не понимаю. Он, конечно, причинил вам боль, чуть не убил вашу женщину и вашего брата… но ведь он и подарил вам это могущество.

- Ничего он мне не дарил…

Лицо Андрея перекосилось, и он наверняка кричал бы, если бы не волочившиеся впереди нас бог с ассасином. Сейчас он говорил негромко, но голос его звенел.

- Демон прятался во мне с самого детства, Гудвил. И ему было отлично, тихо, спокойно, он и не пытался вылезти на поверхность. Не вылез бы, если бы атлант не захотел меня убить, если бы чертов ублюдок в пустыне не сунул мне в руки Исток… Включите голову, Том. Зачем ему это? Он прятался в мече. Он прятался и во мне. Ему еще десять тысячелетий никого бы не видеть и не знать. Он нашел мальчишку с бездонным колодцем…

Тут он снова тихо и неприятно рассмеялся.

- В колодце с колодцем, какой каламбур. Тот Андрей был славным пареньком с огромным Даром. Даром вызывать страдания и питаться ими, а Андрасу только того и надо было. Демоны жрут гаввах. Он сидел во мне, посасывал свою ману и ничего не хотел. Может, у него даже была депрессия…

Глаза Варгаса так яростно блестели, что, казалось, лучи пламени вырвутся сейчас из них и спалят горный склон до самого скального основания. Я вспомнил о своем вчерашнем желании прибегнуть к услугам психиатра, и очень пожалел, что в этом мире их, кажется, не водится.

- Но этим двум кретинам – я не о тех, что бредут впереди – непременно надо было его пробудить, - все еще бушевал Андрей. - И я не могу корить беднягу Андраса. Он же просто хотел помочь своему вместилищу, своим ножнам…

Я перевел взгляд на меч за его спиной. Что-то в моем мозгу начало проясняться и складываться, и, видимо, это отразилось у меня на лице, потому что Варгас осклабился.

- Наконец-то до вас дошло. Ему не нужны ножны, потому что его ножны теперь – это я.

Тут он резко замолчал и, пришпорив идала, за несколько секунд поравнялся с ковыляющими впереди героями. А я так и остался мешком сидеть на своем кауром, отвесив челюсть, потому что мой мир – уже в который раз за последние несколько месяцев – опять перевернулся с ног на голову».

Эпилог. Афродита Киприда

Афродита ненавидит несколько вещей. Во-первых, она ненавидит, когда ее называют Астартой – потому что это имя уже занято ее вечным соперником-двойником, совершенно мерзкой, по мнению Пенорожденной, сущностью. Что за извращение, совместить в себе два лица, Лик Любви и Лик Войны? Во-вторых, она ненавидит смотреться в зеркало. Будучи дочерью Урана, она самая старшая из нынешнего поколения олимпийцев и приходится Громовержцу теткой. А вдруг предательское стекло ее выдаст? Вдруг на вечно юном капризном личике проступят морщины, утратят пышность, густоту и здоровый блеск волосы, отвиснут груди, вдруг стан ее согнется, как у дряхлой карги? Нестерпимая мысль, но смотреться приходится ежечасно, надо же поддерживать себя в форме. Также она ненавидит свою двоюродную внучку, Афину Промахос. Разумеется, не потому, что та красивей ее. Что красивого в совиной башке? Да и человеческая выглядит довольно потасканной, меж бровей пролегли жесткие вертикальные морщины… Мерзость, мерзость для столь молодой еще женщины. Афродита ненавидит плоды манго на завтрак – никогда не умела их чистить. Ненавидит вчерашний нектар. Ненавидит свою вечную девственность – тут либо ори от боли при каждом совокуплении, либо не мойся. Ненавидит передачи о пластических операциях. Если вдуматься, она ненавидит практически все, но сильней всего – Астарота/Астарту. Еще и потому, что у соперницы, и это при ее-то декларируемом мужском превосходстве, был сын, даже двое красавцев-сыновей, если считать приемного. Афродите в этом плане похвастаться было нечем. Эрот? Этот был годен только палить во все стороны из лука, не думая о последствиях. Вдобавок он сгинул страшной зимой Фимбул, сгинул в том числе и потому, что знал слишком много тайн своей матери. Например, тот прелестный случай, когда мальчишка пробил одной стрелой сердце полудемона и княжны Альфхейма, и все по ее, Афродиты, наущению... Ее маленькая месть, обернувшаяся большой, невероятной удачей. Что ж, Эрот покинул сей мир, как ни прискорбно. Крылышки замерзли, всей птичке пропасть. Деймос и Фобос? Увольте, это же просто глыбы безжизненного камня, вращающиеся в космической пустоте далеко под Эмпиреями. Гермафродит жалкий извращенец, Приап – урод с вечно стоящим членом, и так до бесконечности. Никто из них не стал бы защищать ее или оплакивать ее кончину, если уж на то пошло.

При мысли о кончине губы богини раздвигаются в улыбке, которую большинство мужчин нашло бы манящей, а большинство женщин – отталкивающей. Интересно, что думал об ее улыбке проклятый Астарот/Астарта? Вспоминал ли в свой смертный час? Сожалел ли, что остался единственным, кто не поддался ее чарам? Впрочем нет, не единственным, еще этот его заносчивый младший сынок – хотя за него она даже не принималась еще по-настоящему… Ах, как, наверное, владетель Ашшура кипел в душе, когда мальчишка вручил ему ту четвертинку золотого яблока. Он так гордился своей мужественностью, так цеплялся за нее, и тут на тебе – «Прекраснейшая»! Да, это был невероятно изящный ход, это она – обычно не слишком богатая на выдумки – прямо отлично придумала. Как хорошо, что то яблоко завалялось с незапамятных времен… Но, конечно, вторая задуманная ей комбинация, со стрелой малыша-Амура, была намного, намного изящней, а третья будет лучше их всех. Здесь даже не требуется ни яблок, ни стрел – просто подвигать золотые и черные фигурки на доске для игры в пельтасту, которой время от времени тешились олимпийцы в Дионе. Пламя войны само охватит и мир людей, и эфирные слои, а там, где война, там царство ее супруга и господина. Бездна и Эмпиреи уже так давно рвутся к этой новой войне, что сдвинь один камешек, одну легко вооруженную фигурку, и нарушится шаткое равновесие…

Киприда заливается негромким мелодичным смехом, очень волнующим, если, конечно, вы цените подобные вещи. Ажурная морская раковина на ее туалетном столике тихо брякает, словно от удара волны. Богиня подносит ее к уху и слышит следующее:

«Κύπριδα Πεννορρόδη, ἡ ταπεινοτάτη σὴ δούλη Σουφία ἀγγέλλει. Ὁ Πολεμιστής πάλιν ἐπὶ τῷ Δεσπότῃ. ἐρευνᾷ τὴν ἀφανισationν τῆς Ἰννάνας. Ὁ Δεσπότης ὑποσύρει αὐτὸν κύκλῳ, ὥσπερ τὸν κριὸν ἐν τῇ ὑποταγῇ, ἀλλὰ οὐ δύναμαι ὠμολογῆσαι ὅτι ὁ Πολεμιστὴς πιστεύει τοῖς λόγοις αὐτοῦ…»

Пролог. Мардук Пьецух

Н. С. Гумилев, «Сады души»

Будильник затрезвонил. Мардук, как и каждое утро, просунул пальцы в злокозненное устройство, омрачающее утреннюю улицу Молитвенных Песнопений и атмосферу конкретно его, Мардука, жилища омерзительным звоном, вырвал оттуда гомункулуса и швырнул через всю спальню в дальний угол. Миниатюрный человечек с билом, которым он молотил по встроенному в будильник медному гонгу, с ругательствами встал на ноги и пустился в долгий путь, чтобы вечером вновь оказаться в своем священном механизме, немного вздремнуть и следующим утром отправиться в новый полет.

Далее Мардук с кряхтением встал, избавился от не первой свежести ночной сорочки, сделал несколько махов руками, обтерся прохладной водой (горячую опять отключили) и выглянул в окно. Городские улицы уже почти привели в порядок после недавних волнений черни. Солнце вставало над медно-золотыми, черепичными и асфальтового цвета крышами, огромное солнце Нью-Вавилона. Мардук с наслаждением вдохнул воздух раннего утра. Он обожал эту смесь запахов – мазут, мирра, корица от свежей выпечки, шафран, кровь, пот, сперма, дерьмо и, конечно же, тяжелый запах ила и речной грязи. Так пах его город. Он не понимал приятелей, постоянных корреспондентов городских каналов и изданий, которые приобрели шикарные виллы в предместьях – видимо, чтобы каждое утро дышать сеном и навозом. Как они могли жить без запаха Нью-Вавилона, его перегруженных, забитых повозками, паланкинами и автомобилями улиц, без его чадного неба, по ночам отражавшего всю ярость городских огней, все сияние храмовых семисвечников? Нет, это просто невозможно. Сам он провел в Нью-Вавилоне всю жизнь и собирался упокоиться здесь в семейном склепе, предварительно хорошенько обмазавшись кровью и медом.

Впрочем, это еще нескоро. Мардук посмотрелся в зеркало и остался доволен – крепкий еще, приятной упитанности мужчина лет сорока с сексуальной трехдневной щетиной (на самом деле у цирюльников уже неделю была забастовка, как раз из-за отсутствия горячей воды и страховки от гнева недовольных клиентов). На груди его, среди буйных зарослей – куда более пышных, чем на голове, потому что к тридцати годам журналист начал плешиветь – болтался солнечный щит, символ его забытого божества.

По легенде, с которой до своих последних дней носились родители, их род происходил от самого верховного бога, и они были гражданами еще того, первого Вавилона. Чушь, конечно. Скорее, отдаленные предки Мардука двести лет прятались по бомбоубежищам, спасаясь от остаточной радиации, деградируя, рожая хилых, не видевших солнца детей, предаваясь каннибализму и совершая набеги на соседей. Журналиста забавляло то, что ядерную катастрофу связывали с исчезновением Астарота/Астарты – уж хотя бы новое человечество могло быть чуть сознательней и не переваливать свои грехи на демонов и богов – а также и то, что все это непотребство их предшественников деликатно именовали зимой Фимбул. Самое подходящее название для техногенной катастрофы. Но так или иначе, все миновало, в том числе и период полураспада цезия, стронция и прочей радиоактивной дряни. Люди выползли из нор и вновь основали великий Город, город тысячи храмов, город ста языков.

Семья Пьецух зачем-то сохраняла верность Мардуку-божеству и даже совершала моления в его святилище, Эсагиле, расположенном в не самом благополучном районе Нью-Вавилона. Мардук помнил, что, когда они с матерью и младшим братом направлялись туда в детстве, для охраны приходилось нанимать големов. Их вера считалась среди жрецов Великой Троицы сколь бессмысленной, столь и безобидной, и не подлежала запрету и гонениям, в отличие от, например, шаманизма. Всякий знал, что с духами животных, стихий и мест можно связаться, и что у шаманов есть реальная сила, в отличие от адептов Мертвых Богов.

Как только родители упокоились, молиться в храме и справлять ритуалы мардуккейства Пьецух-младший перестал, однако сохранил эту подвеску, как память о матери. Сейчас он привычно сжал ее в кулаке – не то чтобы прося Мертвого Бога о помощи в своем деле, какая помощь с того, кого нет уже много тысячелетий? – а просто на удачу.

- Разнесу этого сутягу, как Мардук-покровитель Тиамат, - проворчал он себе под нос.

Позитивные аффирмации всегда его подбадривали.

Понюхав подмышки (не пахло, спасибо обтираниям), Мардук Пьецух слегка окропил себя эссенцией сандала, для мужественной ауры, и снял с зарядки кристалл памяти. Кристалл мягко засветился полным зарядом.

- Дядюшка Энлиль, - обратился к нему журналист, - выдай мне пять крышесносных заголовков для сегодняшнего материала.

В кристалле действительно обитал дух его дяди. Старик раскошелился, возжелав эфирного бессмертия – однако не подозревал, что после его смерти племянник именно так будет распоряжаться доставшимся ему наследством.

- Отстань, Мара, дай поспать, - возмутился кристалл.

- Нет уж давай поработай, а то оставлю без зарядки или вселю в собаку.

Кристалл, или дядя Энлиль, это уж как посмотреть, тяжко вздохнул и монотонно пробубнил:

«А кесарь-то поддельный!»;

«Двуликий демон, дух в изгнаньи»;

«Кто убил Астарота/Астарту?»;

«Зима Фимбул – факты и вымысел»;

«Возвращение блудного сына».

Мардук нахмурился. Дядюшка опять барахлил, пора отнести его к заклинателям для прочистки чакр.

- Какого сына? Я пишу о расследовании исчезновения Астарота/Астарты, да будет благословенно Его имя, и о подложных жертвоприношениях в храме Ашшур. Сегодня я встречаюсь для интервью с обвинителем Синедриона, ведущим это дело. Причем тут сыновья?

Кристалл обиженно фыркнул.

- Молчи, олух. Я пообщался с тенью Психопомпа, пока стоял на зарядке. Он, конечно, полностью выжил из ума, но по-прежнему следит за новостями, и не только биржевыми. Так вот, приемный сынок Астарота/Астарты, да будет благословенно его имя как ничье другое, вернулся и был замечен в Равнинном Храме. Так поведал Долию один заслуживающий доверия гуль, который кормится в окрестностях Храма трупами тех, кто не дотянул до его священных земель.

Мардук чуть не выронил дядюшку на выложенный красивой керамической, но весьма твердой плиткой пол. Тут-то бы Энлилю и конец, однако не это сейчас беспокоило журналиста. Крышесносная новость! Впрочем, в Синедрионе уже наверняка в курсе. Почему его агент в Низшей Службе ничего не выведал, а если выведал, почему не сообщил? Неприятно предстать перед старым, да еще и мертвым дядькой полный игнорамусом.

Быстро закинув в рот остывшую за время разговора яичницу с пастрами – ну не мог он выскочить из дома голодным – Мардук Пьецух сунул в дипломат чернильницу-самописку с пачкой папирусов, запасной кристалл, отполировал гнусный завтрак не менее гнусным кофе и бодро скатился по лестнице, вываливаясь в суету, звуки и запахи пробуждающегося города.

Глава 1. Тавнан-Гууд

Гураб Фальварк славился многими деяниями и определенными чертами характера, но абсолютно точно – не склонностью к самоанализу. И все же в последние дни он необычно много копался в себе. Он пытался понять, почему так цепляется за свое клановое имя, имя Башни Ворона, из которой его с позором изгнали, а также, почему его каждый раз передергивает при звуках имени прежнего. Отчасти эти раздумья были связаны и с Андрасом. Если в первый день, день молчаливого следования по ущелью, он еще сомневался, то сейчас был абсолютно уверен: тот, кто так легко, так позорно легко одолел их с Бальдром, обладает силой Андраса, воспоминаниями Андраса и даже отчасти его внешностью, хотя последнее имеет мало значения для богов и бессмертных. Он был похож, если сделать скидку на прошедшие почти двадцать столетий. И все же Вороньим Принцем он был в еще меньшей степени, чем Гураб Амротом.

Когда Гураб пытался воскресить в памяти образ давнего друга, побратима и неприятеля, первое, что приходило ему на ум, это цельность. Если Андрас ненавидел, то ненавидел всем сердцем. Если любил, то всей душой. Конечно, с годами подобная чистота чувств утрачивается и все становится серым и тусклым до последней, финальной серости вечного пути, и все же что-то должно было остаться. Но не в этом случае. То существо, что захватило их с Бальдром и тащило с собой по горам и степям до самого человеческого города, как будто проглотило Андраса, переварило и выплюнуло остатки, завладев его умениями и его мечами. Довольно страшная мысль, если учесть, что речь идет о переваривании и поглощении князя Бездны. И как Гураб ни вертел в голове варианты, кто бы мог проделать подобный трюк, ему приходила в голову только одна и крайне неприятная мысль. Их пленитель был человеком.

Принцу Амроту Прекраснокудрому такая идея показалась бы невероятно смешной. Он ни во что не ставил смертных. Они появлялись и исчезали, как снег зимой, грязь весной и обильная зелень летом, были столь же недолговечны, столь же многочисленны и столь же неважны. Однако, пожив среди них больше восьми веков, Гураб проникся и уважением к ним, и завистью. Не было ничего такого – ничего во всех Семи Мирах – чего не смог бы добиться смертный при должном желании и упорстве. Не было во вселенной никого циничней и никого добрее, никого благородней и никого подлее, щедрее и мизерней, чем смертные – такими уж их сделал слишком короткий век. Причем все эти качества они ухитрялись совмещать в себе одновременно, что казалось ему самым противоестественным. Но человек, обретший демоническую силу и бессмертие… короткие волоски на затылке Гураба шевелились от одной мысли об этом. Что он способен совершить? Чего не способен? Угадать было невозможно.

По пути он успел немного расспросить их четвертого спутника, лекаря. Тот оказался довольно податлив во всем, что не касалось его господина, однако полученная от него информация была так же далека от истины, как тантрические пляски от ритуалов друидов. По его словам, Тавнан-Гууд был жалким поселком, состоящих из саманных хижин и юрт, на задворках земной военной базы «Кари», а ждала их там сломленная и немолодая вдова. В реальности Тавнан-Гууд предстал перед ними не самым крупным, но разрастающимся городом с прямыми, четко расчерченными улицами, с плотной двух и трехэтажной застройкой в кварталах черни и богатыми дворцами знати, дворцами из дерева и камня, с черепичными крышами, напоминавшими крыши пагод в восточном Цзи. Здесь даже были сады – ветви деревьев перевешивались через кирпичные и глиняные заборы, склоняясь под тяжестью богатого урожая персиков, абрикосов и хурмы. Город рассекали искусно проведенные ирригационные каналы, поэтому деревьям хватало влаги и среди засушливой степи.

Однако наибольшее изумление бывшего ассасина вызвала сама Ылдыз-наран. Она постоянно носила белое – цвет траура у местных. На вид ей было не больше тридцати пяти. Ее смуглое точеное лицо дышало силой и властью. Она жила во дворце, которым могли бы гордиться и некоторые императоры древности, с обширным П-образным основным зданием и десятками пристроек, с садами и мастерскими, у нее было несколько сотен слуг, а в ее войске состояло больше десяти тысяч воинов. И она была совершенно не рада гостям.

Все это, конечно, Гураб узнал не на первый и не на второй день. Их пребывание в Тавнан-Гууде длилось больше недели, и поначалу он не понимал, что нужно человеку-Андрасу от этой женщины, и почему их не прогоняют с ее двора плетьми. Однако позже ему удалось подслушать некий разговор, частью которого он поделился с Бальдром, и картина постепенно начала складываться.

В первый день их не пожелали допустить во дворец. Красные ворота, охраняемые стражами в железных с чеканкой нагрудниках, с копьями и в церемониальных рогатых шлемах, остались закрытыми и тогда, когда Андрас велел передать, что явился с вестями о муже царицы Ылдыз, Айанчи Мунташи. И лишь когда с небес спикировал шонхор (так звали ручного птицеящера Андраса, и еще Клаусом) и принялся ворошить клювом дорожную пыль перед дворцом, ворота распахнулись.

Царица приняла их тем же вечером. Приняла в высоком зале с резными колоннами, богато украшенном коврами. Ылдыз-наран, в белом, с серебряным шитьем одеянии, сидела на черном с золотом троне, стоявшем на возвышении. В зале также присутствовала ее охрана и свита, фрейлины и длиннобородые советники в красивых узорчатых халатах с широкими рукавами.

- Вы пришли рассказать о моем муже, - произнесла она на чистейшем нижне-аккадском.

Лекарь вылупил глаза. Андрас сложил руки перед грудью, как будто с детства обучался здешним придворным церемониям, и поклонился.

- Чтобы между нами не было недопонимания, - продолжила царица, - я хочу показать вам моего мужа.

Она сделала знак, и стражники ввели человека. Человек был бедно одет, худ, на подбородке его росла клочковатая бородка, и он явно боялся всего на свете, а больше всего сидящей на троне женщины. Когда его втолкнули в зал, он немедленно бухнулся на колени, отклячив зад и уткнувшись лицом в пол.

Царица снова махнула рукой, и один из стражников схватил мужчину за волосы на затылке, заставил его поднять голову и смотреть на гостей их госпожи.

- О нем ли идет речь?

Андрас сделал к человеку несколько шагов, всмотрелся в его лицо, а затем задал ему вопрос на языке, в котором Гураб не сразу признал какой-то диалект мандаринского. Мужчина застыл, по-собачьи глядя в лицо демону, а потом лихорадочно закивал. Стражник при этом все еще держал его за волосы, так что мужчина вскрикнул от боли.

Затем Андрас обернулся к Ылдыз. Он не произнес ни слова, но женщина с прекрасным и презрительным лицом высоко вскинула брови, словно демон говорил с ней беззвучно. После этого Андрас остался в зале, а всех остальных проводили в одну из пристроек, вдоволь снабдили пищей и даже новой чистой одеждой. Гураб остался в своем, потому что во внутренних карманах, швах и складках его минтафа пряталось очень много полезных вещей и приспособлений. Бальдр, чья одежда была загажена кровью и пылью, с радостью облачился в чистое и красивое одеяние, красный с золотым шитьем кафтан, красные же штаны и сапоги, и с усердием налег на еду и напитки, особенно местное хмельное из сквашенного кобыльего молока и из проростков пшеницы.

Они прожили в этой пристройке несколько дней, и Гураб не мог не подметить некоторые странности. Во-первых, ни во дворце, ни в городе – куда их свободно выпускали – не было храмов. Ни одного. Во-вторых, несмотря на явные признаки процветания, народ был угрюм. Даже в кварталах бедноты он не заметил привычных стаек грязных полуголых детей, которые должны были носиться по улицам. Не видел ни молодых пар, ни стариков, сидящих у ворот и разговорами провожающих уходящий день, ни женщин, собирающихся у городских колодцев и судачащих о детях и о мужьях. На богатом местном рынке, где торговали и специями, и украшениями, и посудой, и упряжью, и тканями, и оружием, да чем только ни торговали, не было ни привычного гомона толпы, ни громких криков торговцев, зазывающих к своим ларькам и палаткам, не было даже торга – все приходили, покупали нужное им и быстро уходили. Люди как будто прятались по домам. Над всем Тавнан-Гуудом висело тяжелое предчувствие беды. Подумав, Гураб вспомнил, где уже видел такое – в колониях и в самом Нью-Вавилоне в мигрантских кварталах перед большими религиозными праздниками. Но там это было понятно – именно оттуда и поступал основной поток жертв в городские храмы. А здесь?

И, наконец, тот примечательный разговор.

Он состоялся одним из душных вечеров в дворцовом саду. Гураб заметил на одной из дорожек светлое пятно, и по манере двигаться, по наклону темноволосой головы сразу узнал царицу. Его почему-то потянуло взглянуть на нее. Он сам не понимал своего тайного восхищения этой женщиной. Он видел правительниц альвов, видел великих жриц Нью-Вавилона и даже богинь. Что особенного было в этой? Внутренняя сила? Благородная скорбь? Тяжесть, давившая на ее хрупкие плечи, давившая, но не сгибавшая стан? Он и сам не мог сказать.

Здесь цвели какие-то пахучие растения с серебристыми цветами, горевшими во тьме, словно фонарики. Впрочем, в саду были зажжены и настоящие красные и золотые фонарики, они длинными цепями висели вдоль дорожек. Сделав всего пару шагов, Гураб остановился, потому что понял, что царица не одна. Рядом с ней бесшумной тенью вышагивал человек-демон, неразличимый поначалу в сумерках из-за темного одеяния и из-за того, как он ловко сливался с неверными силуэтами ночного сада.

Демон говорил на местном наречии, которого ассасин не понимал, но на этот случай у него был кристалл памяти с духом-толмачом. Вставив кристалл в ухо, Гураб тоже слился с тенями, надеясь, что Андрас достаточно увлечен беседой – или не сочтет нужным ее скрывать.

- Значит, он обманул вас, - старательно перевел толмач.

Ылдыз-наран медленно подняла голову, и золотые искорки фонарей отразились в ее черных глазах.

- Кажется, на языке вашего народа это называется «двоеречием», - ответила она. – Он не обманул, но и не исполнил целиком обещанного. Айанчи взял с него клятву, что он поможет отбросить захватчиков из Тавнан-Гууда и обеспечит безопасность мне, нашему сыну и всему моему народу. Поначалу, он так и сделал. Шонхоры подчинились ему. Вместе с ними мы вышвырнули землян из столицы, так что им пришлось довольствоваться базой в Эргале. Но мой муж, видимо, полагал, что Крылатый станет защищать нас и дальше. А они просто снялись одним утром и ушли. Стоило ли жертвовать собственным духом и вселять в свое тело чужака ради того, что произошло после этого?

Гураб напрягся. Жертвовать духом? Вселять чужака? Она о том жалком человеке в драном халате, который никак, ни в каком из миров не мог быть мужем этой гордой красавицы?

- Мунташи говорил, что так будет? Что его тело займет земной двойник?

- Он не знал. Он сам ни разу не проводил ритуал, и никто из наших шан-гри не заходил так далеко, в Миры Смерти.

- И когда шонхоры ушли с Крылатым…

- Еще раньше. Земляне очень испугались, что их выбьют и из Эргала. Иначе я не могу объяснить того, что они сделали. Это отвратительно. Вся их вера отвратительна, но это было святотатственно, противоестественно…

Гураб уже начал догадываться, о чем речь. Говорят, такое случалось перед самой зимой Фимбул, а некоторые даже утверждают, что послужило ее причиной, равно с уходом Астарота-Астарты.

- Они призвали в наш мир, в колыбель Матери Кобылиц, демона во плоти. Его зовут барон Халфас. Я слышала, что его видели в образе быка с красной шкурой или человека с бычьей головой. Они поят его кровью, кормят сырым человеческим мясом и говорят, что он, в свою очередь, служит великому Бельфегору.

Тут Гураб сжал кулаки. Он боялся шевельнутся, чтобы не треснул сучок под ногой, не зашуршала листва, но при этом имени ему, как всегда, захотелось порвать кого-нибудь на куски, изрезать ножами-перьями. Он добрался бы и до демона… И все же какой идиот его призвал? Держать в реальности Мидгарда чистокровного барона Бездны, даже самого захудалого, почти невозможно, если не скармливать ему ежедневно десятки душ. Когда-то весь Дит превратился в смрадную помойку, а затем и в кладбище, из-за такого безумия…

- Когда шонхоры ушли, земляне, конечно же, атаковали, - продолжила рассказ царица. - Мы сражались доблестно, но совершенно безнадежно.

- Ваш сын…

- Мы не будем об этом говорить, - резко вскинула голову она.

- Однако сейчас вы живете в мире.

- Если это можно так назвать.

Улыбка Ылдыз-наран стала холодной и горькой.

- Халфасу воздвигли великий храм с крышей из золота. Я знаю, потому что множество моих подданных умерло на его строительстве. И они не нападают, верно. Они берут дань…

- Двенадцать здоровых юношей и девушек ежегодно зимой, на праздник Баал-Акиту.

- Так было при моем отце, когда они еще не призвали демона. Но даже этому отец сопротивлялся, оттого его и убили. Теперь – круглый год, кого и сколько им захочется. И я молчу и терплю, меняя кровь своих подданных на спокойствие. Земляне даже помогли отстроить этот дворец и город после боев, вот какие они стали дружелюбные…

Подняв голову, она взглянула в лицо Андрасу. Они были почти одного роста, женщина народа йер-су и полудемон. Лицо царицы светилось в сумраке, как бледные венчики цветов в ее саду.

- Возможно, я ждала тебя, человек, говорящий в сердце. Возможно, я смертельно заблуждаюсь, и ты приведешь мой народ к еще большим бедам.

- Твоего сына держат в заложниках? – не отвечая на ее слова, спросил он.

- Я ничего не слышала о моем сыне уже шесть лет.

- Опиши мне еще раз этого Крылатого.

- Он высок ростом, широкоплеч, красив. С темными волосами и глазами. Поначалу мы с мужем принимали его за обычного человека и не верили его посулам, даже когда он привел с собой шонхоров, но потом он развернул за спиной шесть золотых сияющих крыльев. Я подумала в тот миг, что никогда не видела подобного света и красоты, и что он наверняка посланник самого Неба, и не может солгать.

- Этот как раз может, - тихо, почти неслышно пробормотал Андрас, но толмач все же уловил его слова.

- Ты не знаешь, куда он увел шонхоров? Обратно в их дом, на их родную планету?

Ылдыз покачала головой.

- Я не знаю. Но Айанчи что-то говорил о мире под названием Сердолик. Он говорил, это не так далеко, рядом со звездой Лейтена, которую мы зовем Красная Смерть…

Демон встал, как вкопанный, будто вместо «Сердолика» действительно услышал звон погребального колокола. Впрочем, он быстро с собой совладал.

- Сердолик – это даже хорошо, - проговорил он.

Ылдыз-наран пристально смотрела на него. Над планетой всходила одна из здешних лун, серебристая ладья в небесах, и сразу за ней карабкался вверх белый карлик Проциона-II, известного как Собачья Шерсть.

- Ты поможешь моему народу?

- Я обещал это твоему мужу. Твоему истинному мужу, конечно, а не вселенцу из Миров Смерти. Он просил меня об этом перед смертью, и я дал слово – так что, разумеется, помогу. Правда…

Тут он как-то нехорошо улыбнулся.

- Тебе может не понравиться то, как я это сделаю.

Позже той ночью Гураб распихал пьяного и громко храпящего Бальдра и выволок его из пристройки на воздух. Ему вовсе не хотелось, чтобы лекарь, верный слуга Андраса, подслушал их разговор.

- Шестикрылый серафим?

Бальдр зевал во всю пасть и моргал совой, словно заразился от своей любовницы-богини. Впрочем, проморгавшись, он нахмурился.

- Слушай, а я помню. Сам не видел, но девки-прислужницы судачили, что такой заходил к Громовержцу. В последний раз вроде недавно…

Он сунул пятерню в свой буйные кудри и потянул, как будто это помогало ему думать.

- Знаешь, ты прав. Они видели его ровно в тот же день, когда Паллада заявилась ко мне с новостями о возвращении Андраса. Ну дела. Ты думаешь?..

- Пока ничего не думаю. Но собираюсь узнать.

Он уже хотел отвернуться и идти в дом, однако Одинсон, непривычно посерьезнев, ухватил его за рукав.

- Руку убери, - тихо предупредил Гураб.

- Давай без твоих ассасинских штучек, брат. Скажи мне – ты ведь тоже заметил, что он не Андрас?

«А ты не так глуп, как прикидываешься, братец», - промелькнуло у Гураба в голове.

- Скажем так, я заметил, что он не совсем тот Андрас, которого мы когда-то знали, - осторожно ответил он.

- Не юли. Все мы давно уже не те. Бледные тени Коцита, как сказали бы на моей новой родине. Только он даже не тень. Он вообще другой.

- Что из этого?

Бальдр уселся на невысокую деревянную ограду, украшенную красивой резьбой, как и почти все здесь. Странно, как изящные столбики и перила выдержали его вес. Его лицо освещали фонари, висящие на веранде, и выражение этого лица было почти таким же неприятным, как у ложного Андраса.

- Все мы лишь тени… - повторил он. – Думаешь, это боги и демоны снова мутят? Организовали с помощью крылатого прохиндея какого-то самозванца, ради чего – чтобы опять затеять войну? Но если он не настоящий Андрас, вряд ли его мечи сдвинут чаши весов.

Тут он снова дернул себя за волосы, а потом посмотрел прямо на Гураба.

- Или тебя беспокоит другое? Скажи, тем вечером у костра – ты, как и я, на секунду поверил, что Фрейя еще жива? Подумал, что вместе мы сможем вырвать ее из лап Бельфегора? А теперь выясняется, что этот парень охотится вовсе не на Бельфегора, а на какого-то Крылатого, и мы снова одни, и не видать нам Пламени Бездны, как своих ушей…

Гураб промолчал, хотя так все и было. Однако именно после этих слов Бальдра у него возникла одна идея.

Глава 2. Синедрион

В такси (за рулем сидел глиняный голем с глупой улыбкой) Мардук обнаружил, что весть о возвращении блудного сына Бездны была сегодня не самой крышесносной. В салоне машины работал вид-кристалл, транслирующий местную новостную программу. Нью-Вавилонская биржа открылась, как и обычно по будням, в семь утра, но уже к восьми торги прервались. Все котировки, чувствительные, как трепетная лань, рухнули из-за того, что какой-то придурок взорвал одну из цепи Благословенных Башен, охраняющих город и окрестности от Мертвых Земель.

- Dumkopf! Rotznase! – прокомментировал это голем. – Мать я его забором шатал!

У самого Пьецуха нашлись бы и более сочные характеристики на древне-аккадском, но тут они приехали.

- Так что, хозяин, будет война? – спросил на прощание голем, развернув к пассажирскому салону свою безглазую башку.

- А как же, всенепременно будет! – проорал Мардук, подхватил дипломат и выскочил из шайтан-арбы прямо на величественные мраморные ступени, ведущие к зданию Синедриона.

Настоящей войны не было уже пятьсот с лишним лет, с тех пор, как был усмирен и приведен к Общественному Согласию город Дит, давний брат и противник Нью-Вавилона. Хотя какой там брат! Разве что вроде тех братьев, которые, укурившись маковой отравы, выносят из дома все подчистую, да еще вдобавок и насилуют твою жену. Если в Нью-Вавилоне возводили храмы Астароту/Астарте и его вечному сопернику-супругу, Бельфегору, в Дите предпочитали молиться Мушиному Королю. Обычные кровавые жертвоприношения Истерналий и Баал-Акиту показались бы скромным ручейком по сравнению с тем, что творилось там. Жители Дита устраивали набеги на окрестные поселения, насиловали, распинали, жгли и убивали, предавались нечестивым оргиям с участием животных и даже (по слухам) мелких демонов, хотя это уже сильно вряд ли. Улицы его были вымощены трупами и нечистотами. Сам-то Мардук, конечно, не видел, но так говорили и писали в учебниках истории. После Согласия воины Нью-Вавилона спалили Дит до основания, а его бешеные обитатели разбежались по округе и (опять же по слухам) до сих пор плодились там, за охранным кругом Башен, и практиковали свои грязные ритуалы. Мардук в это не верил, потому что и дураку известно – в Мертвых Землях долго не протянешь. Но так или иначе, а новость все равно абсолютно ничего хорошего не сулила.

В центре обширного атриума под потолком вращался вид-кристалл, транслирующий все те же новости и котировки. Кристалл был многогранным, каждая грань показывала свой канал, а звук был отключен. На одной из граней показали уволакиваемого городской стражей молодого человека, кажется, того самого утреннего подрывника. Он кричал, и, несмотря на молчащий экран, Мардук прочел по губам: «Прочь религиозных мракобесов! За науку! За просвещение!». Ага. Бей своих, чтобы чужие покрутили пальцем у виска.

В плане мирской роскоши Синедрион излишней скромностью не страдал. Здесь все было лучшим. Мрамор, благородное дерево, позолота и настоящее золото, богатые бархатные ризы, парадные хламиды, высокие шапки, украшенные драгоценными камнями, драгоценности на пальцах, блеск, блеск, блеск и мишура. Мардук Пьецух ненавидел Синедрион и одновременно был заворожен его показным величием. Организация, просуществовавшая столько тысячелетий, менявшая имя, структуру, назначение, умиравшая и воскресавшая, как сам Вавилон, как само человечество. Сейчас они считались гражданской властью, хотя непринужденно вмешивались и военные, и в храмовые дела. Вот как, например, в этом случае.

Налысо обритый послушник с ярко накрашенным лицом и в веселенькой красно-фиолетовой ризе проводил его в нужный кабинет. Хозяин явно был птицей большого полета, вознесшейся над городом споро и мощно, вплоть до личного балкона за богатыми витражными дверьми. Наверное, оттуда открывался шикарный вид, однако никто Пьецуха на балкон не позвал, а указали ему на весьма скромный стул для посетителей, стоявший в самом конце длинного стола из полированного эбенового дерева. Сам хозяин восседал во главе стола, под непонятным и массивным золотым символом, напоминающим разбитый щит. Принадлежность символа Пьецух не опознал, но на всякий случай достал из дипломата кристалл памяти с мыслью запечатлеть кабинет. Обвинитель Синедриона яростно махнул рукой:

- Без снимков!

Пьецух пожал плечами и водрузил кристалл на стол.

- Представьтесь, пожалуйста.

- Можете называть меня Марсием Ареопагитом, - неприязненно прокомментировал обвинитель. – Вас порекомендовал мне саган Набу Леви как человека дискретного. Так что уберите кристалл.

- Как пожелаете. В любом случае это интервью появится в одном из городских изданий.

- Не забудьте представить мне на вычитку перед тем, как понесете его продавать.

- Разумеется.

Обвинитель был человеком неприятным, а по внешности и не скажешь – открытое лицо, аккуратная бородка, благородные черты, хоть картину воинственных мужей древности с такого пиши. Лицо его, кстати, показалось Мардуку смутно знакомым, но откуда? Обвинитель вроде бы совсем недавно занял эту должность, после скоропостижной смерти предшественника.

- Итак, господин Ареопагит, как вы можете прокомментировать недавние события? - начал Мардук. - Бунт, вызванный народным возмущением против коррумпированных жрецов, практикующих подложные жертвоприношения? Не подскажете, каким именно образом собравшиеся на площади в тот вечер могли узнать об этих порочных практиках?

Обвинитель некоторое время смотрел на него, не говоря ни слова, а затем улыбнулся:

- Я думаю, нам следует прогуляться вниз, господин Пьецух. Но сначала отдайте мне кристалл.

Он протянул руку ладонью вверх. Рука воина, с очень характерными мозолями, а никак не городского бюрократа.

«Что творится, что творится», - подумал Пьецух.

- Видите ли, в кристалле заключен дух моего дядюшки, и мне бы не хотелось…

Отделившийся от стены давнишний послушник поклонился Пьецуху и протянул ему деревянный резной ларец. На крышке были вырезаны некие, опять же неизвестные Мардуку, символы. Послушник открыл ларец, обнажив красную бархатную обивку.

- Вашему дяде будет тут чрезвычайно комфортно, - с нескрываемой издевкой произнес обвинитель.

Особых вариантов у Пьецуха не оставалось, так что он глубоко вздохнул и положил кристалл в ларец. Послушник захлопнул крышку и вновь отступил к стене.

Потом они спускались по бесконечной винтовой лестнице, явно не парадной, а, напротив, довольно грязной, плохо освещенной и холодной, несмотря на царившую снаружи уже почти майскую жару. По дороге вниз, как догадался Пьецух, к казематам, названным – еще один момент горькой иронии – в честь того же Энлиля, не дяди, конечно, а божества, обвинитель Синедриона почтил его беседой.

- Я слышал, ваше семейство поклоняется Мертвым Богам, - начал он.

Такого поворота Мардук точно не ожидал.

- Это не запрещено законом, почтенный…

- А я вас пока ни в чем и не обвиняю. Просто интересно. Вы наверняка общались и с другими… гм… адептами. Сколько их сейчас примерно в городе?

- Ммм… не более десяти тысяч, полагаю.

- А можете объяснить…

Обвинитель, шедший первым, резко остановился, так что Мардук чуть не вписался в его широкую спину. Ареопагит обернулся к журналисту, глядя на него не снизу вверх – как ожидалось бы, исходя из конфигурации лестницы – а почему-то сверху вниз. Пьецух подумал, что этот феномен надо запомнить и включить в интервью, во вводную часть.

- …какую пользу вы из этого извлекаете?

Пьецух задумался. Вообще интересный вопрос.

- Сложно сказать. Сам-то я давно не посещал Эсагиль. Но мне кажется, в этом есть что-то такое… прекрасно непрактичное. Вы не считаете, что население Земли погрязло в практицизме?

Ареопагит поднял бровь.

- О чем вы?

«О чем я? – лихорадочно подумал Пьецух. – И разве не я тут должен задавать вопросы?»

Вслух же он сказал:

- Больше девяноста процентов населения Земли являются демонопоклонниками. Это объяснимо, учитывая обстоятельства. Я, если что, о зиме Фимбул. Боги требовали искренней веры, а какая вера, когда нечего жрать и обгладываешь кости собственной матушки, сидя без воды и света в бункере? Демоны же требовали просто кровь. Практично. Быстро. Никаких духовных практик. Чик по запястью себе, а еще лучше по горлу какому-нибудь чужаку, и вот, в жилище есть и свет, и тепло. Удобно. Веру же из себя не выдавишь, в отличие от той же крови.

- Мы говорили о Мертвых Богах, - напомнил обвинитель, вновь начиная спуск.

- Да-да, о Мертвых Богах. Так вот, когда обстоятельства переменились, людям вновь захотелось верить во что-то более… непрактичное. Возвышенное. Я, разумеется, не говорю, что астартизм или бельфегорейство не возвышенны, но все же… вы меня понимаете.

«Надеюсь, что понимает, а то как бы тебе самому не угодить в эти казематы». Впрочем, Синедрион все же был мирской организацией, и вряд ли идущий впереди него человек истово поклонялся Великой Троице или отдельным ее представителям.

- Но куда обратить эту веру? Не все могут перебраться на Марс. Шаманизм? Ужасно, грубо, похоже на скотоложество и преследуется нашими иерархами. Верить в науку?

«Ага, как тот малый на экране. Наверное, он очень верил в науку, по крайней мере в силу взрывчатки».

- Но наука тоже не возвышенна. Она требует доказательств. Это, по сути, вообще не вера, она похожа на демонологические практики – ты выполняешь определенный ритуал, и, если все сделал правильно, результат гарантирован. Нет особой разницы в том, чтобы перерезать горло заложнику, проливая кровь на алтарь, или тереть эбонитовую палочку, вырабатывая статическое электричество.

«О Великий Мардук, что я несу! Меня точно посадят и, возможно, будут пытать».

Но уста его сами продолжали изрыгать бого и демонохульства.

- И вот людям традиционным ничего не остается, кроме как верить в Мертвых Богов. В этом даже есть особая красота. Вера без малейшей корысти. Вера в то, что точно не несет никакой практической пользы. Мне кажется – да я точно могу сказать на примере своих родителей – что такая вера должна быть намного сильней и крепче, чем в богов живых и дееспособных…

«Мне крышка».

Обвинитель снова остановился и развернулся к Мардуку, нависнув над ним… и громко расхохотался. Смех был настолько веселый и заразительный, что Мардук, вытирая выступивший на лбу пот, и сам начал хихикать.

- Интересное мнение. Интересный вы человек, гражданин Мардук Пьецух. Впрочем, мы уже пришли.

Они стояли перед массивными металлическими дверьми. Стражи тут не было – ни людей, ни големов. Зато была выемка, подходящая под человеческую ладонь. Ареопагит и вставил туда ладонь, и произнес несколько слов на неизвестном Пьецуху языке (а это уже что-то, потому что журналист знал более тридцати языков). Двери со скрежетом разъехались и исчезли в стенах, открывая широкий проход. Обвинитель ступил через порог, и Пьецух молча последовал за ним. Они оказались в длинном, тускло освещенном коридоре. По обе стороны виднелись такие же двери. Из-за них не доносилось ни звука. Пьецух, тем не менее, ощутил неприятную нервную щекотку, словно оттуда неслись ужасающие вопли пытуемых. Может, кстати, и неслись, просто для того, чтобы их услышать, нужен был второй слух. Спустя полторы сотни метров этого безрадостного пути они остановились перед дверью, ничем не отличимой от других. Ритуал открытия повторился. Пьецух шагнул внутрь, чуть на отшатнулся обратно, оглушенный резким металлическим запахом крови и паленого мяса, ослепленный красным светом треножников… А потом он увидел Майю.

Майя, жрица Астарота/Астарты, хотя в ее исполнении все же скорей Астарты, чем Астарота. Женщина с фиалковыми глазами, с медленной улыбкой, пленительной, как все посулы Бездны. С большой, зрелой грудью с маленькими темными сосками, со смуглой кожей, с высокими скулами, с тяжелой гривой иссиня-черных волос, прекрасная, как та (святотатство, святотатство), кому она служит. Они встречались не часто, в основном во время ритуальных совокуплений Истерналий. Непонятно, почему Майя выбрала его – невысокого, полноватого человека не самых бойких лет и одной из самых презираемых в городе профессий. Журналистика приносила деньги, но не уважение. Производить слова в городе ста языков могла даже собака. Даже кристаллы памяти, даже големы. Что тут такого необычного? А Майя была необычна – жемчужина, пускай и сверленная, кобылица, пускай и объезженная, она не утратила внутренней свежести и чистоты.

Теперь она сидела на козлах. На пыточных козлах. Точнее, не сидела, а устало падала. Палач в красном одеянии и кожаной маске не давал ей опираться на козлы связанными руками, из ее разодранной острым краем промежности текла кровь, а к ногам были привязаны ведра с камнями.

«Ну что за средневековье», - подумал журналист внутри Мардука, в то время как человек внутри него уже орал во весь голос и бегал кругами.

Майю необходимо было спасти.

- За что… - хрипло пробормотал он и сглотнул.

«Не лезь в это дело», - сказал еще кто-то практичный и тоже внутри него, только Мардук уже не слушал.

- В чем она обвиняется?

- То есть я не ошибся?

Ареопагит сложил руки перед грудью и улыбнулся – совсем другой, далеко не столь веселой улыбкой, как пару минут назад на лестнице.

- Вы знакомы?

Надо было отпираться. Мардук коротко кивнул.

- Что вам от меня надо? – тихо спросил он.

- Почему вы считаете, что мне что-то надо от вас? Напротив, это вы пришли ко мне, просите интервью, интересуетесь преступницей.

- Не будем ходить вокруг да около, - совершенно неожиданно для себя сказал Мардук, глядя в зелено-карие глаза обвинителя Синедриона.

Впрочем, в этом сумрачно-багровом свете треножников глаза Ареопагита казались красными, как у демона.

- Вы могли дать интервью любому из городских изданий, но согласились разговаривать почему-то с независимым журналистом. Кажется, моя хваленая дискретность тут не причем, да и нет у меня никакой особой дискретности, кто больше платит, того и тапки. ВЫ притащили меня сюда…

Майя на козлах зашевелилась и застонала. Кровь текла у нее по внутренней поверхности бедер, по голеням и лодыжкам, лужицами скапливалась на полу под козлами. Неужели жрица узнала его голос? Хотелось бы верить, что так, но лучше бы не узнавала, ни к чему ей ложные надежды.

- Славься, Инанна двуликая, - выдохнула она на древне-аккадском.

- Еретичка, - покачал головой обвинитель. – А также блудница, соблазняющая добродетельных граждан своей непристойной красотой. И все же, Мардук, сколько в городе верующих в Мертвых Богов? Мне нужна точная цифра, а потом мне нужно, чтобы вы кое-что сделали…

Уходя, он оставил свою подвеску Майе. Та была уже без сознания, когда ее сняли с козел и понесли к лекарям (хотелось бы Мардуку надеяться, что к лекарям), так что он просто нацепил золотую цепочку ей на шею. Обвинитель выразительно посмотрел при этом на палача, значит оставалась надежда, что солнечный щит пробудет на груди жрицы некоторое время, а не перекочует немедленно в карманы пыточных дел мастеров или стражников.

«Да пребудет с тобой пресветлый Мардук», - тихо шепнул Пьецух.

Ему предстояло многое сделать.

Глава 3. «Эхолот»

Гураб поймал демона у изгороди, над которой сплелись ветвями две декоративные ивы. Андрас пялился на эту арку так, словно ожидал, что ивы сейчас расцветут, а потом покроются сочными плодами.

- Чего тебе надо, Амрот? – спросил он, не оборачиваясь.

Впрочем, Андрас и раньше умел различать людей по дыханию, звуку шагов и даже по запаху, как свойственно их породе.

- Я просил тебе не называть меня этим именем.

Человек-демон развернулся.

- Просил? Благородный Амрот научился просить? Тебя этому восемьсот лет обучали в Башне Ворона?

Гураб снова растерялся. Так мог бы иронизировать и тот, прежний Андрас. Может, просто отбросить эти дурацкие размышления о природе демона и считать его тем, кем он был две тысячи лет назад?

- Не думай, - продолжил тот с кривой улыбкой, - что я не понимаю, зачем ты здесь. Ты не получил заказ, но не оставил мыслей прикончить меня, ведь так?

Стоит признаться, что подобные идеи мелькали у Гураба в голове. Старая ненависть никуда не делась. В Башне учили, что в особых случаях лучше не скрываться в тенях, оставаясь незамеченным до последнего, а, напротив, проникнуть в окружение жертвы, стать лучшим ее, доверенным другом. Ассасин иногда тешил себя мыслью, что это и происходит, хотя следовало уже признаться – его просто вовлекло в круг вращения этой темной звезды, притянуло, как кусок космического мусора.

- Я слышал, - проговорил он в ответ, - как лекарь несколько раз называл тебя Горизонтом. Почему?

Свет моргнул, и на секунду Гурабу показалось, что его мысли материализовались. Не было перед ним ни человека, ни демона. Черная дыра с сияющим аккреционным диском ломала пространство и время, втягивая его в свое нутро. Ассасин рефлекторно дернулся, прикрывая ладонью лицо – и все исчезло. Гураб мысленно проклял себя. Он уже давно понял, что этот, новый Андрас не гнушается читать мысли и лезть людям в головы, что у прежнего вызвало бы разве что отвращение.

Разговор шел явно не так, как ему хотелось. Надо было браться за дело решительней.

- Андрас…

- Андрей.

- Что?

- Ты же не хочешь, чтобы я звал тебя Амротом, Гураб? Вот и ты зови меня так, как мне нравится.

- Андрей, ты помнишь клятву, которую дал мне перед тем, как отправиться в Пламя Бездны?

Человек у изгороди сплел пальцы, поднял руки над головой и с хрустом потянулся.

- Все ждал, когда ты мне это припомнишь, - спокойно ответил он.

- Ты обещал, что вернешь Фрейю, даже ценой жизни. И обещал убить Бельфегора.

- И ты пришел, чтобы требовать у меня исполнения этой клятвы? Ты не думаешь, что твой добрый друг Андрас уже раз пятьсот, если не больше, пожертвовал жизнью, и что с него довольно?

- Однако ты жив.

- Я, несомненно, жив. И?

И, действительно, что? Гураб вновь почувствовал себя дураком. Он сам не верил, что перед ним друг юности, так какой же смысл обращаться к старой клятве? На что он надеялся?

- Послушай, - лихорадочно проговорил он, - отбросим притворство. Я знаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь…

На это демон заломил бровь, и Гураб подумал, что опять сморозил чушь – и правда, за кого он себя выдает? Он даже не хочет называться своим прежним именем. Промашка за промашкой, а ведь еще недавно не только его ножи, но и слова точно поражали цель. Неужели ас-Саббах на самом деле его проклял? Ну что ж, если надо есть этот позор горстями, он будет есть позор.

- Ты требовал у меня и Бальдра клятву на крови. Так вот, мы поклянемся в верности тебе. Мы поможем тебе справиться с любыми твоими врагами, если ты попытаешься – хотя бы попробуешь – спасти Фрейю.

- А с чего ты решил, что мне нужна ваша помощь? – холодно поинтересовался его собеседник.

Гураб как будто снова повис на шипах, пробивших его тело, нанеся сотни маленьких, но очень чувствительных ран. Интересно, отвлеченно подумал он, как лекарь терпит общение с этим существом столь долгое время и даже, кажется, считает его своим другом?

- Я клянусь, что убью твоего врага, - одними губами прошептал ассасин. – И расскажу все, что знаю или о чем догадываюсь. Во-первых, в этом деле замешан Мушиный Король…

- Хорошо быть бессмертным, - неожиданно перебил его демон. – Проходит две тысячи лет, а боль не утихает, верно? Ты чувствуешь ее так же остро, как будто это произошло вчера. То ли дело люди, Гураб – пару лет назад умер близкий тебе человек, а спустя эти два года ты уже едва можешь вспомнить его лицо. Благословенный дар, но еще и проклятие.

- Кто умер у тебя, Андрей? – наугад спросил Гураб.

- Это просто пример, - ответил демон, хотя ассасин вовсе не был уверен, что он не лжет.

Тем временем Андрас уже отвернулся и вновь уставился на сплетенные ветвями ивы.

- Я помогу тебе, - сказал он. – Не из-за старой клятвы, просто мне так захотелось. Но вряд ли тебе понравится то, как я это сделаю. И вы с Бальдром, конечно, поклянетесь мне в верности на крови.

…«Как ни странно, больше всего времени в эти дни я проводил с Мунташи. Бедняга приблудился к нашему временному жилью, и Андрей запретил страже его прогонять. Поначалу он так страстно желал выпить, что эта мысль полностью помутила его разум – я бы понял это, даже не будучи психиком. Но потом его сознание прояснилось, и он начал жадно задавать вопросы. Он был с Земли. С моей Земли, из Миров Смерти, как их здесь называют. И я тоже был очень рад встретить соотечественника: не демона, Смерть или бога, которыми моя жизнь кишела последние месяцы, а обычного и отчасти даже нормального человека.

Он был очень напуган. Рассудок его был надломлен. Он смутно помнил, как угодил сюда – помнил длинный переход, то ли на машинах, то ли конный, а потом – раз – и он уже в горах, в шатре Ылдыз-наран. Встретили его тут весьма неприветливо. Гордая дочь Бочул-хана, и без того подготовленная ритуалом перехода, быстро поняла, что перед ней совсем не ее муж. Тем большее отвращение она к нему испытывала. Бедняга всего боялся и все время пил. Какое-то время жена-не жена пыталась удерживать его от пьянства и бесчестия, в основном, я так подозреваю, из-за того, что надеялась на возвращение супруга и хотела в целостности сохранить его тело, но потом начались проблемы с землянами и с демоном, и она просто махнула рукой. Мунташи жил с собаками, потому что его презирали даже нищие, питался отбросами и тосковал о Земле. Он так и не смирился с этим миром, где демоны свободно пожирали людское мясо, ушедшие на Марс боги поражали чумой, а вместо разума правило безумие.

Я сам прописал ему психотропные и успокоительные препараты, хотя это вовсе не мой профиль, сам извлек их из магического рюкзака и сам проводил лечение. Спустя неделю он уже стал смахивать на человека, и тут открылось, что он вполне может принести пользу. Он был разведчиком из моей вселенной во вселенной чужой и враждебной, но благодаря своей чуждости все воспринимал иначе. Так, он ухитрился раскусить секрет шонхоров. Я все хотел сообщить Варгасу о своем открытии, потому что это было действительно потрясающе, но Андрей никак не находил времени меня выслушать.

А фокус был вот в чем. Шонхоры по природе своей действительно не более разумны, чем земные дельфины или шимпанзе, и уж точно глупее ИИ. Однако каким-то образом они научились бустить свой разум за счет… внедрения наноботов. Да, в их мозгу жил паразит, или, скорее, симбионт, квантовый разум, след какой-то давней и, видимо, погибшей цивилизации. Вот та инициация, о которой имел крайне смутное представление, но которую так страстно желал наш бедный Клаус! Дальнейшее разгадать было не сложно. Видимо, симбионт имел квантовую природу, так же как то зловредное существо, которое Варгас называл атлантом, и которое чуть не убило его на Сердолике. Как и Энди, его наследник, молодой архонт Земли и племянник Варгаса. Энди тестировали наши специалисты и я сам, и это было удивительно, его вычислительные способности и способности в управлении компьютерными системами практически безграничны. Итак, атлант явился к шонхорам и… думаю, просто поработил их. Подчинил своей воле, своему превосходящему разуму. Он точно заставил их служить царице Ылдыз, а потом увел с планеты. И, более того, я бы предположил (возможно, заразился паранойей в процессе общения с Варгасом и с Кальдеррой), что он и притащил их сюда, в рукав Ориона, и заставил нападать на периферийные планеты. Зачем? Чтобы эскалировать и без того напряженную обстановку? Чтобы заручиться поддержкой земного правительства (оно называется «Синедрионом», хотя имеет, как я понимаю, весьма малое отношение к древнему органу власти Иудеи), когда уведет их прочь? Или чтоб быть третьей силой, ждущей, выжидающей, пока не закончится очередная шахматная партия демонов и богов? Так далеко я не захожу в своих предположениях, хотя в этом мире все возможно. Понятно, что его жители ни о чем не догадывались и в лучшем случае приняли бы шонхоров за одержимых демонами. Как я понял из слов Мунташи, около двух тысячелетий назад на Земле произошла ядерная война, которую тут называли зимой Фимбул. По официальной версии, из-за того, что князь-Демон Астарот/Астарта отправился в подземное царство к своей сестрице, а вот по неофициальной как раз из-за искусственного интеллекта. Господи, неужели в этой вселенной воплотились все фобии человечества? Как бы то ни было, ИИ теперь у них был запрещен, а вместо него все пользуются кристаллами памяти или кристаллами душ, куда вселяют (тут пастора нашего прихода точно хватила бы кондрашка) духи благословенных предков.

Все это Мунташи выведал, пьянствуя с солдатами и офицерами земного гарнизона, которые приходили в город за очередной партией жертв для своего демона. Сам он настолько изменился внешне, что его (а, точней, его здешнего двойника, нашего Айанчи Мунташи) не узнавали, и прикидывался местным дурачком. Его охотно поили, потому что сами жители Тавнан-Гууда, конечно, ни в какие разливочные с землянами не ходили. Никогда бы не подумал, что из пьянства можно извлечь пользу.

Еще, конечно, я размышлял о природе времени. По рассказам Мунташи выходило, что уже две тысячи лет назад в этом мире на Земле было ядерное оружие и продвинутые компьютерные системы, в то время как у нас кипели Пунические войны и гунны совершали набеги на древний Китай. Либо мы при переходе совершили огромный временной скачок, что вряд ли, либо развитие цивилизаций в нашей и в этой вселенной шло несинхронно. Я спросил у своего подопечного, какой сейчас год, но ответ мало прояснил картину – 1843-й от начала зимы Фимбул, местной Кали-Юги.

Я задумался о возможных причинах этого феномена, и вот что пришло мне в голову. Что, если в этом мире не было Темных Веков – а точнее, они происходят как раз сейчас, с начала зимы Фимбул, а не после падения Римской империи? Что, если она вообще не пала, как и другие великие цивилизации древности – царства Месопотамии, Египет, эллинистическая Греция? Судя по коллекции здешних демонов и богов, это вполне возможно. Британия, как и весь север, вероятно, остались под владычеством викингов, отсюда господин Высокий и его многочисленное потомство, включая и моего нового знакомого. Что касается основных столпов нашего мира, христианства и ислама, они здесь либо так и не возникли, либо остались маргинальными культами. Почему? Возможно, потому, что тут боги, а особенно демоны, намного активней вмешиваются в жизнь людей и в саму природу материальности? Достаточно сказать, что космические корабли землян ходят не в межзвездном пространстве, а по какому-то «верхнему морю», и скорость, с которой они достигают цели, зависит вовсе не от устройства двигателей, их массы или даже расстояния, а исключительно от благосклонности демонов или богов.

Моя несчастная голова просто кипела от этих мыслей. Я охотно поделился бы ими с Варгасом, но он в последние дни предпочитал общество царицы и бывшего ассасина. Бальдр же, напротив, очень проникся вкусом цецигу-тоса и, будучи выпущен в город, только и делал, что разгуливал по злачным местам в компании сомнительных женщин и земных солдат, за что его даже как-то пытались побить в темном переулке камнями. Останься он здесь на подольше, его, вероятно, постигла бы печальная участь Мунташи.

Однако остаться здесь нам не пришлось, потому что в город заявился очередной отряд вооружённых землян. Они ввалились прямо во дворец. Неопрятный сержант, чуть ли не вскарабкавшись на возвышение, где стоял трон Ылдыз-наран, заявил, что Халфас требует двенадцать полнокровных юношей и дев. Я думал, что Андрей – или, если уж на то пошло, Амрот – вколотит его в пыль, однако оба держались в тени за колоннами. А вот после того, как наглецы вымелись из тронного зала, меня ждал сюрприз. Оказалось, что вместо полнокровных юношей в Эргал на ритуальной повозке отправимся мы. Причем с нами увязался даже Мунташи, хотя я уговаривал его остаться и присматривать за Клаусом. Видимо, все это было частью очередного сумасшедшего плана Варгаса, так что шаткий рассудком вселенец вполне вписывался в общую картину.

Но окончательно я удивился вечером накануне отъезда. Мы уже попрощались с Ылдыз-наран. Она смотрела на нас странно, стиснув подлокотники своего трона, словно ей хотелось вскочить и поехать с нами. Нас всех уже обрили налысо (жертв всегда брили перед закланием, как поведал мне Мунташи, но храмовые служители настолько обленились, что и это препоручали местным. Странно, как они еще не требовали, чтобы жертвы сами возлегали на алтарь Халфаса и вонзали себе в грудь нож). Варгасу и Гурабу даже шло, их лица стали еще более правильными и строгими. Бальдр вопил, что скорей расстанется с мужскими причиндалами, чем со своими чудесными волосами, потом заглотал целый кувшин хмельного и смирился, или попросту отключился. Мунташи, присоединившийся к нашей компании, после бритья удивительно похорошел и стал напоминать своего горделивого двойника. Возможно, тут сказалось и то, что он не пил уже больше недели, и одутловатость и отеки прошли. Что касается вашего покорного, то я опасался глядеть в зеркало, не сомневаясь, что вид мой нелеп. И вот после всего этого, после того, как все уже улеглись, Варгас разбудил меня толчком, велел взять рюкзак, выволок на веранду, а потом в одну из освещенных золотыми фонариками беседок в саду. Я ничего не понимал. Неужели он решил в последний момент сбежать? Нет, невероятно, скорее барон Халфас покаялся бы в грехах и обрел бы ангельский чин.

Убедившись, что никто нас не подслушивает, Варгас впихнул рюкзак мне в руки и уселся на скамейку. Неподалеку журчал фонтан. Звездный свет и свет фонарей дрожал на поверхности маленького, заросшего осокой пруда, в зарослях кричала какая-то птица. Пахло цветущим жасмином, хотя в саду Ылдыз-наран не рос жасмин.

Я сел напротив Андрея.

- Томас, - сказал мне он, - надеюсь, вы еще не стерли со своего комма «Эхолот»?

Меньше всего я ожидал услышать этот вопрос. Если кто-то не в курсе, «Эхолот» - очень простая программа, позволяющая определить глубину «колодца» одаренных. Нужен только комм и буйки. ПО стоит на коммах всех медиков ЦТС, потому что при обнаружении одаренного ребенка или взрослого это первая процедура, которую мы совершаем.

- Нет, - изумленно ответил я.

Варгас развалился на скамье, закинув ногу на ногу, и уставился на меня иронически.

- А то я опасался, что вам надо было освободить место в памяти под ваш драгоценный дневник.

Я покраснел. Надеюсь, милосердная темнота скрыла это, хотя подозреваю, что мой свежеобритый череп пылал, как сигнальный бакен.

- Да бросьте. Так себе тайна, - продолжал Варгас, - я давно заметил ваши эпистолярные упражнения. Меня это не волнует.

Да уж, чем бы дитя ни тешилось, сказал Серый Волк, дожевывая Красную Шапочку.

- Зачем вам понадобился «Эхолот»? – спросил я.

- А зачем используют эту программу? – нетерпеливо нахмурившись, ответил он. – Чтобы померить «колодец».

- Чей, ваш?

Он поглядел на меня, как на идиота. Ну да, еще в шесть лет в его «колодец» можно было перекидать все камни Земли, Луны и пояса Койпера. Если он вообще мог измениться, то сейчас, полагаю, лишь углубился.

- Нет, Томас, ваш.

- Вы смеетесь?

- Что тут смешного? – пожал плечами он. – Общеизвестно, что способности психиков и одаренных усиливаются на периферийных планетах. Вы побывали на Ониксе и Опале, вы недавно с легкостью накинули «путы» на Клауса, хотя на Земле точно не справились бы с этой задачей. Так в чем ваш вопрос?

Я развел руками.

- Да ради бога, монсеньор Горизонт. Все к вашим услугам. Хотите, померю себе «колодец». Хотите, обреюсь налысо. Чечетку спляшу. Отращу себе крылья, как у ворона, буду штурмовать эфирные бастионы… чем еще там занимаются миньоны Князей Бездны?

Он смерил меня взглядом. В сумраке беседки глаза Андрея горели, как угольки – пожалуй, единственное, что точно роднило его с демонами.

- Не драматизируйте, Томас. Сейчас я не прошу у вас ничего особенного. Просто померьте «колодец».

Я вытащил из рюкзака «буйки», нацепил себе на голову, улегся на лавку и активировал «Эхолот». Примерно через десять минут программа меня разбудила. Я посмотрел на экран и со слабым удивлением обнаружил, что являюсь обладателем колодца в сто сорок девять атмосфер – перещеголять меня тут могли разве что Кальдерра, Нимрод и, разумеется, Варгас. Не знаю, как я отнесся бы к этому на Земле. Был бы поражен? Испытал бы шок, ужас? Возможно, радость? Сейчас я только покачал головой, размял шею, разгоняя легкий шум в ушах после теста, и спросил:

- Андрей, зачем вам это нужно?

Он, разумеется, не ответил».

Глава 4. Священный хорал

Добравшись до дома – слава всем Мертвым и живым богам, ведь ему постоянно чудилось, что за ним следят, еще миг – и сверкнет из толпы жадное лезвие или просвистит дротик… так вот, добравшись до дома, Мардук в первую очередь вытащил дядюшку. Однако отнюдь не из дипломата, где он всегда держал на всякий случай запасной кристалл, именно тот, который передал послушнику – а из особого секретного шва на воротнике рубахи. В кристалле ошалело носился огонек. Мардук был уверен, что если взять лупу и хорошенько присмотреться, то он разглядит бегающего внутри дядюшку Энлиля, и даже его перекошенный, как при жизни, рот и капли слюны. Слюна летела у дядюшки изо рта, когда тот орал на племянника, и проделывал он это довольно часто. Вот и теперь.

- Засохни мои глаза! – вопил дядюшка. – Чтоб моим ногтям отгнить, и печени порасти фурункулами! Во что ты, несчастный олух, ехиднорожденный сын не своей матери, опять ввязался? Ты, видно, желаешь зла мне и всему нашему роду, желаешь второй моей смерти, и семя моего брата сгинет, не породив ростка… а лучше бы оно и правду сгинуло, а не превратилось в такого гнусного осла!

Так продолжалось бы еще долго, но Мардук опустил дядю в чашу с водой, и вопли превратились в невнятное бульканье.

Теперь следовало подумать, как быть дальше. Но сначала не мешало бы перекусить.

Полуденный свет, приглушенный энергией Благословенных Башен и все же нестерпимо яркий, застал его в общественной столовой при храме Эсагиль, что в Квартале Рыбников. Рыбой здесь, действительно, провоняло все. Неподалёку располагался речной порт, оттуда слышались гудки барж, грохот следующих по рельсам товарняков и лязг погрузочных платформ. В столовой кормили паломников, приходивших в храм, и кормили бесплатно и довольно вкусно. В детстве Мардук бывал тут не раз – экономный дядюшка, посещая храм, не спешил покупать племяннику сладкие тыквенные шарики и орешки в меду, а водил его сюда. Здесь на металлический поднос с выемками, заменявший тарелки, храмовые служители плюхали по черпаку разваренной фасоли со специями, рыбного карри, а в самые хорошие дни – густую чечевичную похлебку. Паломники ели, сидя прямо на полу. Все они были с длинными бородами, в бедных, но приличного вида дхоти и больших тюрбанах. Когда маленький Мардук спрашивал, почему они не ходят в рестораны получше, ведь деньги-то у них водятся, дядюшка отвешивал ему подзатыльник.

- Ешь, что дают, и не слишком-то задирай нос. Эти люди не хуже тебя, а, может, и гораздо лучше.

До нынешнего дня Мардук сохранил убеждение, что дядюшка просто не желал раскошеливаться, однако урок запомнил. Привычный вкус специй навевал воспоминания. Впрочем, не только их. За последние пятнадцать лет публика в столовой не слишком-то поменялась. Сюда захаживали и храмовые жрецы, видимо, также демонстрирующие смирение. Один из них, благословенный Шошан, как раз сейчас подобрал полы своей хламиды и пробирался между рядов паломников к нему.

- Молодой Мардук! – воскликнул Шошан, всплеснув руками.

На носу его поблескивали круглые очки в проволочной оправе, борода все так же серебрилась, шапка была столь же высока, как пятнадцать лет назад – в общем, старик не изменился ни на волос.

- Да озарит тебя своим сиянием Солнечный Бык, да наделит отменным здоровьем твои ноги, руки и прочие части тела. Давно ты к нам не захаживал.

Старик, бесцеремонно подвинув тучного потеющего паломника, уселся рядом с Пьецухом и сунул нос прямо в его порцию чечевицы. Журналист поморщился. Манеры почтенного жреца тоже остались прежними.

Зачерпнув чечевицу отобранной у собеседника тонкой лепешкой, жрец направил ее в рот и благожелательно уставился на Мардука.

- Я был занят, - подавляя раздражение, ответил Пьецух. – Знаете, дела, мирская суета и все вот это.

- Понимаю, понимаю, - кивнул жрец, чуть на обмакнув свой внушительный головной убор в соус. – Что же привело тебя сюда? Неужто решил помянуть родителей, благослови их вечный Шазу, или, например, твоего почтенного дядю?

- Я сделаю это чуть позже. Пока же я ожидал вас.

- Меня? И чем же я, недостойный старик, могу помочь такому блестящему молодому журналисту, гордости своих предков и еще нерожденных потомков? Ведь потомков, как я понимаю, пока нет?

Глаза старца за стеклами очков под нависшими белыми бровями насмешливо блестели.

«Да он меня големит», - подумал Мардук, поспешно набивая рот остатками трапезы. Жрать все-таки сильно хотелось.

- Нет потомков, - сокрушенно кивая и поспешно заглатывая чечевицу, подтвердил он. – Я одинок в этом мире, с тех пор как дяди и родители покинули меня…

Дядюшка бы его за такое высказывание удавил, но не суть.

- И мне нужен совет. Понимаете ли… возможно, вы слышали о возвращении легендарного Вороньего Принца?

- Принца?

Старик нахмурился и приложил руку ковшиком к уху, хотя прекрасно расслышал его и в первый раз.

- Да, именно так, - подтвердил Мардук. – Вы же понимаете, Шошан, я журналист, до меня доходит разная информация, порой противоречивая. Но сейчас я услышал из нескольких надежных источников, что Вороний Принц, известный также под именем Андрас, вновь сошел в наш мир. По слухам, он провел почти две тысячи лет, следуя пути духовного возвышения…

- А разве он не демон войны и разрушения? – подозрительно блестя очками, спросил старый жрец.

«Кажется, разговор будет долгим», - подумал Мардук.

За день он посетил несколько храмов – Энлиля, Таммуза, Энки и даже святилище Иштар, нынче превращенное в дом запретных увеселений – хотя последнее считалось полулегальным. Жрецы Троицы смотрели на его существование сквозь пальцы, пока «храм» выплачивал двойные налоги. Везде его уклончивые речи не снискали ни восторга, ни даже внимания, пока наконец, совершенно измученный и уже глубоко вечером, он не добрался до храма Нергала. Эшумеша, расположенный на границе Чумного Квартала и Квартала Рыбников, самых неблагополучных и опасных из кварталов исторического центра города, пользовался у тамошнего населения определенной популярностью. Во-первых, посвященные бесплатно пользовали тех, кто не мог оплатить лечение даже в муниципальных больницах. Во-вторых, кроме Нергала, тут почитали и богиню Намтар, у которой тоже осталось немало поклонников. В-третьих, при храме кормили, а также бесплатно раздавали одежду и легкие наркотики. Также тут имелось две школы боевых искусств, что было очень кстати в районе, где драки, поножовщина и стрельба происходили каждый вечер, а зачастую и днем.

По собственной воле Мардук никогда бы не потащился в это гадкое место. Здесь легко могли обокрасть, а то и прирезать, и городская стража сюда почти не заглядывала. Еще до встречи с проводником ему успели предложить три вида маковой услады, совсем дешевый краденый тетрапед, двух женщин, мальчика и духовой пистолет. Все предложения он отверг. Дипломат, конечно, он с собой не взял, а вот на набрюшную сумку жадно поглядывали молодые татуированные волчата, кучками стоявшие на загаженных тротуарах. Да, местечко то еще. Мардука спасала аура местного, присущая тем, кто вырос в центре Нью-Вавилона и почти инстинктивно обходил его ловушки и опасности. К тому же, у него были здесь знакомые. Один из них, высокий, худой, как скелет, торговец оружием по имени Ашкарсуг и проводил его к храму, потому что без сопровождения журналиста не подпустили бы и на два эсса.

Святилище Нергала пряталось в низком и длинном одноэтажном здании, окруженном небольшой рощей финиковых пальм. Его покрывали граффити отнюдь не религиозного содержания. Вход освещал одинокий газовый фонарь, хотя, возможно, внутри сидел и слабый дух-светляк. Ашкарсуг познакомил его со жрецом-шуиллой, таким же длинным, татуированным и тощим, с полной пастью золотых зубов, а сам присел на корточки у стены. Как ни странно, жрец, представившийся преподобным Ушуром, его новостями заинтересовался.

- Вороний Принц? Тот, что наделал шухера своими двумя мечами в первые годы зимы Фимбул? – блестя золотом во рту, спросил шуилла.

На нем даже не было священнического одеяния – только ветхая рубаха с закатанными рукавами, расстегнутая на груди, и кожаные узкие штаны, на вид не особо удобные. На ногах рваные сандалии, зато за поясом – боевой скипетр-гистукул. На чисто выбритой голове был вытатуирован львиный череп, из глазниц которого росли цветы. Пьецух и жрец сидели на деревянных лавках за столом во внутреннем дворе храма, и напоминало это, если честно, внутренний двор начальной школы Мардука, а никак не святилище одного из самых могучих божеств Золотой Эпохи. Под крышей болтались на цепях такие же фонари с духами-светильниками. К ночи ветер усилился, и их свет метался по двору, будто играя сам с собой в пятнашки.

- Он самый.

Ушур постучал длинным ногтем по передним зубам. Зрелище это было далеко не приятное.

- А ведь он считался когда-то одним из воплощений Нергала. Возможно, это нам на руку. Правда, понадобятся доказательства. Я упомяну его в своей ближайшей проповеди, но, чтобы люди поверили, всегда требуется нечто большее.

Мардук передвинул к нему по столу кошелек с двумя десятками серебряных шекелей – и тут же по взгляду жреца понял, что ошибся. Ушур осклабился.

- Я отсек бы тебе руку за святотатство, не будь ты чужаком. Это там, в городе, вы считаете, что мера всему – медь, серебро и золото. А мы тут верим. Если Вороний Принц явит себя, люди пойдут в храм. Если ты солгал, мы придем за тобой.

Впрочем, Ашкарсуг, несмотря на искреннюю веру в несокрушимого воителя Нергала, деньги с охотой принял.

Тем же вечером новость разошлась по всем каналам, с легкой подачи дядюшки Энлиля, который в заботе о племяннике тоже времени не терял и накропал крышесносный репортаж, с привлечением Трисмегиста, пустынного гуля из окрестностей Равнинного Храма, а также чиновников космопорта, которые заметили на одном из верхних уровней пришвартовавшийся «Вингелот». Поскольку взорванная Башня, хвала Бельфегору и двум сотням принесенных ему внеплановых жертв, уже вновь заработала, и биржевые котировки нерешительно поползли вверх на возобновлении торгов, репортаж имел успех. Немедленно подскочили акции нефтедобывающих и оружейных компаний. Весь мир жаждал новой войны, великой бойни, но желательно не на улицах Нью-Вавилона и других городов Земли или даже Марса, а где-нибудь там, в эфирных слоях, чтобы жевать орехи в меду и делать ставки.

Последним местом, куда Мардук Пьецух наведался этой ночью, была, как ни парадоксально, квартира старого приятеля его деда, возвышенного Рамаля Энкиду. Энкиду было уже за двести лет, он давно потерял зрение, что не мешало ему писать чудесную музыку. Великую, божественную, эфирную музыку. Музыку, которая трогала души и сердца, даже такие черствые и прожженные, как сердце Пьецуха. Второй, запасной кристалл он в основном и использовал для трансляции гармоний Энкиду, потому что дядюшка Энлиль их проигрывать наотрез отказывался – мол, его сразу выкидывало в Небесный Сад Гюлистан, где к нему начинали приставать развратного вида дэвы обоих полов.

Несмотря на возвышенность, Энкиду очень любил коммерческие заказы. Это, по его словам, было чистой воды вызовом – написать свое, но так, чтобы при этом удовлетворить клиента. Особенно часто он работал для Синедриона и для Небесных Хоров. Поэтому, услышав предложение Пьецуха, великий композитор скорее обрадовался, чем удивился. Мардуку пришлось практически опустошить унаследованный от отца банковский счет, но зато в результате он был уверен. Глядя в белые от катаракты глаза музыканта, на его высокий пергаментный лоб, он как будто уже слышал первые аккорды небывалого хорала. «Ave verus princeps Andras». Да, он будет называться так. Почему-то Мардуку казалось, что мертвая латынь лучше всего подойдет для гимна Мертвому – да нет, уже Возрожденному – Богу.

Укладываясь спать под утро, когда сквозь ставни уже пробивались первые медно-золотые лучи, он впервые с момента ухода из здания Синедриона вспомнил о Майе. Для нее ли он так старался? Или – чего уж врать себе – дело было вовсе не в жрице, почти наверняка обреченной? Или не только в ней? Просто такова уж природа тех, кто – все-таки, хоть сотой долей души, хоть самым ее краешком – верил в Мертвых Богов. Ему всю жизнь хотелось чуда. А теперь его попросили – нет, ему приказали – сотворить чудо собственными руками. Не для того ли он, Мардук Пьецух, обычный и даже не самый удачливый журналист, пришел в этот грешный мир? Не в том ли его предназначение? И не было ли в этом настоящей искры божественного? Мардук блаженно закрыл глаза, голова его коснулась подголовного валика – и тут он вспомнил, зачем, собственно, ездил сегодня в Синедрион. Весь сон прошел, как ни бывало. Кем бы ни был этот мерзавец обвинитель, он не смеет так с ним обращаться. Шантажировать, угрожать, да еще и не ответить на главный вопрос – в чем фокус с жертвоприношениями и куда, на самом-то деле, подевали Астарота/Астарту? Мардук крайне не любил, когда крышесносный, по его мнению, материал, уплывал из рук. Итак, пока брошенное в землю зерно набухает влагой, и пробуждаются первые ростки, он сам расследует это дело.

Глава 5. Жертвоприношение

«Утро встретило нас прохладным ветром из степи. Особенно ощутимо это было потому, что под нашими красными рясами-ниндабами и под накинутыми на обритые головы капюшонами мы были совершенно обнажены. Как женщины – их посадили в соседнюю телегу, влекомую двумя ленивыми ичбанами – так и мужчины. В итоге вместо того, чтобы переживать о грядущем, я поджимал пальцы ног и старался занять как можно меньше места в повозке, чтобы никого не коснуться. Чопорный англичашка, скажете вы, и будете совершенно правы. Кстати, красные одежды местные носили, вступая в брачный союз, так что, видимо, цвет ниндабов предполагал какое-то извращенное бракосочетание обреченных на смерть жертв и демона.

Охранники наши все обкурились, от них несло сладковатой дурью, а для развлечения они время от времени тыкали в пленников копьями. Слава богам, наконечники были такими же тупыми, как этот сброд. Мунташи старался сидеть поближе ко мне. Амрот и Бальдр расположились у заднего борта, а Андрей, как зачастую в последнее время, пялился в пустоту, сидя в центре. Остальные жертвы, что-то знавшие или подозревавшие, держались от нас подальше. Что интересно, мечи Андрей оставил в Тавнен-Гууде под охраной Клауса. Только так ему удалось убедить нашу птичку отвязаться и не лететь следом. Клаус уселся на мечи, как куропатка на гнездо, и злобно шипел на любого, кто пытался приблизиться.

Однако самым странным было то, как нас провожали жители города. Выходя пару раз за стены дворца, я заметил, что тавнан-гуудцы редкостные домоседы. Однако этим утром на улицы высыпало, казалось, все население, от нищих до богачей. Они выстроились вдоль дороги, вдоль текущих грязной водой арыков, и стояли на коленях. Я тихо спросил у Мунташи, так ли провожают тут всех обреченных на смерть. Он покачал головой. Охранники тоже, слегка отрезвев от своего дурмана, испуганно переглядывались и сильней сжимали копья. Правда, когда мы выехали за городские ворота, весь их испуг прошел.

Мы тащились по степи больше десяти часов. Телеги поднимали клубы пыли. Выцветшее небо смотрело на нас без сожаления и без сочувствия. Мелкие птахи, похожие на жаворонков, стригли воздух над необъятным травяным простором. Первое время по обе стороны от дороги тянулись поля – похоже, здесь йер-су занялись земледелием, хотя на нашем Опале продолжали кочевать с табунами идалов. Потом злаковые культуры пропали, и снова вокруг была только степь, местами переходящая в настоящую пустыню. Нас не кормили и не поили, ни мужчин, ни женщин, и не давали слезть с телег, чтобы справить нужду. Где-то на полпути, уже после полудня, Мунташи поднял голову к небесам и завел тоскливую песню на местном языке. Я ожидал, что кто-нибудь из охраны огреет его копьем, однако стражи, похоже, были людьми привычными. Сначала песню подхватила девушка с соседней повозки – тонкий девичий голос понесся над равниной, вверх, в белое от жара небо – а потом и другие узники, и даже, как ни странно, Андрей. Откуда он знал эту песню? Считывал прямо из голов певцов? Или это было что-то древнее, неподвластное разуму? Голос у него тоже как будто стал моложе и звонче, чем я помнил по Лиалесу и истории с Плясунами. Примерно таким голосом он исполнял песню на обрыве, в Равнинном Храме, перед тем, как разбить черную гитару о камни. Каким-то образом я тоже понимал слова:

Меня от этого заунывного пения и непрерывной тряски потянуло в сон, и, примостившись кое-как у борта телеги, я закрыл глаза и задремал. А что? В чем моя вина? Наверняка в какой-то иной жизни я был бы обычным сельским врачом, не наделенным избытком воображения. Ну не хотелось мне представлять, как меня швырнут на алтарь и вырвут из груди сердце, а демон с хохотом вопьется в него клыками. К тому же, будем откровенны – я понятия не имел, что задумал Варгас, но барону Халфасу заранее сочувствовал…»

Гураб не понимал, что происходит. Они добровольно нацепили жертвенные плащи-ниндабы, добровольно уселись в корявые колымаги и добровольно ехали на заклание. Прежний Андрас просто заявился бы в храм и разнес все к чертям свинячьим. Этот болтался в телеге, обняв руками колени, покорно глотал дорожную пыль, пялился в небо и подпевал заунывному вою местных доходяг. Не то чтобы ассасина это пугало. Он наделся, что в крайнем случае они вдвоем в Бальдром и сами как-нибудь покончат с демоном. Тревожило другое – как Андрас выполнит свое обещание? Как, при таком настрое, он намерен отправиться в Бездну и сразиться с Великим Герцогом? Впрочем, Гураб решил не торопить события. Он чувствовал себя в относительной безопасности, так что лучше было просто заткнуться и наблюдать.

- Что думаешь? – тихо спросил он у Бальдра, которого происходящее, судя по всему, изрядно забавляло.

- Его сиятельство маркграф пребывают в меланхолии, - таким же шепотом ответил Одинсон. – Песни, видишь, поют. Я слышал, как он пел Фрейе, обольститель хренов. Звучало это иначе.

- Не сомневаюсь, - раздраженно ответил Гураб. – Я не об этом спрашивал. Какой, по-твоему, у него план?

Последние слова он произнес чуть громче, чем следовало, и стражник, тащившийся за телегой, чувствительно ткнул его копьем между лопаток. Ассасин зашипел. Ему пришлось оставить свой минтаф во дворце, там же, где хранились сейчас мечи Андраса, и без него он действительно чувствовал себя голым. Неприятное ощущение, несмотря на умение извлекать ледяные иглы из воздуха и сломать шею противника одним ударом ладони. Бальдр, заметив его дурной настрой, приподнял край своей накидки и продемонстрировал пузатую фляжку. Как он ухитрился ее там припрятать?

- Можем нажраться, - радостно шепнул он. – Дело пойдет куда веселее.

Дело и без того пошло весело. Примерно через два часа, когда небо на западе уже начало предвечерне золотиться, они достигли городских ворот. Эти ворота были совсем не похожи на тавнан-гуудские. Высотой больше трех дугу, цельнометаллические и невероятно тяжелые, они открывались с помощью лязгающих механизмов. Вместо стражей в нагрудниках их приветствовала четверка медных големов. В подворотной арке чадно горели факелы, распространяя запах нафты. Как только они выехали на площадь за аркой, на сидящих в повозках упала тень. Тень огромного Храма нависла над всем городом, и, хотя купол его горел в закатных солнечных лучах чистым золотом, ниже колыхалась вязкая тьма. Гураб наконец-то понял, почему стражники так себя вели в Тавнан-Гууде. Наверное, для них поездка за городские стены Эргала была желанной отдушиной, потому что дышать в этих стенах было трудно даже ему. Сладковатый запах падали, металлические нотки крови, тяжелый дух фимиама, свежезабитой дичины, нутряная вонь – вернейшие признаки демонического одержания.

Войдя в город, стражники подтянулись и образовали некое подобие строя. К их отряду присоединилось еще несколько человек. Телега прогремела по камням городской площади, почти невидимым в грязном сумраке, и остановилась у одной из храмовых пристроек. Тут же ушей Гураба достигло низкое, гортанное пение, куда более пугающее и заунывное, чем песня-плач обреченных. Во мраке горели огни, и это уже не было солнечным светом. Маслянисто-красный огонь семисвечников, украшавших храмовые карнизы, отбрасывал кровавые отблески на черный камень лестниц.

Когда их сгружали с повозки, сопровождая это окриками и пинками, Гураб все же пробился к Андрасу и взял его за плечо. И тут же, едва сдержав ругательство, отдернул руку. Плечо демона было горячее, словно раскаленный в костре камень, и обжигало даже сквозь ткань.

- Что ты задумал? – шепнул ассасин.

Андрас одарил его отсутствующим взглядом из-под капюшона ниндаба. Казалось, он находился в трансе. Увиденное Гурабу уже совсем не понравилось. А что, если этот, другой Андрас вовсе не собирается убивать здешнего барона? Мало ли что он там обещал царице. Или ему. Или кому угодно. Может, он и сам не прочь отведать жертвенной крови – хотя прежний Вороний Принц кровавую дань не особо любил и старался избегать, вот разве что в битвах....

Ассасин отступил на шаг и перехватил Бальдра.

- Готовься, - тихо проговорил он. – Может, нам придется сражаться самим. Может, не только против Халфаса.

- Расслабься, - хмыкнул Бальдр и дохнул на него перегаром.

Боги Асгарда, и когда он успел?

Их затолкали в храмовую пристройку. Там обнаружились еще пленники в таких же красных плащах, и Гураб понял, что Тавнан-Гууд был не единственным поселением, с которого прислужники демона брали дань. Люди сидели на полу или стояли у стен. Сухощавые женщины-жрицы в черных сутанах разносили кубки с питьем, пахнущим горько и пряно. Ассасин неожиданно вспомнил, что, по обычаям бельфегорейцев, жертв опаивали перед убийством. В отличие от слуг Мушиного Короля, который предпочитал все свежим и дергающимся, эти чтили порядок и внешнюю благопристойность. Кроме того, зелье разжижало кровь. Бронзовый кубок сунули к самому его рту. Он инстинктивно попятился и наткнулся спиной на острие копья стражника.

- Пей! – приказал тот с густым нижне-аккадским акцентом.

Гураб скосил глаза и обнаружил, что сын Высокого уже заглатывает дурман с обычным своим энтузиазмом, словно ему предложили очередной бурдюк с цецигу-тосом. Остальные тоже безропотно пили, и лекарь, и фальшивый муж царицы, и сам Андрас. Он прижал губы к острому краю кубка и сделал глоток.

Зелье обожгло гортань и пищевод, скатилось в желудок кипящей волной. Мир сразу поплыл. Вот вроде бы только что Бальдр стоял у толстой, почерневшей от факельной копоти колонны, а сейчас уже опирался на неохватное, как ствол ирайи, тулово огромного змея. Змей, покрытый черно-зеленой чешуей, перекатывался с пола на потолок, и снова на пол, и так по кругу, только Бальдр ничего не замечал и глупо улыбался, и так же глупо хмурился. Стены зала колебались, то расширяясь, то снова сжимаясь, словно стенки гигантского желудка. И гортанный напев стал намного громче. Очень громкий, он наполнил всю голову своей сладкой вонью, его было не вытрясти из ушей.

Гураб попытался отыскать взглядом Андраса, но вокруг были только чужие узкоглазые лица в окладах красных, а теперь потемневших до цвета венозной крови накидок. Ассасин ухмыльнулся. Ему приходилось убивать и в храмах, и на ступенях перед храмами, но он не ожидал, что когда-то сам станет частью ритуала.

Как-то незаметно он очутился в другом зале, невообразимо громадном. Они скучились на полу у подножия гигантской лестницы с блестящими темными ступенями. Ступени блестели от крови. В зале воняло. Музыка была оглушительной. К лестнице тянулась цепочка служителей в мрачных сутанах. На верхушке, на плоском возвышении, куда вела лестница, стоял трон, и что-то ворочалось там, черное, косматое и огромное, с бычьей головой, с золотыми рогами и красными углями глаз. От трона струились тени. Тени падали на площадку со служителями, выплескивались из дверей, они затопили весь город.

Вдруг в зале раздался крик. Один из служителей обернулся. Он держал в руках золотое кадило со священными курениями, его лицо скрывалось в дыму, но, когда кадило качнулось влево, Гураб разглядел, что служитель юн, почти мальчик. Черты его показались ассасину смутно знакомым, и мгновение спустя он понял, почему. От толпы узников отделилась женщина. Уронив капюшон, она бежала к молодому служителю, и Гураб с ужасом узнал Ылдыз. Ее голова тоже была обрита. Она тянула к служителю руки и что-то кричала. Лекарь – внезапно оказалось, что он стоит рядом, по левую руку от Андраса – сказал: «Похоже, это ее сын». Женщину сбили с ног стражники. Она лежала, скорчившись, на полу. Кадило в руке молодого служителя не дрогнуло. Гураб чувствовал, что должен броситься вперед, защитить эту женщину, но почему-то не мог сделать ни шага, словно его ступни вросли в пол.

Над залом пронесся звук, что-то среднее между хрюканьем, трубным ревом взбесившегося слона и мычанием. Гураб не сразу понял, что это хохочет демон. Пламя светильников задрожало. Тени под потолком заскользили быстрее, словно юркие карпы в воде пруда.

В этот момент все и произошло. Двое высоких, крепких на вид жрецов вывели вперед одного из пленников. Один из жрецов сорвал с его плеч ниндаб. Пленник покачнулся. Жрец протянул руку, чтобы поддержать его, однако человек отстранил руку священника, и только тут Гураб понял, что это Андрас. Совершенно обнаженный. Невысокий, жилистый, бледный, с огромным шрамом на груди – словно его сердце один раз уже пытались вырвать или даже вырвали. Без всяких усилий оттолкнув могучего жреца, он начал подниматься по лестнице, туда, где чернел трон и сочился тьмой алтарный камень перед троном.

- Что он делает? – громко спросил лекарь слева от Гураба.

Кажется, зелье на него совершенно не подействовало – а вот на ассасина снова накатило. Ему казалось, что Андрас идет не по лестнице, а по спине гигантской змеи, того же черно-зеленого чешуйчатого исполина, что он видел раньше. Змея струилась у Андраса под ногами. Струился фимиам, струилось пламя, струились звуки жреческого хорала, и Гураб в своем помутнении подумал, что это не жертва шагает к алтарю, а принц-изгнанник поднимается к своему законному престолу. Ассасина качнуло. Лекарь подхватил его под локоть. Андрас достиг верхней ступеньки и так же спокойно улегся на алтарь. Сам! Сам лег на проклятый камень. Что он задумал? Хорал достиг последнего оглушительного крещендо и затих, только где-то поблизости тихо плакала женщина. Темнота под потолком зала насторожилась – ей происходящее тоже не нравилось. Вытянулись вверх пламя светильников и дым курильниц. Первосвященник в черном с золотой нитью одеянии, в высокой узорчатой митре, шагнул к алтарю и вскинул массивный обсидиановый нож. Лекарь, резко отпустив руку Гураба, внезапно и очень громко в тишине зала выругался и заорал: «Все ко мне! Ко мне!». Несколько ближайших пленников бросились к нему, лежавшая на полу женщина приподнялась на локтях, а нож жреца обрушился вниз. Раздался очень отчетливый хруст, с которым клинок вонзается в плоть, круша хрящ и кости – и тут зал затопила настоящая тьма. Во тьме был бесконечный ужас, и были бесы, и была Смерть.

«Происходящее приняло все оттенки болезненного бреда, когда нам поднесли какой-то местный вариант «питья забвения». Выпить его мне пришлось, потому что стража недвусмысленно наставила на нас копья. Однако, в силу немного иной физиологии (все же я был из другой вселенной) или общей устойчивости к токсинам (у всех медиков ЦТС за счет гепатостимулирующих препаратов может при необходимости резко и таргетно повышаться активность печеночных ферментов), на меня зелье вообще не подействовало. У альва, напротив, сразу поплыло сознание, зрачки расширились на всю радужку. Бальдр, с удовольствием поглощавший любой алкоголь и наркотики в неограниченных количествах, очень взбодрился и тихонько затянул какой-то мотив о мировом змее Ёрмунгарде, держащем на своей спине земной шар. Что творилось с Андреем, я не мог рассмотреть, нас разделяло несколько рядов узников.

Стражи в сопровождении жриц перегнали нас через широкий двор и затолкали в храм через задние двери. Внутри все выглядело примерно так, как я и представлял – массивные плиты пола, высокие колонны, курильницы, семисвечники, лестница, трон, алтарь – а вот пахло как в частном зоопарке, который функционировал в пляжной зоне Саутгемптона до того, как зеленые окончательно их не разогнали. Пахло зверьем, а точнее Зверем. Большим хищником. Я вспомнил черную пантеру, ходившую взад-вперед по клетке, и валявшиеся на полу большие обглоданные кости. Впрочем, тут – насколько я мог разглядеть в полумраке – на троне развалился человек в алой робе и с бычьей головой. Точнее, демон.

Я ждал, какие действия предпримет Варгас, однако все пошло не по плану, если он вообще существовал. Я услышал крик, развернулся и увидев, как одна из пленниц-женщин, откинув капюшон накидки и вытянув руки, бежит к молодому прислужнику с кадильницей. Из-за начисто обритой головы я не сразу узнал в этой женщине царицу Ылдыз. Прислужник даже не шелохнулся, но в чертах его юного лица несложно было заметить поразительное сходство с Ылдыз-наран. Вывод напрашивался, и я шепнул стоящему рядом Амроту: «Похоже, это ее сын». Женщину, конечно, тут же сбили с ног и принялись бить древками копий. Демон, сидевший на троне и за всем этим наблюдавший, утробно и гулко расхохотался. А Варгас, стоявший впереди, ближе всех к лестнице, шагнул вперед, отстраняя жреца…

Дальнейшего, как я подозреваю, не услышал и не понял никто из присутствующих, потому что для обычного слуха все происходило беззвучно. Но при этом так громко в психическом плане, что у меня чуть не лопнул мозг. Варгас, совершенно обнаженный, начал подниматься по лестнице. У него не было никакого оружия. Демон на троне тут же издевательски завопил: «Приветствую юного маркграфа Андраса! Бельфегор, владыка Пламени Бездны, передает тебе горячий привет».

Странно было бы ожидать, что Халфас не распознает, кто перед ним. Андрей продолжал свой подъем, игнорируя телепатические вопли быкоголового. Тот не унимался: «Где же твои прославленные мечи, Вороний Принц? Или надеешься заломать меня голыми руками? Ты был слабаком и таким же остался, и я принесу моему господину твою голову, но сначала пожру твое сердце».

Андрей совершенно не обращал на него внимания, как будто не слышал. А, может, и на самом деле не слышал. Мне не нравилось его состояние в последние дни, все эти взгляды в никуда, горячечные пятна лихорадки на скулах. И я все еще недоумевал, каков план? Что он собирается делать: испепелить демона, призвать легионы Воронов, поразить своей магией, извлечь из воздуха черный меч или меч золотой? И только когда он безропотно сам улегся на алтарь, до меня дошло.

Он с самого начала не планировал использовать демоническую силу. Он планировал пустить в ход Дар. Иначе зачем еще ему измерять мой «колодец»?

Волосы встали бы дыбом у меня на голове, если бы я не остался без них. Я вполне понимал, в отличие от идиота-Халфаса и других собравшихся здесь, чем это грозит. Вся разумная жизнь на Опале может исчезнуть за считанные минуты, если клинок вонзится в его сердце. А я? Может, у меня и был «колодец», и в теории я знал, что прорыв «инферно» можно остановить лишь другим «инферно», но меня ничему не обучали. Я все же заорал: «Все ко мне! Ко мне!», лихорадочно вспоминая, что я знаю об этом. Жрец в высокой митре уже занес нож. Мунташи и несколько других пленников метнулись ко мне, стражи завертели головами, жрецы вскинули руки в молитвенных жестах. Все было как в замедленной съемке.

Варгас рассказывал мне однажды. «Инферно», - говорил он, - вскрывается либо снаружи, при смерти носителя, либо изнутри». «Как?» – спросил я тогда. «Как если бы вы сами себя пырнули изнутри ножом, - ухмыльнулся он. – Ножом из самого плохого, что с вами случалось».

Мой мозг заметался, пока рука первосвященника с ритуальным кинжалом падала, мучительно медленно. Отец, как он порол меня на конюшне и называл «слюнтяем и слабаком», если я отказывался стрелять в лисицу или падал с коня? Мимо. Болезнь матери, страх за судьбу сестер? Нет. Смерть тех несчастных горняков, ожоги, раны, радиация, расстрел Мунташи? Недостаточно. Что же, что?

Нож рухнул вниз, и купол «инферно» распахнулся. Темнота в храме сделалась куда гуще, огонь светильников задымил и угас, ужас пополз от нефритовой лестницы и стен, ужас, в котором метались орущие крылатые твари и слышались людские крики… и тут я вспомнил. Последний взгляд Эрмин. Когда она перехватила повод моего идала там, во время бешеной скачки, чтобы вырвать у меня пистолет, как она смотрела черными горящими глазами, как прощалась… Теперь я точно знал, что прощалась. Я почувствовал, что грудь нестерпимо жжет изнутри, и в этом была печаль, и была боль, но куда больше злости. А потом я тоже прорвался».

Глава 6. Диаграмма Иcикавы

Тревоги-тревогами, а обед по расписанию.

Проснувшись, Мардук сполоснулся – вода наконец-то пошла, хотя и совсем ледяная – решил, что щетину можно еще не брить, и вкусил обильный завтрак. Все-таки вчера он потратил немало сил, таскаясь по городу, растряс благородный жирок, а это не дело. Он заказал экстра-большую порцию италийской лапши, щедро сдобренной чесночно-уксусным соусом с креветками и миску жареного лука. Большинство его знакомых женского пола при виде такой трапезы попадали бы в обморок, но ему ничего, нравилось. Панцири креветок задорно хрустели на зубах, неся в себе все элементы таблицы Гильгамеша и даже несколько новых.

Покончив с едой, он принялся размышлять, где бы добыть нужные сведения.

Никто так не болтлив, как старики. Бывшие жрецы в этом плане не исключение. При этом мало кто столь же сведущ, и, пускай стариков подводит память, ум их зачастую остается ясным. А еще они ничего не боятся. Даже смерти. Особенно смерти. Особенно если проживают в приюте Асклепия Милосердного, куда матушка Мардука лет десять назад пристроила своего дряхлеющего и не слишком любимого папашу. Сам он был инженером, а не жрецом, однако подружился с несколькими посвященными из храмов Астарота/Астарты и Бельфегора, охотно распивал с ними вечерами разбавленное вино, ел размоченные в воде фиги и играл в «двадцать квадратов» и в настольную игру из страны Чжунго, название и правила которой Мардук никак не мог запомнить. Кажется, пришла пора навестить деда.

Зайдя на рынок, Мардук запасся гостинцами. Орехи старикам не разгрызть, но вот медовые соты и сахарные коржики с корицей – самое то. По рынку сновали воришки, сонно бродили послеполуденные вялые покупатели, торгуясь за запеченные в глине свиные головы, винную бастурму и персики нового урожая, газетчики орали, навязывая последние номера «Нью-Вавилонской Пчелы» и «Вестника Бездны». Мардук заплатил полудрахму и взял номер, открыл, смутно ожидая увидеть отрывки из склепанного дядюшкой репортажа… центральные издания весьма любили растаскивать чужие материалы на цитаты, не указывая авторства. Однако на первых полосах красовалось нечто совсем иное. Это были размытые снимки, полученные Небесными Хорами с Опала. Увидев их, Пьецух чуть не выронил мешочек с гостинцами и добрых минут пять стоял, жадно вчитываясь в короткие комментарии под фотографиями. Как у него за это время не увели кошелек, непонятно. Дочитав, Мардук аккуратно свернул газету, запихнул в набрюшную сумку (заодно проверил – деньги пока не пропали) и ухмыльнулся. Шуилла из храма Нергала хотел доказательств. Что ж, он получит их в полной мере – как бы не сломал о них свои красивые золотые зубы.

До приюта Мардук добрался на паланкине. Ему хотелось поразмыслить. Тряска и мерный стук подошв медных големов о брусчатку этому весьма способствовали, а вот идиотские разговоры глиняных таксистов и вечная дешёвая попса, играющая в их шайтан-арбах, только отвлекали.

Итак, первое – кажется, Астарот/Астарта отнюдь не благоденствует в царстве Кур у сестрицы Эреш. Это бы и неудивительно, учитывая, сколько богов погибло в первые годы и десятилетия зимы Фимбул, однако Мардук никогда не слышал о том, чтобы как-то пострадали демоны. Второе, Бельфегор подгребает под себя предназначенные супругу/супруге жертвы, то есть в курсе того, что оный супруг или супруга в очень долгой, возможно, вечной отлучке. Третье – в курсе и жрецы храма Ашшур, и других храмов, то есть в прямом сговоре с Великим Герцогом. Четвертое – тема эта всплыла почему-то только сейчас, аккурат к возвращению блудного сына Бездны, а это уже попахивает скандальным разоблачением Бельфегора и, возможно, новой войной с Эмпиреями, или хотя бы склокой внутри самой Бездны. Пятое, а почему все это должно его, Мардука, волновать, и не смахивает ли на бездарные желтые сплетни о знаменитостях: мол, Падший Лука опять переспал с Ксенофонтом, а прелестную Юнону застали за поеданием сырой собачатины? Тут Мардук вытащил из сумки газету и снова уставился на снимок. Качество было сильно так себе – в периферийные Небесные Хоры отправляли, как правило, провинившихся в чем-то возвышенных, поскольку и жалование там было не очень, и условия мало подходящие для комфортной жизни. И все же снимки были интересны тем, что не походили ни на что ранее виденное Пьецухом. Он был знаком и с демоническим одержанием, и с божественными манифестациями, взять хоть ту же недавнюю Аполлонову чуму, и даже с запретными шаманскими путешествиями духа. Но это… над куполом Храма Халфаса в Эргале – а, точнее, на месте этого купола – вспухала синюшная полусфера, в которой чудились дикого вида крылатые силуэты. На других снимках солнце Опала было закрыто черным кругом, а из него тянулись мертвенно-бледные протуберанцы. Но более всего поражал ужас – ужас, перекосивший лица туземцев и земных солдат на улицах рядом с храмом, ужас, не имевший логического объяснения. Что могло настолько напугать тех, кто ежемесячно рисковал стать пищей окончательно распоясавшегося демона? Чья жизнь не стоила и ломаной полудрахмы? По суждению Мардука, ничего, кроме самого страха – дикого и совершенно физиологического, как страшится каждая тварь в предчувствии неминуемого конца, или даже чего-то неизмеримо худшего.

А до этого в еще один город Опала, Тавнан-Гууд, расположенный совсем недалеко от Эргала, пришел человек в компании крылатого пришельца из рукава Персея, человек с двумя мечами. Только человек ли? И, по странному совпадению, туда же вел зарегистрированный диспетчерами космопорта Нью-Вавилона маршрут «Вингелота». Все это было как-то связано, Мардук прямо чувствовал эту связь, она зудела, от нее чесалось под правой лопаткой, где, вроде как, располагался холм любопытства.

- Как все это комментирует Психопомп? – спросил он у дяди Энлиля, пересказав ему содержание статей и снимков.

- Трус и паскуда твой Гермий, - сварливо, как обычно, ответил дядя. – Куда-то сбежал, вроде как запрятался в черепаший панцирь на материке Пангея и носа оттуда не кажет.

- На материке Пангея? Да это ж было больше двухсот миллионов лет тому назад.

- Вот именно! – со значением проговорил дядя, и Мардуку живо представилось, как тот блестит на племянника очками и поводит пальцем с длинным желтым ногтем.

Впрочем, они уже приехали. Големы присели, загудев коленными сочленениями. Пьецух, недовольно пыхтя, выбрался из паланкина и потащился вверх, по узкой лестнице, ведущей к дверям приюта.

Старики собрались этим вечером в крошечном внутреннем дворике. В комнатах внутри царила нестерпимая жара, да и тут стены отдавали накопленное за день солнечное тепло, но было чуть попрохладней. Дед Мардука обнаружился в беседке за доской для игры в «двадцать квадратов», также известной как «Царская игра Ура». Его противником был высокий тощий старик с четким не по годам профилем, в буроватой робе, напоминавшей бурнус пустынников. За игрой следили несколько других обитателей приюта, среди которых Мардук сразу приметил двух бывших жрецов. Он выложил гостинцы и хотел было направиться к ним, однако дед вцепился в него мертвой хваткой.

- Мардук, хочу тебя познакомить с прекрасным человеком, известным человеком, - прошамкал он. – Тебе следует написать о нем репортаж. Вот, посмотри, благородный господин Отто фон Заубервальд, который сделал мне честь и составил партию.

Пьецух крайне не любил, когда ему навязывали темы для репортажей, плюс старик, несмотря на свой чеканный профиль и бурнус, не казался особенно интересным – однако, порывшись в памяти, он все-таки понял, откуда ему известно это имя. Знаменитый путешественник и исследователь, побывавший ни на одном десятке внешних планет и даже – по слухам – в самой Бездне. Ему покорялись целые племена, он мирил и ссорил туземцев с землянами, и, говорят, к нему прислушивались даже в Синедрионе. Так, стоп, а разве он не умер полвека назад? Что ж, видимо, нет. Возможно, поболтать с ним было бы даже интересней, чем с выжившими из ума бельфегорейцами.

Старик благожелательно улыбался, глядя на нового гостя выцветшими серо-голубыми глазами в частой сетке морщин.

- А вы Мардук Пьецух. Видел ваш репортаж о возвращении маркграфа Андраса. Очень любопытно. И, кажется, читал еще несколько расследований, например то дело о тайных адептах Вельзевула в квартале Рыбников. Как припоминаю, вы немало рисковали и раскопали хорошенькое осиное гнездо.

- Скорей мушиное, - широко улыбнулся Мардук.

Тем делом он действительно гордился, и действительно едва не отправился прямиком к благословенным предкам, когда ваал низшего уровня решил скормить своей пастве его печень.

- Что сейчас расследуете? – рассеянно спросил фон Заубервальд, глядя на доску.

Мардук ничего не смыслил в игре Ура, но, кажется, дед завяз в безнадежной комбинации. Он скинул кости и теперь пялился на получившееся число – можно было пройти семь квадратов, да только куда?

- А если сюда? – ткнул он пальцем наугад.

Дедушка засуетился, поспешно ставя на указанное место свою черную фишку, а Отто с интересом взглянул на Пьецуха.

- Вряд ли это поможет, но смекалка у вас определенно есть. Так чем вы сейчас занимаетесь?

- Да так, - неопределенно махнул рукой Мардук. – Последним большим городским скандалом. Впрочем, там подключился Синедрион. Говорят, у них новый блестящий обвинитель, так что вряд ли мне удастся раскопать что-то прежде него.

Зачем он вообще упомянул обвинителя? Показалось, или по лицу фон Заубервальда промелькнуло какое-то странно неприязненное выражение?

- О да. Блестящий молодой… человек.

На слове «человек» он почему-то сделал паузу.

- Это насчет ложных жертвоприношений, верно?

Собравшиеся за их спинами жрецы, до этого беззаботно лакомившиеся чужими гостинцами, загомонили. Громче всего звучал козлиный тенор старого первосвященника в отставке, Иллимана Ад-Дапи, который, кажется, счел слова фон Заубервальда личным оскорблением.

- Гнусные сплетни! – визжал он. – Верховный жрец храма Ашшура мой кузен и личный друг, он никогда бы…

Знаменитый путешественник обернулся и окинул всех своим спокойно-благожелательным взглядом, и почему-то крикуны угомонились, а в беседке как будто чуть похолодало. Ах да, солнце валилось за черепичную крышу приюта, и тени на дне дворика-колодца сгустились.

Снова обернувшись к Мардуку, Отто накрыл его руку своей, хрупкой и полупрозрачной, словно кость или камень на дне реки, вымытые временем до почти известковой белизны.

- Вы, молодой человек, конечно, ничего не слышали о диаграмме Исикавы?

Пьецух мотнул головой.

- Разумеется, не слышали, - кивнул собственным словам фон Заубервальд. – Не ваш мир. Но неважно. Я не стану расписывать саму диаграмму, тем более что она относится скорей к производственным процессам, чем к журналистским или криминальным расследованиям. В целом, суть даже не в самой диаграмме. В мое время, а именно в сороковые годы очень далекого от вас века, много задумывались о решении проблем на производстве. И завод «Тойота» был в этом плане одним из самых передовых. Так вот, сначала Исигава разработал свою диаграмму, а потом и сам Сакити Тоеда придумал метод «пяти причин»…

Тут он замолчал, уставившись на последнюю розовую полосу света на глухой, оплетенной плетями дикого винограда стене приюта и как будто забыв о собеседнике. Видно было, что его мысли блуждают очень далеко от этого дворика. Сам Мардук ничего не слышал ни о заводе «Тойота», ни о Исигаве или Сакити. Может, это было до зимы Фимбул? Но почему Заубервальд говорил об «его» времени? Он, конечно, был стар, но не настолько же…

- Если вкратце, - продолжил старец, - Тоеда считал, что с помощью пяти «почему» можно найти корневую причину любой проблемы. Достаточно лишь правильно сформулировать вопрос, почему произошло то или это, найти прямую причину, затем задать следующий вопрос – почему произошла она, и так далее. В среднем пяти вопросов вполне хватает, если первый сформулирован верно. Итак, Мардук, попробуйте сформулировать свой вопрос.

Теперь фон Заубервальд глядел прямо на него, и глаза старика уже не казались Пьецуху выцветшими, а их взгляд отсутствующим. Напротив, он был весьма остер.

- Это такая игра? – нерешительно протянул Мардук. – Вроде игры из страны Чжунго?

- Да, примерно так, - улыбнулся бывший путешественник.

- Хорошо, тогда первый вопрос – почему в храмах Астарота/Астарты приносят жертвоприношения Бельфегору?

Иллиман за спиной опять что-то вякнул, но фон Заубервальд заткнул его одним жестом. Что, подумал Мардук, само по себе странно – пускай у первосвященника сейчас выпали все зубы, и он наполовину выжил из ума, в свое время Ад-Дапи обладал огромной властью, и не должен был уступить так быстро…

- Отличный вопрос, - сказал Отто. – И каков же ответ на него? Самый простой и очевидный?

- Потому что Астарота/Астарты нет, - неожиданно для себя выпалил Мардук.

Сзади прозвучало несколько охов и приглушенных воплей, и кто-то из отставных жрецов, кажется, даже грохнулся в обморок.

- Следующий вопрос. И давайте дальше без моей помощи.

- Почему его нет? – продолжил Мардук.

- Ответ?

Пьецух сердито засопел.

- Откуда мне это знать?

- Я же говорил вам, - терпеливо произнес фон Заубервальд, - дайте самый простой, очевидный, понятный всем ответ.

- Ну если понятный всем, - с неожиданной злостью сказал Пьецух, - то потому, что Астарот/Астарта гостит у своей сестры в подземном царстве Кур.

- Почему Астарот/Астарта в подземном царстве Кур? – продолжил за него Отто.

Мардук уже откровенно злился. Фон Заубервальд говорил о каком-то заводе, и очень легко с помощью этого метода решить, почему с производственной линии сошла партия колченогих медных големов. Потому что какой-то болван на конвейере прикрутил деталь не так, потому что ее пропустил отдел контроля качества, потому что специалист отдела контроля качества поссорился накануне вечером с женой и всю ночь сидел в кабаке в квартале Рыбников, дегустируя арак. Все просто. Но как ответить на вопрос, зачем могущественный демон, Герцог Бездны, поперся в царство мертвых? Самый простой ответ, конечно, таков, что его убили. Только хренушки. Невозможно убить демона в Бездне, а Великого Герцога невозможно убить нигде – иначе с чего бы Королю Кубков раз за разом штурмовать Туманный Берег, не в поисках же собственной смерти? Развоплотить на время, это в принципе реально – но даже если бы так, вряд ли у Бельфегора хватило бы наглости воровать жертвоприношения своего супруга/супруги. Ведь когда-то он вернется, и тут начнется крышесносная, невообразимая жесть.

- Подумайте, Мардук. Включите голову. У вас есть нужная информация. Кем был Астарот/Астарта до того, как стать Герцогом Бездны?

Мардук не видел, но затылком чувствовал, как часть старых жрецов вытащили кристаллы памяти, намереваясь записать еретические речи и тем же вечером слить записи в Синедрион, а остальные уже точно валялись в обмороке.

- Я не буду говорить это вслух, - едва сдерживая ярость, произнес Мардук. – Не знаю, Отто вы там Заубервальд или нет, но вы точно провокатор. Стыдно, в ваши-то лета.

- Вы и не представляете, насколько стыдно, - хмыкнул фон Заубервальд и повернулся к деду Мардука, белому как известка.

- Кажется, мы не окончили партию. Вернемся к игре?

Глава 7. Корневые причины

«Я не думал, что будет так тяжело. Я честно считал, что главное – прорваться, а потом два «инферно» нейтрализуют друг друга, хлопок, и ничего нет. Но на меня давила стена черного огня. Огромная, шириной во всю степь, высотой до неба, и я со своим жалким «инферно» был для нее лишь песчинкой. Она теснила меня, и я отступал, шаг, два, а потом почувствовал что-то под ногой – это была Ылдыз, и я понял, что успел добежать до нее, что я все еще в храме, что за моей спиной поверившие мне люди, и отступать мне уже некуда. Я уперся ладонями в эту стену и начал давить в ответ. Ладони тут же обожгло, то ли жаром, то ли холодом, а невероятная черная воронка, будто и не заметив моих усилий, продолжала расширяться.

- Заберите ее, - прохрипел я. – Женщину, кто-нибудь…

- Давай помогу, - раздалось справа, и в стену уперлись еще чьи-то руки, от которых лился золотой свет.

Ладони были раза в два шире моих и давили на стену как минимум на три фута выше.

Я оглянулся через плечо. Это был Бальдр, но совсем не тот Бальдр, которого я знал, не веселый пропойца и любитель плоских шуточек, это был сын Высокого – златокудрый ас, облаченный не в накидку смертника, а в сияние.

- Чего пялишься, - прохрипел он, разрушая очарование.

Жилы у него на шее напряглись, на руках вздувались огромные мышцы.

- Легче небо держать, чем эту заразу. Если ты ничего не сделаешь, у меня сейчас пуп порвется, - сообщил он.

Сделаю что?

- Давай-ка…

Огромные ладони вместо стены уперлись мне в лопатки и толкнули меня вперед. И в тот же миг на меня налетели вороны.

Стена состояла из них. Не из огня, не из космической пустоты, не из сверхплотной материи – из потока кружащихся птиц. Они орали и били меня крыльями, я чуть не задохнулся в мешанине перьев, их железные клювы метили мне в глаза, когти царапали плечи. Я открыл рот, чтобы заорать, и тут мне в грудь врезался особенно крупный и гадкий ворон…

- Зачем ты вообще родился?!

Я был в какой-то мансарде, судя по рассыпанным по полу игрушкам – в детской. По обе стороны от высокого окна стояли две кровати. На одной из них, незаправленной, сидел черноволосый малыш, которому на вид не было еще и двух лет. По щеке его размазалась грязь, он плакал, на одеяле валялся кроссовок – тоже детский, на мальчика лет восьми-десяти, с налипшей на подошву жирной глиной. Обычный кроссовок с «жидкими» липучками, такие и я носил в детстве.

Второй мальчишка, постарше, судя по всему, хозяин кроссовка, скакал на одной обутой ноге и ругался.

- Из-за тебя надо носить эти чертовы кроссы. А они натирают! И скользят. Я свалился, полгоры проехал на заднице. Зачем мы вообще здесь? Я хочу обратно, в джунгли! Там мои друзья! Если бы ты не родился, мама и папа никогда бы оттуда не уехали!

Выкрикивая все это, парень плюхнулся на свою кровать, содрал наконец-то с ноги второй кроссовок и им тоже запустил в… младшего брата?

- Чтобы ты сдох! – заорал старший.

Малыш поднял заплаканные глаза…

И меня вынесло из этого сна, или воспоминания, прочь с такой силой, словно в меня вписался на полном ходу грузовик.

Я рухнул, пытаясь вдохнуть, рот наполнился вкусом крови… Надо мной был потолок храма. Закопченный купол с размытыми следами фресок, но без черного липкого ужаса и без крылатых силуэтов. Семисвечники снова горели.

Кто-то тряс меня за плечо. А, молодой бог.

- Ты как? – орал мне в ухо Бальдр. – Живой?

Я попробовал приподняться. Он мне помог, и, опираясь на него, я сел.

Пленники были по большей части живы.

Жрецы по большей части нет. Они валялись на полу, с искаженными страхом лицами, распахнув рты в последнем крике. В том числе и тот, молодой. Но Ылдыз – она тоже выжила – на него не смотрела. Никто не смотрел ни на трупы жрецов, ни на трон демона и то, что лежало на нем, ни на алтарный камень и лестницу из нефрита. Все почему-то пялились на меня.

- Что? В чем дело?

И тут люди начали опускаться на колени. Я оглянулся, ожидая увидеть спускающегося по лестнице Варгаса, они склоняли колени перед ним… Должны были склонять перед ним, ведь он их спас, демон тоже был мертв. Он и спускался. С ног до головы заляпанный кровью, с неизвестно как оказавшимся здесь Истоком в одной руке и отрубленной башкой демона в другой. Андрей волочил ее за позолоченный рог. Даже в тусклом свете храмового огня я понял, что демон умер не от удара меча – сколь бы маловыразительной не была полубычья-получеловечья морда, ее тоже искажал ужас.

Но самым жутким было другое. Люди смотрели не на Андрея. Падая на колени, простираясь на полу, они смотрели на меня. Никогда мне не было так страшно, как в ту секунду, когда я это осознал…

Он мылся на площади у колодца. Смывал кровь, ничуть не стесняясь собиравшейся по периметру площади толпы. За спинами людей серели прямоугольники домов, больше напоминавших армейские бараки. Небо горело неопределенными красками заката, и кровь, стекающая по груди и спине Андрея, была такой же алой, как это тревожное зарево. Пару минут назад, в храме, когда я испугался коленопреклонённых людей, я испугался отчасти и его. Ведь это ему должны были предназначаться все почести, а их воздавали мне. И я залез в его память, в один из его кошмаров… да черт знает, что он мог за это со мной сделать. Однако Варгас, по-прежнему волоча бычью голову, просто прошел мимо, к широким храмовым вратам, навалился, распахнул их и вышвырнул наружу башку. В мертвенной тишине было слышно, как она поскакала по ступеням. Не оглядываясь, он вышел следом. Только тут я начал приходить в себя, и в первую очередь осознал, что он ранен. Демон там или нет, а жрец точно воткнул в него нож, и вряд ли промазал мимо сердца. Наверняка повредил грудную клетку. Надо было его осмотреть. Я вскочил. Меня шатнуло, кто-то вцепился в ногу, чуть не сдернув накидку – кажется, это был Мунташи – я брыкнулся и выбежал из храма следом за Варгасом.

- Асклепий в своем репертуаре, - донесся до меня смешок Бальдра. – Эй, смертные, не хочет он вашего преклонения, кланяйтесь лучше мне!

Когда я подошел, он уже смыл большую часть крови, просто опрокинув на себя ведро воды. Никакой раны на груди не было, только шрам снова воспалился. Вообще лицо его выглядело нехорошо. Лоб и щеки горели. Он заметно покачивался, как пьяный. Я шагнул ближе, и тут увидел, что его глаза – уже второй раз на моей памяти – поменяли цвет. Теперь они были угольно-черные, с россыпью светлых кружащихся искр. Красное пламя осталось только в зрачках, и зрачки это были неестественно расширены и пульсировали. Я протянул руку. Он напрягся, но я только дотронулся до его лба. Лоб пылал, как походная печка.

- Андрей, у вас температура, - сказал я.

- Это неважно, - ломким, каким-то не своим, мальчишеским голосом отозвался он.

- Для демона, может, и не важно. А у вас мозги сварятся. Похоже, вы где-то подхватили менингит.

Волшебного рюкзака со мной не было, так что я просто полез за пазуху, решив добыть антибиотики, сразу инъекционную форму. Не тут-то было. Под накидкой смертника оказалась только моя потная подмышка, а при попытке выудить лекарства оттуда, откуда я их обычно выуживал, земля сделала резкий кульбит и ударила меня в лоб. Из глаз в буквальном смысле посыпались искры. Когда я прервал свой затянувшийся поцелуй с брусчаткой, Варгас сидел рядом со мной на корточках.

- Вы выдохлись, пока шарили в моем «инферно», доктор, - сказал он. – Еще пару таких усилий – и развоплотитесь к чертям.

- Не шарил я в вашем «инферно», - зло ответил я, садясь и потирая лоб.

На пальцах осталась кровь.

- Не видел я там ничего такого особенного. Все мы были детьми, Андрей. Часто – маленькими и обиженными детьми. Еще чаще нас обижали самые близкие. Тут нечего стыдиться, но и ничего выдающегося в этом, поверьте, нет.

Я сразу понял, что зря сказал последнюю фразу. Да и остальные, пожалуй, тоже. Он наклонился ниже, горящие зрачки надвинулись, все так же неприятно пульсируя.

- Еще раз ко мне полезешь, - тихо проговорил Варгас, - вороны выклюют тебе глаза. Сначала один, потом второй, потом раздерут грудь, сожрут твое сердце и будут сдирать с костей плоть, пока не станешь одним из них и не присоединишься к ним в вечном кружении.

Тут я уже и сам пришел в ярость.

- Тогда какого черта вам нужен был мой «колодец»?

- Мне просто нужен был бакен, отмечающий границу, где я должен остановиться.

Бакен. Ну а на что я рассчитывал? Да и эти бедняги, выходит, поклонялись простому бакену.

- Что же не остановились? – с наивозможным ядом поинтересовался я.

- Да вот подумал… может, и не стоит останавливаться.

Я открыл рот, чтобы высказать все, что я на эту тему думаю, но тут он молча повалился набок и забился в жестокой судороге. Даже оттуда, где я сидел, видны были волны распространяющегося от его тела жара, словно кипел и плавился сам воздух.

- Чтоб тебе провалиться, - искренне пожелал я и завертел головой, пытаясь сообразить, как быстро снизить температуру.

Колодец. Идея швырнуть его в колодец была чертовски соблазнительной, но, кажется, туда он уже налетался. К счастью, рядом с колодцем была коновязь, а рядом с коновязью – глубокий каменный желоб, куда наливали воду идалам для питья. Как раз в эту минуту Бальдр, уже, видимо, собравший свою долю славословий, и Амрот вышли из храмовых дверей. Я заорал и замахал рукой:

- Эй, сюда!

Они рванули с места. Бальдр на бегу радостно приговаривал что-то вроде: «А Эскулап все же потравил нашего принца».

- Перестаньте молоть чушь и кладите его в желоб.

Они непонимающе уставились на меня, я показал. Бальдр легко подхватил Андрея на руки и опустил в каменную колоду, Амрот поднял ведро воды и окатил его, потом еще одно и еще. Вода, по счастью, была ледяной, так что температура падала быстро…»

Вечер застал Мардука в доме запретных увеселений, который иные его сограждане почитали святилищем Иштар – хотя, по мнению Пьецуха, это больше смахивало на блудилище Короля Мух. Мардук не был уверен, как именно справлялись ритуалы во времена Иштар, но сейчас его единственное целевое посещение (в молодости будущий журналист полагал, что следует испробовать все, особенно если это все касается гастрономических изысков или пышногрудых жриц любви) закончилось сеансом блевоты в ближайших кустах. Запретные увеселения в лучшем случае включали связывание и бичевание – резидентов или клиентов, по выбору – а в худшем заходили куда дальше. Пьецух не любил боль. Ни испытывать, ни причинять, ну не его это было, так что святилища с тех пор всеми силами избегал. Однако разговоры Отто фон Заубервальда, будь он неладен, все же заронили в его душу семя сомнения.

Мать-предстоятельница, называвшая себя Ираидой, встретила Мардука неласково, и подобрела лишь при виде солидного кошеля с серебряными шекелями. Лицо ее было скрыто маской с ликом гневной богини, хотя на взгляд Мардука изображенное на маске лицо больше смахивало на орущего в любовном экстазе фавна. Они расположились в личном кабинете предстоятельницы, на бархатной оттоманке. Все здесь было багрово-красно-черных оттенков, а от тяжелого запаха курильниц и клубов дыма кружило голову. Окно было занавешено складчатыми шторами, хотя, по сведениям Мардука, никакое это было не окно, а потайная дверь, ведущая в покои для особенно захватывающих увеселений и самых почетных клиентов. Однако в святилище не убивали. По крайней мере, официально.

- Что вам хотелось бы узнать? – без особой приязни проговорила мать Ираида.

Сидел бы Мардук в кресле, он бы побарабанил по ручке пальцами, но оттоманка была предельно неудобна, и барабанить можно было разве что по паркетному и не слишком чистому полу.

- Мне хотелось бы уточнить некоторые особенности культа. Говорят, что определенные ваши… техники имитируют спуск богини Иштар в мрачное царство ее сестры, Эрришкигаль.

Голос предстоятельницы, измененный маской, и до этого звучал не слишком дружелюбно, а сейчас стал откровенно враждебным.

- Зачем вам это знать? Вы же не являетесь адептом нашего культа.

- Я занимаюсь репортажем о подложных жертвоприношениях, и мне бы хотелось провести параллели…

- За эти параллели вам выпустят кишки в казематах Энлиля и вас же заставят их жевать, так что не морочьте мне голову, Мардук. Если бы не ваш дядя, я бы не согласилась на этот разговор. Скажите мне правду. Если вопрос будет прямым и честным, я, возможно, отвечу на него.

«А, возможно, придушишь шарфом в своей тайной комнатке и пустишь труп плыть вниз по течению Евфрата», - подумал он.

С другой стороны, ему даже стало немного смешно. Отто ведь тоже говорил о корректной формулировке – как будто, задав правильный вопрос, можно было сразу причаститься ко всем тайнам мироздания. Мардук, как журналист, прекрасно знал силу верных формулировок, но также знал, что люди лгут, изворачиваются, умалчивают и приукрашают истину, где и как только это возможно.

«А, была ни была», - решил он.

- Если бы Астарот/Астарта решил спуститься в царство мертвых, допустим, вовсе не для того, чтобы выпить вина со своей сестрицей и поболтать о последних новостях верхнего мира – то ради чего?

Темные глаза жрицы под маской блеснули.

- А ради чего боги, демоны и люди готовы пересечь границу смерти, господин Пьецух? Разумеется, только ради любви.

Из-за складчатой шторы, словно в подтверждение ее слов, раздался громкий стон. Мардук не понял, наслаждения или боли.

Он вышел из храма запретной любви через заднюю калитку (ха!) и, пройдя около дюжины беру, остановился под нависшими над аркой ворот и над улицей плетями дикого винограда. Тускло светил фонарь. От реки тянуло сыростью. Мокро блестела в этом вязком тумане брусчатка, и предсмертно стенал уходящий на юг сухогруз.

Ему надо было собраться с мыслями, но очень хотелось выпить вина. Однако здешним забегаловкам он совсем не доверял – опоят какой-нибудь бурдой и обчистят карманы, в лучшем случае. Следовало добраться до более цивилизованных кварталов на севере. Вызвать такси. Он достал из кармана кристалл с притихшим (возможно, задремавшим от избытка поступающей информации) дядюшкой, и вдруг услышал какой-то звук. Что-то вроде приглушенного стона или всхлипа, а затем, чуть погодя, сырое липкое чавканье. Ему сразу представилась собака, копающаяся во внутренностях покойника, белая собака с окровавленной мордой. Мардук знал за собой этот недостаток, чрезмерную живость воображения, и попытался взять себя в руки. В конце концов, даже если собака… ест наверняка какой-то мусор или крысу, зачем ей упитанный журналист средних лет, да и не водится здесь настолько крупных собак… Он завертел головой, но вокруг были только стены и темные, наглухо закрытые ставнями окна домов.

От противоположной стены отделилась тень – как запоздало догадался Мардук, привлеченная рассеянным светом кристалла. И это не была тень собаки. Человек выступил из арки, ведущей во внутренний двор, и в руках у него было что-то темное, что-то сырое, неприятное, капающее, что-то, пахнущее опасно и отвратительно. Пьецух понимал, что надо бежать, быстро бежать назад к храму Иштар, призывая на бегу дежурившего у дверей охранника, но не мог сделать и шагу. Вместо этого он в каком-то помрачении поднял кристалл, осветив лицо человека из тени.

Это был обвинитель. Обвинитель Синедриона.

В руках его сочился кровью омерзительный комок извлеченных внутренностей, а в подворотне лежало тело – Мардук успел заметить только раскинувшиеся из-под юбки белые ноги.

- А, опять вы, - скучливо сказал обвинитель. – Экая вы все-таки липучая зараза, господин Пьецух.

Он сделал пять шагов, пересек переулок и, вытащив из несопротивляющихся пальцев Пьецуха кристалл, что было сил шваркнул его о брусчатку. Во все стороны полетели осколки, и Мардуку показалось, что он услышал приглушенный крик, донесшийся из эфирных слоев – это душа дяди Энлиля навсегда покинула этот мир.

- Нате, держите, - все с той же скукой произнес обвинитель и сунул в руки Мардука то, в чем журналист с ужасом опознал еще теплые, измазанные в крови человеческое сердце и печень, и вонючие завитки кишечника.

Избавившись от своей жуткой ноши, обвинитель вытер окровавленные ладони о плащ Мардука, с удовлетворением оглядел получившуюся картину и почти ласково спросил:

- Ну что же ты стоишь, душегуб? Беги.

- А? – непонимающе выдохнул Мардук.

В ответ обвинитель извлек из складок своей нарядной, ничуть не заляпанной кровью, туники свисток и дунул. Никакого звука Мардук не услышал и лишь с запозданием на пару секунд понял, что это свисток, которым призывают медных големов из городской стражи и их собак-убийц.

- Беги, беги, - повторил обвинитель и махнул рукой, словно отпуская Пьецуха или давая ему фору.

И Мардук побежал.

Эпилог. Афродита Киприда и Арес Эниалий

Киприда воображает, что в золотом кубке плещется кровь Таммуза, первого мужа Инанны, хотя, конечно, это просто вино. С другой стороны, спускавшийся под землю юноша и символизирует ежегодное угасание и воскрешение природы, пролитая им кровь наполняет виноградные гроздья, так что в каком-то смысле – в смысле высшей правоты – она, конечно же, права. Как и всегда.

На коленях ее покоится голова Ареса, ее внучатого племянника и по совместительству супруга, после долгожданного развода с Хромцом. Ничего такого не подумайте – богиня просто расчесывает густые рыжеватые волосы Воителя красивым костяным гребнем. Они давно уже не занимаются сексом в традиционном смысле. Во-первых, это судьба всех многолетних браков. Во-вторых, дети от этого союза сплошь неудачные, по мнению самой Киприды. В-третьих, ей вполне хватает оральных ласк, а Арес охотно делает это для нее, и не делает для других, что Афродита особенно ценит. Примерно этим они пару минут назад и занимались. Поэтому в левой руке Киприды кубок – она не любит вкус спермы во рту, хотя все остальное ее более чем устраивает.

Иногда она задумывается о том, что было бы, если бы она умела чувствовать по-настоящему. Наверное, она все равно выбрала бы его. Он красив, умен, амбициозен, в меру властен и в меру нежен, и крайне бесчестен. Они отлично бы смотрелись на престоле Диона, вместо тупорылого блудника-Громовержца и его вечно хлопочущей по хозяйству обрюзгшей жены. Любовь и Война. Две сущности, коим предначертано править миром. Две сущности, которые пыталась совместить в себе эта мерзавка, да вот нет, ручонки коротки. Может, у них все же получились бы в конце концов и удачные дети, ведь впереди была бы целая вечность. Более того, может, так все и будет, и даже лучше будет, если ее замысел сработает как надо. Если бы еще не странные увлечения Ареса… сначала Астарот/Астарта, а теперь он как-то подозрительно часто гостит у потомка ее вечной соперницы. И что бог войны в ней нашел? Чем черные кудри лучше ее, пепельно-золотых и пышных, как закатные облака над океаном? Чем черные глаза с мерзкими белыми (а вовсе не звездными) пятнышками красивее ее серо-голубых глаз, переменчивых, как море? В любом случае, Киприда не любит Ареса, как не любит никого и ничего в этом мире и всех возможных, не считая себя самое – хотя иногда желает его любви.

- Как прошел день? Как продвигается твой план? – стараясь звучать, как примерная жена, интересующаяся делами мужа, спрашивает она.

Не то чтобы это был его план. Скорее их совместный, еще скорее – ее собственный. Арес замечательный тактик, но часто не видит общей картины, поэтому в войнах то и дело проигрывает своей противной сестрице Афине. Вдобавок, он ненавидит Андраса – по причинам, ей до конца непонятным – и, если бы не влияние супруги, ни за что не согласился бы использовать его подобным образом. И, наконец, он не знает об ее верной Суфии, ее подарке душке Вельзевулу… все надо контролировать, особенно – деяния мужей.

- Лучше, чем я ожидал, - не поднимая головы и не открывая глаз, отвечает Эниалий. – Я думал, потребуется не один год работы, чтобы люди действительно начали обращаться к мальчишке с молитвами. Ты же знаешь, как это бывает. Сначала ты простая белая ракушка, лежащая на песке Лимассола. Потом тебя поднимает на счастье какой-нибудь глуповатый рыбак и носит на шее, пока не выловит особенно крупную рыбу или не спасется в ужасной буре, потом, убежденный, что ему помогла именно ты, строит тебе домашнее святилище…

Афродита хмурится, отчего ее чистый лоб идет неприятными складками. Рука с гребнем останавливается. Не издевается ли он над ней, не намекает ли на ее происхождение? Да нет, на подобное ему не хватит остроумия...

- Но после его выходки в Эргале народ как-то сам потянулся. Я, в общем, и ожидал, что он сразит зарвавшегося демона. Это напрашивалось, и меч, и сила при нем. Однако способ, которым он это проделал…

Тут Арес наконец-то приподнимает голову и открывает глаза. Они странные, зеленые с карими точками, а порой отдают в почти волчью желтизну, в зависимости от освещения и от его настроения. Киприда находит это притягательным.

- Не могу понять, на пользу нам его проделка или во вред. В любом случае, это было эффектно. Говорят, тамошняя царица окончательно тронулась умом, обрила голову и пошла по городам и весям, проповедуя веру в божественного шан-гри Варгаса.

- Мне это не нравится, - произносит Киприда.

Если и есть на свете вещь, которую она любит (не считая, разумеется, себя самой), то это контроль. Храмы Мертвых Богов – да, это понятно, это контролируемо. Пусть глупцы возносят молитвы новому богу Андрасу, Освободителю, будущему Ниспровергателю Бездны. Вельзевул и его потуги прикончить Бельфегора и прибрать к рукам Пламя Бездны тоже вполне понятны, тем более что с Мушиным Королем она знакома не понаслышке. Был у них интересный эпизод, во время которого она, кстати, и вызнала про проклятый кинжал. Да, план воспользоваться возвращением Андраса, чтобы заставить Эмпиреи и Бездну снова схлестнуться – и, при удачном раскладе, навсегда избавиться от кичливого Громовержца и его жирной женушки – был прост, и красив в своей простоте. В конце концов, в пылу схватки Дия можно было просто пырнуть в бок Шипом, не забыть бы сказать Аресу, что надо его добыть. Но какой-то Варгас? Это точно в ее замысел не входит.

- Пожалуйста, убей ее, - тихо просит она.

Арес любит ее тихие просьбы, почти так же, как ее губы на своем члене. По крайней мере, так ей кажется. Нельзя назвать ее слишком внимательной к окружающим, что, впрочем, вполне простительно для сущности, настолько увлеченной собой. На самом деле, Эниалий ненавидит свою законную супругу – поэтому и дети у них все как на подбор уродцы. А ненавидит он ее не за блеклые глаза, не за привычку часами таращится в зеркало, не за вечно влажную кожу ладоней и бедер. Он ненавидит ее потому, что не может сделать с ней то, что делает с другими: не может сжать пальцами ее белую шею и смотреть, бесконечно смотреть, как выпучиваются и наливаются кровью эти бесцветные зенки, чувствовать, как пульс сначала истерически убыстряется, а потом исчезает, как хрип перерастает в стон, почти стон блаженства, а потом в молчание. Он попросту не смеет. Не здесь, не на Олимпе, где в случае чего на него набросится вся свора горячо любимой родни, во главе с Громовержцем-отцом. Там, в грязных переулках Нью-Вавилона, или в Пламени Бездны, в присутствии внешне безучастного Абигора, который извел на это дело уже не один десяток своих служанок. Только не здесь. Это бесит его, и он мечтает о том дне, когда Дий отправится прямиком в Аид, и когда он все-таки сумеет воплотить в жизнь свои желания. С сестрой Парфенос, и с сестрой Лучницей, и лишь потом, напоследок, на самое сладкое, с ней.

Пролог. Пламя Бездны - Горменгаст

Н. С. Гумилев, «После победы»

В тронном зале стоит огромная чаша. Она наполнена кровью или чем-то похожим на кровь, но намного плотнее, вроде красной текучей ртути. В чаше плавает многогранный кристалл под названием «Око Бездны». Кристалл показывает комнату с тростниковым потолком, с низкими лежанками, с укрытым коврами полом. На одной из лежанок мечется, весь в поту, молодой мужчина с ежиком темных волос на голове. Он мертвенно бледен. Рядом, понурившись и то и дело клюя носом с недосыпу, дежурит врач. В углу расположилась странная птица, а, может, не птица, а ящер, поблескивает оттуда золотыми глазами. В комнате царит полумрак. Больной не встает уже несколько дней.

Того, кто смотрит сейчас в кристалл, это и радует, и раздражает, и тревожит. На нем роскошный парчовый халат, расшитый изысканными узорами. Фигура в черном одеянии ползает у его ног, умащивая мазью огромную, гнусного вида язву на правой икре. Слева от хозяина замка стоит его сын Абигор, в простой черной тунике и без оружия. Он тоже пристально смотрит в кристалл.

- Даже не знаю, радоваться или горевать, - говорит Бельфегор и шипит от боли, когда ведьма неосторожно задевает рану.

Поддав ей ногой, так, что склянка с мазью отлетает в сторону и звенит, катясь по плитам пола, Великий Герцог вновь обращает взгляд на кристалл.

- С одной стороны, задеты мои нежные отцовские чувства. Я возлагал на него столько надежд, и, если он сейчас бездарно сдохнет, надежды эти будут утрачены. С другой…

- Отец, - морщась, перебивает его Абигор. – Прекрати уже ерничать. Он уничтожил Халфаса. Не развоплотил, даже не сослал в Иркаллу на тысячу лет. Уничтожил без всякой борьбы. Целиком, с его пятнадцатью легионами. Взгляни на свою ногу. Эта язва не затянется никогда. Если он очнется, то придет за тобой. Ты это прекрасно знаешь, и ты боишься.

Бельфегор поднимает голову и смотрит на сына, задрав бровь.

- Боюсь, значит. И что же, ты не защитишь своего старого папку?

Абигор отвечает ему бесстрастным взглядом, и его отец в тысячный раз думает, как ненавидит это сходство – сын слишком похож на мать, особенно глаза.

- Ты хочешь, чтобы я убил его? Сейчас, когда он так слаб? – спрашивает Абигор.

- А ты хочешь вызвать его в поле на поединок и благородно сразиться один на один?

- Я вообще не хочу с ним сражаться.

Бельфегор обнажает острые мраморно-белые зубы в ухмылке.

- Так кто же из нас боится, сын?

Чуть позже Абигор входит в свои покои. Обстановка здесь изменилась – это уже смахивает не на строгое и аскетичное жилище воина, а на бордель, в котором произошло убийство. На деревянном ложе, на багровых (и не только от краски) простынях валяется Арес. Он обнажен, окровавлен и поедает зеленый виноград с большого бронзового блюда с тонкой чеканкой. На полу рядом с кроватью распростерто то, что еще недавно было красивой девушкой, или демоницей, или даже дочерью альвов – сложно сказать. Хотя, присмотревшись, можно все-таки решить, что при жизни убитая принадлежала к племени альвов.

Когда дверь открывается, Эниалий приподнимает голову и оборачивается к приятелю.

- А, это ты. Извини, ты там надолго застрял со своим папашей, я тебя не дождался.

Он указывает рукой, в которой зажата виноградная кисть, на растерзанный труп на полу.

- Знаю, что ты любишь смотреть, но эта была особенно… бойкой. Она мне кого-то даже напомнила.

Абигор, ничего не ответив и покачав головой, опускается в кресло. Некоторое время он сидит молча, подперев кулаком щеку и глядя на девушку с распоротым животом, потом задает вопрос:

- Скажи, Марс… Когда ты встречался с моей матерью, ты делал с ней то же самое?

Эниалий садится на кровати. По губам его пробегает чуть заметная гримаса – усмешка, горечь?

- Так вот почему тебе нравится смотреть, - задумчиво произносит он. – Ну да. Можно сказать и так. Правда, есть небольшая разница – она от этого не умирала. И ей это нравилось.

- Да, - отвечает Абигор, - так нравилось, что из богини плодородия и любви она превратилась в демона.

Арес вздрагивает и пристально смотрит на собеседника.

- Она была богиней войны. И она любила боль.

- Любила… - медленно повторяет Абигор. – Любила она вовсе не боль, но это неважно. Знаешь, Марс, как боги превращаются в демонов? Они начинают питаться страданием. Страданием, вместо людской веры. Обычно чужим. А моя мать предпочитала питаться собственным. И знаешь еще что?

- Что? – раздраженно спрашивает Эниалий.

Видно, что этот разговор ему вовсе не по душе.

- Ты идешь ее путем. Каждый раз, убивая очередную жертву, ты убиваешь в себе бога и кормишь демона. Еще сто или тысяча лет, и ты станешь таким же, как мы. Как я, или даже как мой отец.

- Может, я этого и хочу? – почти кричит Арес.

Абигор смотрит на него непонимающе.

- Как можно этого хотеть?

Они молчат некоторое время, после чего Эниалий одним быстрым, гибким движением вскакивает с кровати и отправляется в баланейон, чтобы смыть кровь. Демон хлопает в ладоши, призывая слуг. Ему не нравится беспорядок в комнате, и труп на полу его беспокоит, хотя такие вещи точно не должны волновать чистокровного сына Бездны.

Через час они, как обычно, встречаются на палестре – и Арес лишний раз убеждается, что Абигор, при всей своей воинской сноровке, далеко уступает брату.

Еще какое-то время спустя мы видим Ареса в другом замке Бездны. Он в новой белоснежной тунике, удивительно незапятнанной для столь нечистого места, и в крылатых сандалиях-талариях своего брата, потому что ему всюду надо успеть. На сандалиях, как ни странно, тоже ни пятнышка. Здесь, впрочем, не заметили бы ничего необычного, даже если бы Эниалий извалялся в крови и испражнениях по самую маковку. Примерно так и выглядит сейчас хозяин Горменгаста, завтракающий жареным быком. Он закопался в быка по самые плечи и чем-то там чавкает. Высунув на секунду рогатую башку из бычьей туши, он делает приглашающий жест – угощайся, мол. Однако Арес не голоден, да и аппетита это зрелище не пробуждает.

- Не хочешь жрать, чего тогда приперся? – с обычной любезностью спрашивает Мушиный Король. – Если рассказать о том, что ваша темная скаковая лошадка оказалась сраной дохлой козой, то спасибо, я уже в курсе.

- Он пока жив и, думаю, выздоровеет, - холодновато отвечает Арес.

День у него не задался, и он бы с удовольствием отвинтил демону тупую башку, однако ему по-прежнему кое-что нужно от хозяина Горменгаста.

- Так чего тебе надо? – ревет Вельзевул.

В данный момент у него целых три пасти, и каждая набита бычьим мясом, так что звучит это примерно как «Фто фебе вадо?».

Арес стирает с лица брызги мясного сока и жира, мысленно представляя для собственного успокоения, как нанизывает тушу Мушиного Короля на вертел и жарит прямо в большом камине тронного зала Горменгаста, а затем скармливает эту роскошную трапезу Громовержцу.

- Я слышал, у тебя есть особый клинок…

Больше ничего говорить не надо. Демон разевает пасть, откуда вываливаются полупрожеванные куски, и гулко хохочет.

- Киприда не смогла удержать язычок за зубами, вот ведь болтливая прошмандовка, - отсмеявшись, восклицает он. – А тебе вынь да положь мой ножик! Ой не могу! Ой умора. Ты в курсе, что целая башня Соколов-дерьмоедов искала его, искала и не нашла?

- Я в курсе, - с удивительным терпением отвечает Эниалий.

- И, по-твоему, я вот просто так, за гулий пук, отдам тебе Шип Назарета? Зачем он тебе вообще понадобился?

«Зачем он мне понадобился? - думает Арес – И, главное, зачем он понадобился моей драгоценной супруге, ведь она ничего не делает просто так?»

Самый очевидный ответ – это гарантия, что мальчишку не занесет слишком далеко. Уж как-то подозрительно усердно молятся ему смертные, особенно с тех пор, как некто – и Арес отчетливо представляет, кто именно – взломал Небесную Сеть, и вместо обычного утреннего гимна Бельфегору над всей Землей разнесся хорал «Ave verus princeps Andras». Он не может жаловаться, потому что сам все это затеял и нашел отличного исполнителя, однако мгновенный успех предприятия его несколько беспокоит. Что, если Андрас станет слишком силен?

Но дело и не в этом. Эниалий ни за что не признался бы никому, даже под пытками в лучшем стиле казематов Энлиля, а менее всего – себе самому… но он опасается за Абигора. Очевидно, к чему ведет эта история. Вселенная любит повторы и отрепетированные сценарии. Олимпийца нельзя назвать гениальным стратегом, и все же он один из лучших воинов земли и небес, и не без оснований полагает, что у его друга в поединке нет шансов. Даже если Андрас решит сражаться мечами, а не своим странным новым оружием, уничтожающим самую суть бога, человека или демона. Даже если он будет болен, связан, одурманен… ни единого шанса у Абигора нет. Почему это тревожит Ареса? И почему он не подумал об этом раньше? Эреш его знает, почему.

- У меня найдется ему применение, - коротко отвечает он Мушиному Королю.

Тот копается когтем в ухе, извлекая оттуда комок серы, куриную кость и полудохлую летучую мышь, смачно рыгает и сворачивает огромную грязную дулю.

- Накося, выкуси. У меня его больше нет.

- А у кого есть?

- Возможно, об этом стоит спросить ребят из Башни Сокола, только вот облом – все эти петушары подохли, развязав войну в моем городе. Уж до того им нужен был кинжал-Богоубийца, что своих положили и чужих не пощадили. Смотри, Аналий, как бы и тебя не постигла их печальная участь.

«Ты тоже скоро сдохнешь», - думает Арес, и эта мысль его немного веселит.

Глава 1. История о том, как Эррагаль-Губитель похитил хорал

Мардук прятался в храме Нергала. Еще несколько дней назад подобная мысль показалась бы ему абсурдной. Как? Лишиться привычного комфорта, любимой ванны (ладно, допустим воды все равно не было, но хотя бы оставалась иллюзия того, что когда-нибудь она пойдет), мягкой постели, забегаловок с италийской лапшой? Однако после того, как он лишился дяди, все, конечно, было возможно.

Шуилла Ушур поселил его в грязноватой и тесной каморке при храме. Из удобств здесь имелись старый прохудившийся таз и ночной горшок, из предметов роскоши – тростниковая циновка на полу, а из орудий труда – швабра, потому что за постой Мардуку платить было нечем. Бывший журналист утром драил полы за учениками школы боевых искусств, подбирал мусор и опавшие листья во дворе, а по ночам обсуждал с шуиллой и его боевиками (других слов у него для этих мордатых парней с наколками и оружием не нашлось) планы захвата Синедриона. По его мнению, и то и другое было бы чертовски смешно, если бы не состоявшаяся в прошлый день Солнца, в начале недели, казнь. Казнили провинившихся жрецов и жриц. Сделали это публично и в то же время буднично, не привлекая особого внимания – сначала выставили их в колодках на площади перед храмом Ашшур, а потом отсекли головы, побросав в большие плетеные корзины. Обошлось даже без обычного вырывания сердец. Обвинитель звонко зачитал приговор, не преминув добавить, что приговоренные не стоят даже чести жертвоприношения, и что души их не пойдут на пропитание Великим, а будут вечно носиться между мирами, не обретя покоя. Мардук с ненавистью глядел на него из толпы, не вслушиваясь в слова. Майя была среди казненных. Пьецух ощущал, как гнев жжет его грудь, но на кого он злился больше – на убийцу в парадной хламиде или на себя самого? Следовало признать, что подлец из Синедриона ничего ему не обещал, лишь дал понять, что в отношении жрицы возможны послабления, если Мардук ему хорошенько послужит. Он и повелся, и хорошенько послужил, а про Майю ублюдок вполне мог просто забыть – что для него еще одна убитая женщина? Процесс был уже запущен, и после новостей с Опала на улицах, в домах и в храмах Мертвых Богов все чаще стали произносить новое имя. Андрас. Освободитель, Разрушитель, Ниспровергатель Бездны.

Для Мардука оно ничего не значило. Но вот имя обвинителя он жаждал узнать. Он поведал шуилле Ушуру о том, что видел в переулке в квартале Рыбников той ночью. Жрец Нергала нахмурился. У местных была своя правда – они могли грабить и убивать в богатых районах, но, когда богатеи приходили делать то же самое в их трущобах, очень этого не любили. Теперь на всех улицах от бывшего храма Иштар и до речного порта дежурили патрули. Угрюмые выпускники двух школ боевых искусств стояли на перекрестках парами и тройками, как бы занятые разговорами, но не забывали заглядывать под капюшоны прохожим. Обвинителя пока не видели, но Мардук не сомневался – раньше или позже эти ребята его прихватят, и тогда отольются кошке мышкины слезки, заплатит он и за Майю, и за ту безымянную девушку, и за все загубленные им души.

А еще у Пьецуха был кристалл с хоралом. Возвышенный Энкиду честно оставил запись своего творения в условленном месте, в почтовой ячейке на железнодорожном вокзале. Пьецух забрал кристалл, но теперь понятия не имел, что с ним делать. С одной стороны, неплохо было бы найти темных возвышенных, способных взломать Небесную Сеть и запустить запись, чтобы еще больше укрепить достигнутый успех. С другой, а на кой ему сдался этот успех? Поручение дал мерзавец-обвинитель, и Пьецух уже жалел, что вообще хоть что-то сделал. Наверняка замысел душегуба недобр и преступен, и приведет к огромным неприятностям. Кроме этой тайны, была у журналиста и другая. Он украл на кухне нож. В тот день варили похлебку для учеников и послушников, а также для бесплатной раздачи местной бедноте, густо пахнущую мясную похлебку с куркумой и гвоздикой. Мардук резал для нее овощи, а после прибрал один из ножей и спрятал в небольшой скрытый карман кандиса, подобный которому есть у всех разумных горожан. С ножом он чувствовал себя куда спокойней, хотя и не собирался пускать его в дело.

Так, мучаясь вопросами и сомнениями, Пьецух провел четыре дня. Спина болела, рукоять швабры натерла ладони, не привыкшие ни к чему тяжелее тарелки, палочек и – в самом крайнем случае – стилуса, хотя свои тексты Мардук привык надиктовывать дяде. Дяди очень не хватало. Журналист и не понимал, насколько одинок, до гибели Энлиля. Всегда было с кем поболтать, обсудить последние новости, стихи, женщин или даже разругаться вдрызг. Мрачные нергалиты только провожали его неприязненными взглядами, без охоты пускали на свои собрания, да и планы их Мардука не радовали. Поджечь казармы, банки и храмы, захватить Синедрион – к чему приведут эти действия, кроме еще больших беспорядков и жертв? Еще неделю назад он, как законопослушный гражданин, донес бы на них страже. Сейчас оставалось только сидеть в углу и грызть сухую лепешку, оставшуюся от школьной трапезы. Он похудел, осунулся, щетина отросла, превращаясь в короткую, тронутую сединой бороду. Как будто и не Мардук Пьецух это был, а какой-то непонятный бродяга без семьи, дома и определенных занятий.

На пятый день он упросил Ушура отпустить его в патруль у порта. Там дежурили Ашкарсуг и два его брата с татуировками быков на предплечьях, крепкие неразговорчивые парни, похожие, как две полудрахмы. Пьецух надеялся на смену обстановки, и воздух в порту был посвежее, и можно было посмотреть на реку – вид этой черной водяной массы с маслянистыми разводами городских огней всегда успокаивал журналиста. Плюс, шанс поймать убийцу и насильника там был тоже немал. В порту работали самые отчаянные жрицы любви, те, кого не пускали в дома увеселений, те, кто спал с собаками и не имел дома – обычно приезжие из других городов, так и не сумевшие закрепиться в бурлящем котле Нью-Вавилона. Мусор, плавник, выкинутый жизнью на поверхность, чтобы болтаться мутной пеной у заросших водорослями и ракушками причалов. Да, они вполне могли привлечь обвинителя, потому что были полностью беззащитны.

Четверка спустилась по улице Катерников, тихой, заставленной мусорными баками и выходящей прямиком к порту. Справа цепочками огней горел пассажирский пирс, слева гремели удушливой попсой кабаки веселого квартала, взрывались петарды и орали пьяные. Впереди был только парапет набережной и черное масло воды.

- Если чего увидишь, - шепеляво из-за дыры в зубах наставлял Мардука Ашкарсуг, - вперед не суйся, нам говори.

Они пошли вдоль набережной, тройка нергалитов – сторожкой походкой хищников, обходящих свою территорию, Мардук – пыхтя и слегка задыхаясь. У реки не стало прохладней. Наоборот, этим вечером здесь, казалось, сгустились все городские испарения. Над водой то тут, то там плыли космы тумана. Рассеянным заревом мерцали постройки левобережья. Пахло гнилью, водорослями, копотью и мертвыми цветами. Последними почему-то особенно сильно, хотя до осени было еще далеко. Пьецух поднял голову и взглянул на небо. Там резала непроглядную высь чуть выгнутая строчка орбитального лифта. Бублик платформы отсюда было не разглядеть, и уж тем более – волны того, верхнего моря, которое ее омывало. Внезапно Мардука, вечного домоседа, потянуло прочь – туда, наверх, а потом и вовсе с этой планеты. Не на Марс, нет. Куда-нибудь на Периферию. Будь у него деньги, он бы, может, прямо сейчас тихо отделился от остальной троицы и поспешил к космопорту. Только ни денег, ни документов у него не было, и скорей всего стража разослала его изображения по всем вид-кристаллам пограничной службы и по всей Небесной Сети. Ведь именно его теперь разыскивали за серию жестоких убийств в квартале Рыбников.

Отвлеченный этими мыслями, он споткнулся – и чуть было не наступил на женскую сумочку. Одинокая, она лежала на тротуаре, блестя фальшивым золотом застежки. Сумочка была грязная, помятая, и скорей всего нынешняя владелица подобрала ее в мусорном баке. Как ее не заметили нергалиты?

Мардук поднял голову, чтобы окликнуть ушедшего вперед с братьями Ашкарсуга, и тут краем глаза, или даже скорее животным шестым чувством, уловил какое-то движение. Что-то шевелилось в отнорке набережной – днем, возможно, приятной, вымощенной узорчатой плиткой смотровой площадке со скамейками для удобства туристов, а теперь просто выдающемся в реку полукруге камня и мрака. Там что-то было. Пьецух завертел головой и понял, что троица ушла уже далеко. Пока он будет их догонять, пока они будут возвращаться, то, что там происходит, завершится – и завершится скорее всего нехорошо для хозяйки сумочки. Нащупав нож в потайном кармане, Пьецух поднял злосчастную сумку и шагнул в темноту.

- Эй, - нерешительно окликнул он, чувствуя себя дураком.

Что, если ночная бабочка просто залетела в этот уголок, чтобы оказать клиенту определенного рода услуги, а сумку обронила в порыве страсти?

- Эй, вы не роняли?..

Он поднял сумку, протянул ее, делая еще шаг – и нос к носу столкнулся с тем, кого так долго разыскивал.

На сей раз обвинитель был в светлой облегающей рубашке, и Пьецух запоздало удивился, как не заметил его сразу – он же сиял в темноте ярче, чем сигнальный фонарь – и, главное, как его не заметили боевики Ушура.

- Привет, пиявка, - сказал обвинитель.

Из-за облака вывалилась луна, освещая лицо с короткой бородкой и темными провалами глаз. Под ногами обвинителя неразборчивой массой громоздилось что-то. Мардук с отвлеченным изумлением подумал, что там не одна убитая женщина, а целых – или, точнее, далеко не целых, вот он, каламбур не ко времени – две, и даже начал гадать, которой из них принадлежала сумка. Обвинитель вытер клинок, то ли широкий и длинный нож, то ли короткий меч, о собственную рубаху и улыбнулся.

- Никогда не видел такого прилипчивого смертного, - завил он глуховатым голосом. - Ты как жевательная смола, приставшая к подошве сандалии. Остается предположить, что мы кармически связаны, гражданин Пьецух. Может, в прошлой жизни я был погубленной вами возлюбленной?

Пьецух распахнул рот и судорожно затеребил полу кандиса, пытаясь добраться до внутреннего кармана. Обвинитель шагнул к нему, все так же приветливо улыбаясь, как вдруг из-за спины Мардука раздался окрик:

- Эй, крыса, стоять! Брось нож.

Обвинитель вскинул брови, как бы в непомерном изумлении. Журналист решился оглянуться. Ашкарсуг остановился там, где тротуар переходил в узорчатую плитку смотровой площадки. Его ярко освещала луна. Братья стояли по обе стороны от него, и один из них держал в руках запрещенную законом гладкоствольную аркебузу, не слишком удобное в уличном бою оружие, зато второй – небольшой складной арбалет, с каким ходят ассасины Башен. Похоже, оба до этого момента скрывали оружие под длинными плащами.

- Брось нож и вставай на колени, гнида, пока не заработал болт между глаз, - еще раз тихо и предупреждающе произнес Ашкарсуг.

Руки его лежали на поясе с метательными ножами.

Почему-то журналист был уверен, что обвинитель не подчинится. Выкинет какую-нибудь штуку – например, толкнет стоящего между ним и нергалитами Мардука прямо под пулю или стрелу и прыгнет в реку. Однако тот покорно отбросил нож, зазвеневший о плитку, и опустился на колени, заведя для чего-то руки за голову.

Ашкарсуг чуть заметно кивнул братьям, и те, накинувшись на арестованного, начали избивать его ногами. Избиваемый не кричал, только покряхтывал после особо чувствительных ударов. Мардука не покидало смутное чувство, что происходящее обвинителя вполне устраивает, и даже более того – ему нравится.

Ашкарсуг блеснул щербатой ухмылкой и уронил тяжелую руку на плечо Мардука.

- А ты молодец, жирный. Я думал, будешь трястись как желе и маму звать, а ты, смотри-ка, в одиночку попер на такого матерого. Уважуха, брат.

Похвала Мардука почему-то совсем не утешила.

Пьецух был уверен, что обвинителя прикончат прямо на месте, но у жителей трущоб, очевидно, были свои правила. Основательно отходив его сапогами и натянув на голову мешок, пойманного убийцу потащили в храм. Он не сопротивлялся. Часть дороги его гнали, часть, там, где он спотыкался и падал, тащили волоком, поддавая ногами. Мардук с ужасом и отвращением осознал, что начинает сочувствовать душегубу. Ему не нравилась кровь, не нравилось, когда трое избивают одного. Сам бы он милосердно прикончил пленника прямо на набережной, отправив его душу к Нергалу или какому угодно из сонма демонов и богов, но издеваться бы точно не стал.

«Это справедливо, - пытался убедить он себя. – Это честная месть за Майю. За других неправедно осужденных. За тех убитых девушек. За тебя, за то, что ты лишился крова и достоинства, и, может быть, даже за несчастного маркграфа Андраса, которого этот гад хотел использовать в неведомо каких грязных целях».

Однако уговоры не помогали, и, добравшись наконец-то до храма, до внутреннего двора, где столпились все боевики, и послушники, и старшие ученики школы, и просто местные жители, большинство из которых принадлежало к пастве Ушура, журналист чувствовал себя мерзко. Во дворе разожгли костер, поставили жаровню с углями и жуткого вида козлы. Похоже, обвинителя нешуточно собрались пытать.

Ашкарсуг выволок его на середину двора, бросил к ногам Ушура и сорвал мешок. Пьецух ожидал, что вся физиономия пленника опухнет от тычков и ударов, и он наверняка лишится пары зубов, если не больше – однако тот был лишь слегка окровавлен, а в остальном свеж, как мраморная статуя Иштар в атриуме дома запретных увеселений.

- Приветствую в храме Нергала, мразь, - произнес Ушур, брезгливо тыча в пленника ногой. – Сейчас ты расскажешь честным людям, собравшимся здесь, о совершенных тобой преступлениях, и мы будем тебя судить. А если не расскажешь добровольно…

Он красноречиво кивнул на пыточные орудия.

Обвинитель, стоявший на коленях, выпрямился и улыбнулся так же светло, как улыбался, когда шел на Мардука со своим мечом-ножом.

- Вообще я люблю пытки, - сообщил он по-прежнему глуховато, словно сорвал голос на площади, громко зачитывая обвинения для толпы. – Правда, предпочитаю пытать сам, но можно и так, я не против. Но ты бы прежде, благородный Ушур, поинтересовался, кого собираешься пытать.

По рядам собравшихся побежал шепоток. Очевидно, за пределами этих кварталов имя шуиллы было известно немногим.

Ушур сощурил свои тигриные глаза. Розы, цветущие в глазницах вытатуированного у него на макушке львиного черепа, казались черными в блеклом свете фонаря и красном пламени костра.

- Мне неинтересно, как зовут насильника и убийцу.

- Напрасно, друг мой, - покачал головой пленник. – Очень напрасно.

Он встал. Только что, казалось, не мог сделать и шагу – и вот уже стоял, сжимая шуиллу за горло. Глаза благородного Ушура выпучились, взор его утратил сходство с тигриным и стал напоминать беспомощный взгляд лягушки, надуваемой воздухом через соломинку. Обвинитель вздернул руку с зажатым в ней жрецом, абсолютно без усилий, словно поднимал конверт со сладостями.

- Стреляйте! – проорал Ашкарсуг.

Боевики вскинули арбалеты и несколько винтовок, но не раздалось ни выстрела – все опасались попасть в жреца.

По-прежнему держа Ушура за горло, обвинитель шагнул в центр освещенного костром круга. Он как будто стал выше ростом. Нет, точно стал. Блики огня сверкнули на медных доспехах и на высоком металлическом гребне шлема. Вдобавок, глаза его вспыхнули золотым пламенем, а за спиной раскинулись два широких огненных крыла. Толпа ахнула. Кто-то упал на колени. Кто-то пытался пробиться назад, но большинство застыло, парализованное ужасом.

Ушур, еще дергавшийся в руке богоподобного существа, вспыхнул, как серная спичка, и сгорел за долю мгновения. Плоть прахом осыпалась с почерневших костей. Огнекрылый пальцами раздавил жалобно хрустнувший череп.

- Так будет с каждой ничтожной тварью, - ровно произнес он, - осмелившейся оспорить могущество Царя Львов, солнцеликого, правителя дневного и ночного миров, Эррагаля-Губителя.

Кто-то в толпе зашелся пронзительным воплем, в котором слышались и смертный страх, и молитвенный экстаз. Те, кто еще не успел упасть на колени, рухнули и, пресмыкаясь в пыли, поползли к ногам своего божества.

Только Мардук остался стоять, как дурак. Он стоял, когда бог – в этом уже можно было не сомневаться – отшвырнул в костер обломки черепа и повел рукой. Сначала журналист не понял, зачем, но потом заметил, что пламя костра больше не пляшет. Оно замерло. Застыли пальмы во дворе, пылинки и ночные мотыльки в лучах фонаря, застыли ползущие и молящиеся, остановились звезды в ночном небе. Только назвавшийся Эррагалем-Губителем, одним из имен Нергала, шагнул к нему, Мардуку.

- Ну давай еще раз познакомимся, - предложил он, уже привычно вытирая костяную крошку и пепел с ладони о кандис журналиста. – Тебя зовут Мардук Пьецух, и ты любишь задавать вопросы. Спрашивай.

- Т-ты Нергал? – слегка задыхаясь, выдавил из себя Мардук.

Он знал, как пишут в таких случаях – «теплая струйка мочи поползла по его ноге». Сам Пьецух никаких позывов к мочеиспусканию не чувствовал, но страстно желал очутиться где-нибудь подальше отсюда, хотя бы и на развалинах Дита.

- Это можно устроить, - улыбнулся рыжебородый бог, и Мардук догадался, что тот читает его мысли.

- Что касается твоего вопроса, - продолжил Губитель, - ты же знаешь, как это у нас, Высших. То ли ты какой-то аспект Нергала, то ли он какой-то аспект тебя. Ты можешь звать меня Аресом. Еще вопросы будут?

Мардук заметил, что огненные крылья, доспехи и шлем исчезли, и Арес стоит перед ним так же, как на набережной, только рубаха изодрана и куда больше измазана кровью.

- Зачем это тебе… Это все. Зачем?

Пьецух понимал, что ведет себя как конченый идиот. Возможно, он живет на этом свете последние минуты и совсем скоро отправится следом за дядей. Перед ним во плоти стоит один из олимпийцев и готов ответить на его вопросы. Сколько можно спросить! Сколько узнать! Но ничего не приходило в голову.

- Это – это что конкретно? – уточнил Арес.

Андрас. Процесс против жрецов. Убийства. Все, что случилось с начала зимы Фимбул и все, что было до ее начала. Как много, пресветлый Мардук, как много…

- Зачем ты убиваешь женщин, Арес? – спросил Пьецух. – Ты бог войны, разве тебе мало крови? Почему именно беззащитных?

Бог склонил голову к плечу, с интересом разглядывая Мардука.

- Вы, смертные, такие потешные. Но ты спросил, и я отвечу. Отчасти потому, что это мне нравится. Отчасти потому, что такова их судьба, и так устроен мир. Но в основном – для того, чтобы торчать в вашем гадюшнике, Мардук. Ты знаешь, как трудно богу удерживаться в болоте, которое вы зовете своим домом? Тут душно, тут воняет, ты как будто по грудь застрял в кипящем дерьме… Приходится как-то восполнять силы. Кое-кто пьет и балуется маковой отравой, другие прибегают к услугам колдунов. А я режу женщин. Это все, что ты хотел узнать?

Сейчас он меня убьет, понял Мардук. Вот прямо сейчас. Однако бог просто протянул руку ладонью вверх.

- Если все, отдай запись с хоралом. Он мне понравился. Надо запустить его в сеть. И, если, конечно, выживешь, закажи своему Энкиду такой же в честь меня.

- А я выживу? – тихо спросил Мардук.

- А ты преклонишь передо мной колени в молитве, вверишь мне свою жизнь и назовешь меня своим небесным покровителем? – ответил вопросом на вопрос бог. - Давай, это несложно. И я тебя пощажу.

- А если нет?

- А если нет, прикажу этой толпе разорвать тебя в клочья или забить камнями, - улыбнулся Арес. – Самому и пальцем не придется шевелить. Они с восторгом исполнят любое мое желание, особенно в том, что касается убийств. Ты же знаешь.

В чем в чем, а в этом Пьецух не сомневался ни на секунду. Он немного подумал и медленно покачал головой.

- Нет, извини.

- Нет?

- Нет. Понимаешь, Арес… Вера в Мертвых Богов подразумевает веру в чудо. Ты, конечно, явил им чудо. Но это не по мне…

Говоря это, он левой рукой вытащил из секретного шва на воротнике кристалл с записью хорала и протянул его богу. А правой вырвал из потайного кармана нож и попытался ударить.

Бог засмеялся. Легко, ладонью отбил удар. Отобрал кристалл. А потом, взяв Мардука за шиворот, развернул его и так наподдал ногой под зад, что журналист птицей полетел к воротам. Там он плюхнулся в пыль, ободрав ладони. Обернулся.

Арес поднял руку и сложил пальцы, будто собрался ими щелкнуть – и Мардук прекрасно понял, что будет означать этот щелчок.

- Беги, Мардук. Беги, - сказал олимпиец.

Мардук неловко вскочил на ноги и побежал.

Глава 2. Сила молитвы

«Как я понял, далеко не сразу, в его теле эти несколько дней шла жестокая война. Война между человеком, который хотел жить, бездумно и страстно, и демоном, который жить отнюдь не хотел. Андрас желал покоиться, где угодно – в мече, в душе смертного, на самом дне преисподней, лишь бы не пробуждаться к жизни. Скорее всего, демон победил бы в этой схватке, и человек никогда бы не встал с постели, но кое-что помешало – и отнюдь не мои инъекции конских доз антибиотиков и противовоспалительных препаратов.

…Нам повезло, что мы столпились у коновязи, и нас закрывал колодец. Мы все еще поливали Варгаса водой, когда над толпой прозвучали первые выстрелы, и на площадь ворвалась бешеная степная конница. В воздухе засвистели стрелы, раздались крики горожан и дикое улюлюканье степняков. Произошедшее я понял лишь позже, но, видимо, было так: царица Ылдыз отправилась с нами не только и не столько ради последней встречи с сыном. Остальные жертвы, и мужчины, и женщины, были отборными ее воинами, и лишь притворялись бессильными пленниками. Пока мы возились с Андреем, они выбрались из храма через задние двери, по пути перерезав не сгинувших в «инферно» жрецов и служек, разоружили и перебили храмовую стражу и каким-то образом открыли ворота города. Все это время конница пряталась за цепью невысоких холмов в виду городских стен Эргала, а, когда ворота распахнулись, атаковала. Медные привратные големы, питавшиеся энергией демона, уже не могли их остановить. Земной гарнизон был разобщен и растерян, началась беспорядочная пальба. Тогда и погиб Мунташи. Я видел это сам. Ылдыз, по-прежнему в красной накидке, вышла из центральных дверей храма. Наверное, она хотела вдохновить своих конников или обратиться к толпе, потребовать, чтобы те сдались. Думаю, так бы и произошло. Земляне, увидев скатившуюся по лестнице окровавленную башку Халфаса, уже готовы были разбежаться, как тараканы, но один из солдат вскинул винтовку и выстрелил. Он метил в царицу, стоявшую на ступенях. И тут Айанчи Мунташи, бесполезный двойник, тот, кто все эти годы боялся ее, с кем она обращалась, как с последним псом, бросился вперед, закрывая свою жену-не жену от пули. Он умер сразу.

После этого город был обречен. Степняки быстро рассеяли гарнизон, те даже не успели задействовать тяжелые орудия. Резня шла несколько часов, пылали пожары, кровь лилась по озаренным их пламенем улицам – только на сей раз это не была кровь йер-су, и лилась она не в честь демона. К утру от Эргала уже мало что оставалось.

Всего этого мы не видели. Мы везли так и не пришедшего в сознание Варгаса обратно, в Тавнан-Гууд, в нашу пристройку в саду, у левого крыла дворца Ылдыз-наран. Везли в той же самой телеге, в которой нас доставили в Эргал, запряженной теми же неторопливыми ичбанами, через ту же звенящую от зноя степь. Я прикрыл Варгасу лицо красной накидкой, чтобы не садились мухи. Мух вокруг было дикое множество, целый мушиный пир. Я почему-то все время думал о мертвом Эргале и о том, как степняки резали и жгли его жителей, не только военных, но и их жен, приехавших, чтобы жить с мужьями-офицерами в гарнизоне, их детей, да и тех из местных, кто нанялся к ним на службу. Я вспоминал того юного мальчика, его лицо, сначала безразличное, а потом искаженное ужасом. Узнал ли он свою мать? О чем думал в последние свои секунды? О чем думала она, глядя на его труп? Наверное, его забрали совсем ребенком и воспитали при храме. Маленький заложник, выращенный в чужой вере. Понятно, что он погиб одним из первых.

Бальдр, заметив, что я понурился, сунул мне в руки очередную флягу – где он их только брал, из воздуха материализовал, что ли? – и дружески ткнул меня в плечо:

- Чего нос повесил, Эскулап? Да поправится он. Его чуть ли не сотню лет пытал Бельфегор в подземельях Пламени Бездны, и гляди, живехонек, все как с гуся вода. Что ему какая-то болезнь?

Я глядел в его чистые голубые глаза и никак не мог объяснить, что переживаю отнюдь не за Варгаса, и уж тем более не за его демоническую половинку.

Впрочем, в последовавшие за этим дни я изменил мнение. Кажется, Андрей решительно собрался на тот свет, и совсем не в метафорическом смысле. Он метался то в сухом жару, то в липком поту, с температурой за сто четыре градуса[4], и выздоравливать не спешил. К четвертому дню он выглядел как покойник – с запавшими глазами, заострившимся носом и совершенно землистым цветом лица. Я начал думать о переливании крови. Будь у меня диагност, хотя бы лабораторный, а не больничный, все было бы куда проще, но его вытащить из небытия я оказался не в силах. Пришлось прибегнуть к дедовским методам, вроде заворачивания в холодные простыни и обтирания спиртом, отчего в нашей каморке постоянно разило сивухой. Бальдр тоже утратил часть своей радостной уверенности и мотался по саду, то и дело заскакивая в дом и спрашивая, как дела. Бесстрастен был только альв. Сначала я подумал, это из-за того, что ассасин так и так собирался прикончить обидчика сестры. Правда, странно, что Бальдра при этом близкая смерть Андрея совсем не веселила, но, может, он не так уж и любил эту Фрейю, и вообще был парнем более добродушным. Но вечером пятого дня я понял, почему Амрот был столь спокоен.

В тот день проведать больного зашла сама Ылдыз-наран. Она задержалась в Эргале, то ли добивая со своими конниками разбежавшиеся по степи остатки гарнизона, то ли сопровождая обозы с награбленным и пленными. Город решено было сжечь дотла и не восстанавливать, чтобы и памяти о свершенных в нем мерзостях не осталось. Лишь когда царица шагнула через порог, я понял, как тяжело ей здесь находиться. Не из-за духоты, полумрака и скверного запаха, конечно, нет.

Она стояла у постели убийцы своего сына. Не надо было обладать обостренным психическим даром – а я, к сожалению, им сейчас обладал – чтобы понять разрывавшие ее чувства. Ей хотелось и упасть на колени перед лежанкой, чтобы вознести молитвы за выздоровление освободителя, и выхватить нож и перерезать горло тому, кто валялся сейчас перед ней совершенно беспомощный. Тому, кто послужил причиной гибели ее сына, единственного воспоминания об их с Мунташи любви.

Я на всякий случай приготовился схватить царицу за руку и не дать ей убить Варгаса, по крайней мере не сейчас, когда он не мог себя защитить, но это не потребовалось. Женщина, подобрав полы одеяния – по-прежнему траурно-белого – медленно опустилась на колени и закрыла глаза, сложив руки на груди. Губы ее шевелились. Я не знал, кому она молится, ведь у йер-су нет настоящих богов, лишь духи из их шаманского пантеона. Может, Матери Кобылиц, или памяти собственного мужа? Я начал потихоньку пятиться к двери, чтобы ей не мешать, но тут Ылдыз подняла голову и взглянула на меня. Глаза ее, обведенные темными кругами, сухо блеснули.

- Брось свои притирания и таблетки, лекарь. Молись, как я. Как его полное имя?

- Что?

Она говорила со мной на языке йер-су, который я почему-то отлично понимал, и вовсе не благодаря психическим способностям. Просто у меня в голове уже давно смешались все здешние языки и наречия.

- Я не хочу молиться демону Андрасу. Нас спас не демон, а человек. Назови еще раз его имя.

- Андрей Гарсия Варгас, - все еще не понимая, ответил я.

- Опустись на колени и молись ему. Только так ты спасешь его и вернешь ему силу.

- Молиться?

Моя мать верила в Иисуса. Достаточно, чтобы набожно складывать руки во время проповеди и читать нам, детям, после ужина сборник религиозных притч, но даже она не была самой примерной дочерью англиканской церкви. Молитву за столом, например, у нас в семье никто не произносил. А, уйдя с головой в науку, я тем более забыл про молитвы.

- Кому молиться? Зачем?

Ылдыз посмотрела на меня удивленно.

- Я думала, ты могучий шан-гри, раз спас всех нас. Но ты глуп, как и все земляне, - сообщила она, встала с колен и вышла из комнаты – как я узнал впоследствии, чтобы отправиться с чем-то вроде крестного хода по всем поселениям йер-су, возглашая славу их новому апостолу Андрею Варгасу.

После этого интересного визита я решил взять передышку и посидеть в беседке в саду, на свежем воздухе. Я оставил Клауса охранять постель Варгаса. Забыл упомянуть, что все эти дни он тоже преданно сидел с нами в комнате, добавляя свой специфический запах к букету неприятных ароматов, квакал, кряхтел и влюбленно пялился на Андрея золотистыми глазами. Дай ему волю, он, возможно, распорол бы себе клювом грудь, как заботливый пеликан, и попытался бы выпоить больного кровью сердца.

В беседке обнаружились Амрот и Бальдр. Бальдр, как всегда, с бурдюком местного пойла, а альв с кристаллом, который, насколько я понял, заменял жителям этого мира наши коммы. Кристалл бросал бледный свет на их лица. Оба просматривали что-то, а затем Амрот провел по кристаллу пальцем, и оттуда полилась музыка. Услышав ее, я наконец-то понял слова Ылдыз о молитве.

Это не было музыкой, которую играют в католических соборах, не величественные вздохи органа или ясный напев клавесина, не многоголосый мощный хорал. Нет, эта музыка сама по себе была собором. Я видел, как в темном воздухе над садом возносятся его стройные стены, арки, стрельчатые окна, уходящие в невозможную высь, в синеву… Как играет свет в витражах, как переливаются цвета и звуки, как расцветает в алтаре чей-то скорбный и горделивый лик, только это не был привычный мне лик нашего бога.

Но дело было все же не в словах, а в самой музыке – она нарастала крещендо, она текла широким и вольным потоком, она язвила и жгла, впиваясь в душу, как тысяча терний.

- Что это? – выдохнул я, разрушая очарование.

Оба вздрогнули и уставились на меня. Амрот отключил звук.

- Это, друг мой Эскулап, - ответил Бальдр, воздевая палец, - омерзительнейшее святотатство, и в то же время гениальнейшая задумка.

- Что?!

- Он не отсюда, - коротко бросил ассасин. – Он не понимает.

Бальдр вскочил, сграбастал меня за плечи, силой усадил рядом с собой на лавку и всучил бурдюк, воняющий цецигу-тосом.

- Пей, - приказным тоном потребовал он. – А я объясню.

Пойло йер-су мне не нравилось, но сейчас было уже все равно. Я слишком устал. Напиток оказался омерзительно кислым, запах брожения ударил в нос, а в голове сразу зашумело.

- Чем питаются боги, Эскулап?

- Откуда мне знать? – буркнул я, откашливаясь после глотка кислятины. – Амброзией и нектаром?

Двое переглянулись, и сын Высокого громко фыркнул.

- Смешно. Очень смешно. У тебя есть чувство юмора, лекарь.

- Боги питаются верой, - вмешался ассасин. – Демоны страданием. Если хочешь придать сил демону, вот как Халфасу, принеси ему кровавую жертву. Если хочешь накормить бога, помолись ему, но искренне.

- И причем тут ваш гимн? – спросил я, вновь прикладываясь к бурдюку.

- Кто-то написал хорал Андрасу, - криво ухмыльнулся Амрот. – Как демону, ему это было бы до лампочки, хоть лоб разбей. Но он наполовину смертный. А смертного можно возвысить до божественности молитвами. Искренней, чистой и бескорыстной верой.

Я помотал головой. В ушах уже изрядно гудело, и все сильней плыло перед глазами.

- Так, стоп. Любого смертного? То есть, если люди вздумают молиться мне, то в вашем сумасшедшем мире я тоже стану божеством?

Бальдр окинул меня оценивающим взглядом.

- Ты, конечно, жидковат. Но да. Пару сотен лет молитв, и сойдешь за какого-нибудь чахлого божка горы. Бельфегор, кстати, так и начинал, а Белопенная вообще была ракушкой, это любой дурак на Олимпе скажет. Только при ней не говори, прибьет.

Я понятия не имел, о ком он, так что вряд ли мог бы ей это сообщить, тем более если пришлось бы карабкаться на марсианский Олимп.

- Но зачем молиться Андрею… Андрасу? Он ведь и так могущественный демон… по вашему мнению.

- А по твоему мнению, он кто? – спросил альв, как-то слишком пристально глядя на меня, однако Бальдр опять его перебил.

- Подожди, Эскулап говорит дело. Демоны сильнее богов. Значит, тот, кто запустил в Небесную Сеть этот хорал, хочет его ослабить?

Ассасин покачал головой.

- Не обязательно. Вообще-то нет. Боги сильнее демонов, правда еще и намного тупее, если судить по тебе.

- Что-о?

Я уже приготовился их разнимать, но Амрот примирительно вскинул руки.

- Послушай. Пусть лекарь нам скажет, он должен знать точно. Сколько крови в одном человеке?

- Одна целая три десятых галлона, - тупо сказал я. – А причем тут это?

- Притом, что, даже осушив смертного до капли, демон не получит больше твоих целой с тремя десятыми галлона, что бы это ни значило. И даже если мерить не кровью, а болью и страданием – все равно мера страдания человека ограничена. Но вот вера… в одном трехлетнем ребенке веры может быть столько, что хватит осушить все моря Марса и Земли. Этой веры хватит, чтобы вознести обычную черепаху на вершину Олимпа…

- На Марсе есть моря? – перебил его я.

- Он нажрался, - констатировал Бальдр, заботливо махая рукой у меня перед лицом.

- Я не нажрался.

- Одинсон, ты реально тупой. Он не отсюда, а из Миров Смерти. Может, у них там на Марсе одни пустыни.

- Может, твой отец согрешил с тюленихой…

- Может, вы заткнетесь?

Но это сказал уже не я.

Андрей стоял в зарослях местного тутовника, окружавших беседку. Он все еще был мертвенно бледен и чуть пошатывался, но все же самостоятельно держался на ногах. На плечи его была накинута простыня, отчего мне в голову пришли неуместные сравнения со статуями римских богов в туниках и тогах.

Бальдр, завидев его, вскочил, бухнулся на колени и принялся бить шутовские поклоны, вопя во всю глотку:

- Ave verus princeps Andras, lucis splendore clarus!

Его крики были такими громкими, что пробудили всех птах в окрестных кустах, и те разлетелись, жалобно свирища. Амрот не сдвинулся с места. А я встал, покачнувшись, и шагнул к нему. Вероятно, я действительно нажрался, потому что помахал рукой перед его лицом, как давеча Бальдр перед моим, щелкнул пальцами и спросил:

- Андрей, это ты? Или Андрас? Надеюсь, какая-то третья тварь в тебя заселиться не успела? Ку-ку, эй, кто там?

Я мог бы и дальше продолжать в том же духе, уж больно меня все достало, но столкнулся со взглядом его глаз. Непроглядно-черных, лишь светлые точки яростно пылали, и двумя пульсарами горели зрачки. Шутить мне тут же расхотелось. Одинсон, ничего не замечая, продолжал юродствовать:

- Как я рад, как я рад, мой истинный князь! Что ты прикажешь нам, своим верным слугам – построить город или разрушить миры?

Я уже начал опасаться за его здоровье, но Андрей лишь тихо и отчетливо произнес:

- Собирайтесь. Мы идем на Терру.

Утром на реке у мостков покачивался корабль. Местная река была шире и глубже, чем в нашем мире. Я, кстати, так и не удосужился узнать ее называния, так что мысленно прозвал Тойбодым, Рекой Слез. Так вот, рыбачьих лодок и челноков тут хватало, имелся паром, перевозящий горожан на тот берег, а от гор вниз по течению тянулись связки плотов – строительство в городе шло полным ходом, и нужна была древесина. Но корабль? Да еще такой?

С похмелья у меня дико гудела голова, ломило виски и затылок, поэтому, увидев судно, я тупо застыл. В детстве я был большим поклонником сочинений профессора, так вот, корабль как будто сошел со страниц его книг. Серебристый, легкий, изящный, с тонкой паутиной мачт и снастей и снежно-белыми парусами, он, казалось, явился сюда прямиком из Серых Гаваней. Правда, стоящий на его носу человек меньше всего напоминал пресветлого эльфа. Это был среднего роста коренастый моряк, в кожаной куртке и штанах, с лицом, выдубленным ветром и солеными брызгами. Глаза его отнюдь не горели пламенем Анора или звездным светом, а, скорее, презрительно щурились, а взгляд их был устремлен на шагавших по мосткам Бальдра и Амрота. Бальдр, как самый сильный, тащил рюкзаки и сумки с нашим добром. Амрот волок оружие и многочисленные подарки, которые вручили нам местные – конские седла, богатые упряжи, свертки ткани, сабли в красивых ножнах и прочий хлам. Я бы оставил все это здесь, но Бальдр утверждал, что это нанесет йер-су жестокую обиду. Андрей с трудом тащил самого себя и два своих меча, и все же выглядел он куда бодрее, чем даже вчера вечером. А Клауса мы оставили на Опале. Каким-то образом под утро в нашем расположении нарисовался сам настоятель Равнинного Храма, бывший сотрудник «Аненербе» Отто фон Заубервальд. О чем-то там они переговорили с Андреем, и тот передал Заубервальду своего питомца. Питомец сопротивлялся, гнусно орал и в конце концов пришлось его скрутить, как курицу, и погрузить в телегу. Было у меня ощущение, что рано или поздно эта птичка вырвется, но пока Заубервальд, Клаус и телега со смирным осликом, на которой и явился в Тавнан-Гууд настоятель, скрылись из виду, пыля по дороге к горам.

Я понятия не имел, куда мы направляемся. Амрот вчера соизволил пояснить, что Терра – одна из первых планет, заселенных людьми еще задолго до наступления зимы Фимбул, но при этом она находилась не на знакомой мне Периферии. Как я уже говорил, космические путешествия тут были очень странным занятием, и корабль вполне мог угодить за сотни световых лет от Земли, туда, куда занесут его шторма верхнего моря. Вот и Терру открыли случайно – к ней просто вынесло один из паромов, перевозивших переселенцев на Марс. Из известных мне звезд ближайшей к ней был Ригель, бета Ориона, а вращалась она вокруг желто-оранжевого карлика в созвездии Эридана по имени Гелиос-V, напоминавшего земное Солнце. На космическом пароме было больше десяти тысяч человек, условия оказались благоприятными, состав атмосферы, климат и почва – подходящим, а из отдаленно разумных обитателей на планете нашлись лишь катанги, что-то вроде земных человекообразных обезьян. Правда, половина поселенцев сгинула в тот же год в период цветения на Пушистых Островах, там произрастал какой-то кустарник с очень аллергенными семенами[5]. Остальные основали колонию. Интересный нюанс заключался в том, что все отбывшие в тот год на Марс были горячими поклонниками Бельфегора, и теперь на Терре располагались самые крупные бельфегорейские храмы, не считая земных. Как я понял, этот храмовый комплекс и был целью Варгаса. Осталось в нем что-то от человека, или демон полностью победил, я пока не знал, но, кажется, он на время забыл о златокрылом атланте и полностью сосредоточился на желании отплатить своему родителю.

Итак, капитан серебристого корабля стоял на носу и без всякой приязни смотрел на нашу сладкую парочку.

- Привет, неудачники, - заявил он. – Бесполезный балласт, вы даже гальюн отдраить не способны, а туда же – отправились охотиться на князя Бездны. Надеюсь, получили свое сполна.

- Захлопни свое горнило моря, Азрубел, и сверни паруса хулений, - не остался в долгу Бальдр. – Иначе твое корыто прибоя отправится на прокорм скакунам свирепого шторма и медведям ненастной стихии.

- Ты даже вису не умеешь сложить, недоумок из Асгарда, - ответствовал Азрубел, и все же допустил на корабль альва и сына Одина.

Перед Андрасом он даже коротко склонил голову – похоже, демон тут и правда пользовался кое-какой репутацией – а вот когда по сходням попробовал подняться я, капитан выкинул вперед руку, преграждая мне путь.

- Он со мной, - обернувшись, коротко бросил Варгас.

- Ты так думаешь, - процедил мореход, не опуская руки. – Но скоро разочаруешься.

- Пропусти его, Адский Кормчий, - вздохнул Андрей (или Андрас?).

Видно было, что спорить ему неохота.

Не оборачиваясь, моряк опустил руку, пропуская меня, а ему бросил:

- Ты в курсе, что на тебя охотилась не только эта пара недоносков, но и олимпийцы? Я видел Афину, но главный твой враг не она.

- А ты, как я погляжу, так и не утратил привычки говорить загадками, - усмехнулся Варгас, устраиваясь на носу судна.

Впоследствии я узнал, что у «Вингелота» – так назывался корабль – есть трюм с гамаками, где позже расположились мы с Бальдром и Амротом, и даже капитанская каюта, но Варгас, кажется, не собирался покидать палубу.

- Представляю, как это выглядело в былые времена, - с внезапным оживлением произнес он, - «О народ Скального Города, я принес вам отрадную весть с запада, но, может, и с востока, от Аратар, но, может, и от Темной Четверки, что вы будете спасены, ах, нет, сожжены»…

Он тихо засмеялся. Одинсон тоже угодливо захихикал. Амрот нахмурился, а мореход только глухо сказал:

- Андрас, ты бы говорил, да не заговаривался.

И пошел ставить паруса.

Мы вышли, когда над рекой занялся рассвет, вышли прямо навстречу огромному кровавому солнцу. Нас провожали крики горожан, рыбачьи лодки чирками рассыпались перед носом нашего корабля, голосили утки в камышовых зарослях… Я не знал, ни куда мы движемся, ни чем все это закончится, но радовался уже тому, что мы наконец-то покидаем проклятый Опал».

Глава 3. Сокровище Дита

Мардук какое-то время думал, что ему не откроют. Тогда бы он, наверное, так и умер у этой полуподвальной двери дома в квартале Триумфальных Шествий, потому что больше идти ему было некуда. Прячась всю ночь и весь день в грязных проулках, на задах портовых складов и свалках, он вконец оголодал, измучился и отчаялся. Однако дверь наконец-то открылась, бросая на порог и на ноги Мардука прямоугольник желтого света. Из проема пахнуло бараниной, чесноком и зирой – похоже, тут готовили плов. Хозяин происходил из древней Согдианы, и плов там умели готовить знатный.

- Я все ждал, придешь, нет, - сощурившись, сказал открывший дверь человек.

- Я не хотел тебя подставлять.

- Не торчи на пороге, соседи заметят, - буркнул хозяин дома и отступил, пропуская журналиста внутрь.

Внутри пар стоял коромыслом. Жена хозяина, прелестная Наргиза – скажем прямо, прелестной она была лет пятнадцать назад, а сейчас скорее крикливой, с усиками над верхней губой, раздавшейся от беспрерывных родов бабой, однако муж любил ее еще крепче прежнего – кипятила в котле белье для своих многочисленных младенцев и одновременно варила плов в казане. Под ногами ползали, бегали, скакали дети. Другие дети сидели за уроками, третьи дрались, четвертые пытались помочь матери, а пятые им мешали. Мардук уже давно потерял счет черноволосым головам. Детей у Карима Две Стены или Карима Корноухого (хотя так лучше его было не называть, если хотелось сохранить здоровье и жизнь), известнейшего контрабандиста Нью-Вавилона, было много, будто он растил их на запас. Старшие давно уже помогали ему в деле, а младшие все еще пачкали пеленки.

- Как же так получилось? – спросил Карим.

Расспрашивать он начал далеко не сразу. Сначала гостю поднесли умыться, потом усадили за дастархан, вдоволь накормили пловом, который следовало есть с общего блюда руками, напоили чаем, и лишь потом, когда жена угнала детей в соседние комнаты, начался разговор.

- Я видел ориентировки с твоим именем и портретом. Тебя уже успели прозвать Рыбьим Волком, за то, что ты якобы зарезал два десятка дешевых шлюх в квартале Рыбников, - сказал Карим, покачивая головой.

Его широкое, смуглое лицо мало что выражало, но взгляд под набрякшими веками был хмурым.

- Ты же понимаешь, что это не я, - понуро ответил Мардук.

- Понимаю. И спрашиваю – во что ты вляпался? Кому досадил на сей раз?

Пьецух пожал плечами. Не было смысла врать. Если Две Стены ему не поможет, то не поможет уже никто, потому что единственным шансом выжить для него было убраться из города. Желательно, как можно дальше, и навсегда.

- Новому обвинителю Синедриона.

Карим приоткрыл рот – самое сильное выражение эмоций, которое журналист когда-либо видел на его лице.

- Как? Как, во имя Митры, ты ухитрился это сделать?

Пьецух снова пожал плечами.

- Расследовал то громкое дело с подложными жертвоприношениями Астароту/Астарте. Кое-что накопал. Ему не понравилось. Все.

Разумеется, он не собирался рассказывать о крылатой фигуре в медной броне, с горящим взглядом убийцы, и о том, что все нергалиты в округе теперь желают вырвать из его груди сердце и скормить своему свирепому богу.

- Плохо, - сказал Карим и задумчиво пожевал губами.

- Брат, мне надо убраться из города, - со всей возможной убедительностью проговорил Мардук.

- Конечно, тебе надо убраться из города, а не сидеть у меня в норе и подвергать мою жену и детей опасности. Помолчи, Мардук, я думаю.

Думал он, думал и кликнул:

- Захир!

Один из старших сыновей мигом нарисовался в комнате – ослушаться отца в этой семье считалось преступлением куда большим, чем ограбление золотого резерва центрального банка Синедриона.

- Когда отправляется тот караван? Археологи, в Дит?

Захир поклонился, сложив руки на груди, и живо ответил:

- Через десять дней, отажон. Я их поведу.

- Возьмешь вот его, - Карим указал подбородком на незваного гостя. – Поваром. Ты же готовить умеешь?

Мардук промычал что-то неопределенное. Ну, овощную похлебку по рецепту из храма Нергала он бы, пожалуй, воспроизвел.

- Вот и отлично. Иди, - приказал отец.

Захир исчез так же стремительно, как появился.

- Пока отсидишься у меня. Захир умный мальчик, но смотри – если что-то случится с ним из-за тебя, я найду тебя, Мардук Пьецух, и не посмотрю, что ты меня тогда выручил.

Мардук познакомился с Каримом лет десять назад, когда у того было намного меньше детей и больше свободы. Тогда еще Две Стены сам водил караваны в Мертвые Земли, в основном – в поисках древних артефактов, хотя иногда таким путем из города уходили те, кто не мог выбраться по реке, по воздуху или через орбитальную платформу. Говорят, караваны находили и нефть, и золотой песок, только наладить их добычу, не построив вокруг богатой породы храмов, было все равно нереально. Поэтому Карим торговал мелкими магическими предметами, свободой и информацией.

Информация – то, что всегда нужно было Мардуку, а Кариму нужны были деньги, которые в семье Пьецуха обычно водились, так что они отлично сошлись. Карим не пил, но не прочь был вкусно поесть и даже посетить термы с парой-тройкой знойных красоток, хотя часто получал за это трепку от своей усатой жены. В общем, журналист и контрабандист испытывали друг к другу взаимную приязнь, а потом Две Стены задолжал одному патрицию крупную сумму. Весь караван, ушедший с племянником Карима, Маджидом, сгинул в южных горах, не принеся обещанного, но патриций оказался на редкость несговорчивым и решительно собрался подвесить Карима за ноги в своем подвале и выпустить ему кишки через горло во славу Бельфегора. Пьецуху пришлось задействовать кое-какие рычаги, чтобы усмирить человекоубийственную жажду патриция, включая заступничество старых знакомых отца и деда. В итоге Кариму всего лишь отрезали ухо и заставили съесть – неприятно, но не смертельно. Долг он со временем выплатил. И считал себя должным Мардуку.

Потом они пили крупнолистовой согдианский чай из широких пиал, и Карим показывал Пьецуху свои новые приобретения – несколько измирских сабель и клинок-крис из Новой Джакарты. Две Стены собирал старинное оружие, любовно чистил, полировал и развешивал по настенным коврам в многочисленных коридорах и комнатах своего жилища. Детям запрещалось трогать клинки, и Мардук всегда гадал, как же семейству Карима удается соблюдать это правило.

- А зачем археологам понадобилось в Дит? – спросил он, вдоволь поахав над саблями и вновь усаживаясь на пол у дастархана.

Сдув чаинки, сделал большой глоток и подумал, что жизнь его не настолько потеряна, как казалось еще недавно – но вот Дит? Мертвые Земли? Конечно, оттуда открывалась дорога в Новый Рим, но пойди еще до него доберись по суше, через отравленную пустыню…

- Археологи просто прикрытие, - неохотно ответил Карим. - Какая-то большая шишка выкинула вчера в Темную Сеть заказ на Шип Назарета. Очень щедрый, и очень глупый. Как будто его не искали все эти пятьсот лет. Даже я…

Увидев, что собеседник недоуменно моргает, Карим отставил пиалу с чаем и широко ухмыльнулся. Его невинная – или не такая уж невинная – слабость. Две Стены обожал уличить приятеля в незнании чего-то, что, по его мнению, знает последняя вошь на шубе любого ересиарха.

- Шип Назарета, кинжал-Богоубийца? Да ты что, не слышал?

Пьецух развел руками. Как-то ему в последнее время было не до этого, хотя, учитывая недавнюю стычку с треклятым Аресом, порази его собственный папаша-Громовержец молнией прямо в темечко, неплохо было бы заполучить такой клинок.

- Ну ты даешь, брат. Да вся заваруха с Дитом началась из-за него, а не из-за каких-то там сраных жертв и оргий, - заявил Карим, усаживаясь поудобней.

Почти так же, как уличить собеседника в глупости, он любил рассказы о старинных временах.

- Пятьсот лет назад Дитом правил демон, имени которого никто не помнит, но все звали его Пеликаном. Миньон Мушиного Короля, огромная мерзкая тварь, во время мистерий раздиравшая себе клювом грудь и поившая своей кровью черных адептов. Большинство адептов от этого через сутки испускало дух, потому что демоническая кровь, брат, не шибко хорошо усваивается. А Пеликан жил да радовался, и хранил в своем подклювном мешке великий артефакт, принадлежавший вроде бы самому Вельзевулу. Это был нож по имени Шип Назарета. Говорят, этим ножом зарезали какого-то древнего бога, причем не кто-то, а один из его учеников, которому он особенно доверял. С тех пор клинок приобрел такое свойство, что им можно убить, низвергнув в самые глубины царства Эреш, хоть возвышенного, хоть бога, хоть демона.

- Любого бога? – уточнил Мардук, мотавший все сказанное на ус, хоть усы у него пока так и не отросли.

- Да хоть какого бога, хоть самого Громовержца. Хоть князей Бездны. Одна загвоздка – убить может только тот, кому этот бог или демон готов доверить свою жизнь. Поэтому, зная наших богов и демонов, скажу, что игрушка эта совершенно бесполезная.

«Да, - мысленно согласился Мардук, - Арес мне свою жизнь точно не доверит».

Да и, если вдуматься, кто из Высших может быть настолько доверчив? В выводке олимпийцев и среди нескольких примкнувших к ним с начала зимы Фимбул выживших богов никто не доверил бы друг другу и волоска со срамного места. Что уж говорить о демонах? Оружие было не только бесполезно, но даже губительно для того, кто решился бы пустить его в ход. Вот взять хотя бы его, Мардука – ну ткнул бы он в брюхо фальшивого обвинителя этим ножиком, и что? Только больше бы его разозлил, и, может, тогда Аресу надоело бы наконец играть с ним, как кошка с мышью, и олимпиец просто и незамысловато размозжил бы ему голову кулаком или спалил заживо.

- Так ты говоришь, Дит сожгли из-за этого ножа? – спросил он, чтобы отвлечься от мрачных мыслей.

- А то как же. Пока войско Нью-Вавилона резалось с тамошними военными, ассасины из Башни Сокола атаковали храм, где обитал Пеликан.

- И что?

- И ничего, - ответил хозяин дома. – Демона они убили, но кинжал им не дался. Ничего не нашли и сами все полегли. С тех пор клинок искали не раз, да все без толку, только вот у этой шишки появилась одна наводка…

Заметив, как у журналиста загорелись глаза, Карим коварно ухмыльнулся, зевнул и с нарочитой ленцой сказал:

- Ладно, Мардук, утро вечера мудренее, что-то устал я тут с тобой, а у меня завтра много дел. Жена постелила тебе в задней комнате, иди поспи. Надо тебе набраться сил, а то дорога будет трудной.

- Но подожди, - возмутился Мардук.

История его заинтересовала, а если что-то пробуждало в журналисте интерес, погасить его сном, миской плова или пиалой чая не стоило и пытаться.

- Тебе разве не любопытно, кому и для чего этот Шип Назарета понадобился сейчас, через пятьсот лет?

«И спустя несколько дней после возвращения в наш скорбный мир маркграфа Андраса, да славится имя его ныне и присно и вовеки веков, и да прикончит он как-нибудь зловредного Ареса, молю тебя о том, о пресветлый истинный князь, властитель неба и земли…»

Обнаружив, что он читает молитву Андрасу, Пьецух изумленно моргнул. Вот что делает волшебная сила хоралов Энкиду, а ведь он сам запустил эту жирную утку в городской пруд и не должен бы крякать теперь вместе с остальными. Тем не менее…

- Мне платят деньги. Я делаю свою работу. Остальное – не ко мне, - кратко ответил Две Стены и вновь позвал сына, чтобы тот проводил гостя в отведенную для него комнату.

Мардук не мог уснуть почти до рассвета и долго ворочался в духоте, запахе пыли и плесени от старых ковров, мыслях о демоне-Пеликане и его проклятом клинке. А когда заснул под утро, ему приснился сон. Поначалу сон казался приятным – он вновь был в своем старом семейном доме, и мать звала к столу. Во-первых, поесть Мардук всегда любил, а, во-вторых, он так давно не видел мать, не слышал ее властного, но нежного голоса, что чуть не расплакался от счастья. Когда он – точнее, не он, а маленький мальчик, каким он был лет сорок назад – вбежал в столовую Большого Дома, тут почему-то было сумрачно. Стол был не накрыт, а окно как будто загораживала черная занавеска с блестящей бахромой. Маленький Мардук не помнил этой занавески и нахмурился, однако мать все звала, побуждала его подойти к окну. Он медленно приблизился. Занавеска оказалась перьями. Гигантскими черными перьями, и, высунувшись в окно, Мардук увидел невероятного пеликана с алыми, горящим демоническим огнем глазами. Пеликан клювом располосовал свою грудь и теперь приглашал Мардука отведать свежей крови. Мальчик оглянулся, но мать, стоявшая в оконном проеме, радостно улыбалась и махала ему, как бы говоря: «Пей, сынок, пей». Мардук приник к пеликаньей груди, и кровь цвета смолы полилась ему прямо в горло.

Глава 4. Битва за Терру

«Я не буду подробно описывать наш поход на Терру, хотя бы потому, что происходящее мне абсолютно не нравилось, и чем дальше, тем сильнее.

Верхнее море оказалось больше похоже на море, чем на космос, за исключением того, что звезды окружали нас со всех сторон, за кормой проплывали туманности, а горизонт то и дело рассекали метеоритные потоки и яркие росчерки комет. Однако в борт корабля бились вполне реальные волны, то наливавшиеся штормовой чернотой, то рассыпавшиеся миллиардами зеленых огней, словно в воде плавали мельчайшие фосфоресцирующие организмы. А, может, так и было – по крайней мере, на мой вопрос Бальдр ответил, что это малые нерожденные духи. Судно качало, в паруса дул невидимый крепкий ветер – хотя порой, когда я щурился, мне снова казалось, то я различаю множество крошечных частиц. Мореход в ответ на мой вопрос пожал плечами и сказал, что это частицы солнечного ветра, и что я демон, и что у меня, как у всякого демона, есть второе зрение, а потому я могу засунуть свои вопросы себе в задницу. Это меня разозлило, так что однажды, когда он что-то там колдовал с парусами, я подошел к нему со спины по качающейся палубе и окликнул: «Эарендил!» Он не обернулся, но я почувствовал, как напряглись под кожаной курткой и просоленной рубахой его лопатки. Тут в «Вингелот» ударила особенно сильная волна, и я полетел вверх тормашками, чуть не кувыркнувшись через фальшборт в воду. В последнюю секунду меня ухватил за шиворот и выволок на палубу Бальдр.

- Ну, док, ты совсем ненормальный, - прокомментировал это он, стоя надо мной на широко расставленных ногах и ухмыляясь. – Ты бы еще спросил его, где находится Заокраинный Запад, и что это – отдельный материк, планета, или он существует лишь в метафорическом смысле.

В общем, космическая часть путешествия могла бы быть даже приятной, если бы не Андрей. Он все время проводил на носу, словно решил заменить носовую фигуру судна (которой, кстати, у «Вингелота» не было), упрямо глядя только вперед. В глазах его горели все те же сумасшедшие белые огни, и я, если честно, утратил всякую надежду, что в нем еще хоть что-то осталось от человека.

Это было заметно и по его действиям на тех мирах, куда мы высаживались. По пути на Терру нам попадались планеты, где-то семь или восемь. Из них знакомо звучало название лишь одной – Юра, эпсилон Эридана b. На планетах его интересовали только храмы – Астарота/Астарты, Вельзевула, Бельфегора и их миньонов, но в основном Бельфегора. В общих чертах, повторялась история Эргала. Мы заходили в храм. Поначалу нам сопротивлялись, но всех сопротивлявшихся Андрас (пожалуй, буду звать его теперь только так, нет там уже никакого Андрея) просто сжигал. Как? А вот так – от его тела, от рук и плеч исходило фиолетово-розовое демоническое пламя, плавящее камни и поджигавшее сам воздух. Иногда, если в храме оказывался демон-Барон, Андрас использовал «инферно», и тогда я опять служил бакеном, тем, что останавливало распространение смертоносного купола. Теперь было легче – мне уже не приходилось биться, упираясь в стену из кружащихся воронов, так близко он меня больше ни разу не подпускал. Коснувшись моего «инферно», его попросту гасло.

За нами оставались храмы опустевшие или храмы, поднявшие над крышей бело-черную орифламму Вороньего Принца, оставались люди – мертвые или поклоняющиеся новому божеству, князю Андрасу. С какого-то момента орифламму с коронованным Вороном поднимали задолго до того, как наше судно приближалось к планете.

Я уже решил, что на Терре все пойдет по тому же сценарию. Жертвы были, но, казалось, терпимые, даже меньше, чем те пятьдесят тысяч горняков. Мне хотелось верить, что Андрас не желает проливать кровь, и я не понимал несколько зловещего веселья, охватывающего Бальдра по мере приближения к нашей главной цели. Вместо погибшей тальхарпы он выбрал себе из кучи подарков, которую мы тащили с Опала, что-то вроде домры с округлым корпусом и длинным грифом, и время от времени начинал драть ее струны и немелодично распевать сомнительного содержания вирши, типа: «Виса ворона круженья, пляска бурных отражений, скоро, скоро грянет битва, человечий урожай». Мне это не нравилось – я все еще не мог забыть сожженный Эргал, и как-то раз спросил у него, чего нам ждать. Сын Одина ухмыльнулся, перебирая струны своего инструмента.

- Разве ты меня не слушал, Эскулап?

- А поконкретней, чем «тыквы битвы громоздятся, в дуплах вороны гнездятся» можно? – зло отозвался я.

Бальдр отложил инструмент и уставился на меня. Мы как раз проплывали через облако мерцающего космического газа, и пробегавшие по лицу молодого бога полосы света чем-то напоминали полотнища Авроры в его родных северных широтах.

- А ты становишься похож на него, - вместо ответа заявил он.

- На кого? – спросил я, хотя можно было и не спрашивать.

- На Андраса, конечно. Таково свойство всех миньонов. Мне даже жаль. Ты был хорошим человеком, Эскулап, как мне кажется. Скоро не будешь.

- Ответь на вопрос.

- А то что, заколешь меня шприцом? Впрочем, отвечу. Как, по-твоему, почему Андраса считают лучшим, или одним из двоих лучших воинов земли и небес?

- А кто второй? – буркнул я.

Бальдр окинул меня неверящим взглядом.

- Нет, ты все же не совсем еще похож на Андраса, лекарь. Он, конечно, упрям как осел, но вроде бы неглуп. Разумеется, Арес Эниалий.

- А он существует?

Бальдр переглянулся с Амротом, сидевшим рядом на канатной бухте и вывязывающим для собственного развлечения какие-то узлы из веревки, и оба расхохотались. Учитывая, что смеющимся Амрота я до этого не видел ни разу, наверное, я действительно ляпнул нечто очень комичное.

Сын Одина, отсмеявшись, вытер выступившие на глазах слезы и ответил мне так:

- Думаю, Эскулап, в его существовании ты очень скоро убедишься, потому что они с Вороньим Принцем ненавидят друг друга. И я, конечно, сейчас на стороне Андраса, но нельзя не признать, что наступление Вороньего Принца в начале зимы Фимбул остановил именно Эниалий, иначе ничего живого на Земле давно бы уже не осталось.

- То есть Арес благородный герой, в вашей версии мироздания?

Тут мои спутники снова переглянулись и зашлись в таком приступе хохота, что дальнейший разговор оказался невозможен.

Впрочем, очень скоро я о нем вспомнил.

Терра была не похожа на другие миры, с небольшими человеческими поселениями, одним-двумя храмами в каждом городке и охранявшими их малочисленными гарнизонами. Терра была огромна. Раза в два, как мне показалось, больше Земли в диаметре. Города-мегаполисы, каждый не меньше моего Лондона или Парижа, были рассыпаны по ее материкам, и все же крупней их всех была столица, Теллаирик, расположившийся на юге ее северо-восточного, если считать от экватора, континента. Его защищали авиация, бронетехника, дальнобойная и орбитальная артиллерия, огромный щит из тяжело вооруженных космических платформ. И о нашем приближении тут было известно заранее. Глядя на видимое даже с орбиты лицо города – настолько он был колоссален, таким широким полукругом охватывал свинцово блестящий залив, так массивно громоздились его бастионы и храмы, один над другим, выше, мощнее, сильнее – и сравнивая всю эту громадину с нашим корабликом размером с прогулочную яхту зажиточного лондонца, я несколько обомлел. Да что там, я не понимал, куда мы суемся.

- Мы что, собираемся приземляться? – проорал я.

Проорал, потому что над космическим морем стоял грохот, а по верхним слоям атмосферы уже гуляло пламя – это, заметив нас, начали орбитальный обстрел батареи города.

Бальдр, застывший у фальшборта, обернул ко мне сиявшее от возбуждения лицо. Огонь, паливший небеса, окрасил его волосы в рыжеватый цвет, а глаза пылали почти таким же закатным огнем, какой я видел в глазах Варгаса после убийства Стража.

Наш кораблик плясал, уворачиваясь от выстрелов и лучей лазеров, или что там нащупывало его маленький серебристый корпус, выцеливало, находило и не могло догнать. Мы метались как рыбка где-то на границе мезо- и стратосферы, иногда выныривая в верхние слои, иногда вновь погружаясь. Как рыбка, убегающая по аквариуму от сачка, только понятно, что рано или поздно сачок ее все равно настигнет. То справа, то слева вспухали облака залпов, нас свирепо качало, борт и паруса секли осколки, и от грохота казалось, что я вот-вот оглохну – хотя какой грохот в таком разреженном воздухе?

- Помнишь, что я тебе говорил? – проорал Бальдр практически мне на ухо, потому что иначе в этих вспышках и гуле ни черта было не разобрать. – Про лучшего воина земли и небес? Смотри внимательно, Эскулап, больше ты такого никогда и нигде не увидишь.

Андрас стоял на самом носу судна, держась за такелаж, чтобы не вывалиться при очередном взрыве за бортом или резком маневре корабля. Мореход орал ему с кормы, где в одиночку держал руль, и почему-то его крики слышны были даже через канонаду:

- Достаточно близко?

- Еще немного, - крикнул в ответ Андрас. – Еще… Давай!

Мы были уже над самым побережьем, и я видел белую оторочку волн, лижущую песок пляжа и железные пирсы – откуда по нам, кстати, тоже стреляли из зениток, как и с военных кораблей в порту города. Мы сделали какой-то резкий маневр, развернувшись бортом, и тут Андрас… он просто прыгнул. Одним скачком он очутился в воздухе, и долю секунды я думал, что это случайность, и что на этом все и закончится – либо его прошьет нить трассирующих залпов, либо он просто грохнется на землю или в море и разобьется.

Корабль после этого стремительно взмыл вверх, но я почему-то продолжал все видеть.

Андрас не разбился.

Мгновение спустя под ним нарисовался конь – черный, как обрывок мрака, с длинной, стелющейся по ветру гривой. А за плечами демона взвился такой же черный, в полнеба, плащ.

- Смотри, - проорал Бальдр, - он лучший не потому, что силен в фехтовании или стрельбе из лука, да и вообще хоть в каком-то из боевых искусств. А потому, что ничто не может противостоять его натиску.

Нет. Не плащ. Темная ткань рассыпалась на крупинки, на отдельные точки, и это были вороны. Огромная стая воронов. Похоже, Андрас наконец-то собрал свои тридцать легионов.

Что-то швырнуло меня прямо к борту, я вытянул руки, чтобы не удариться о рейлинг.

Бальдр позади меня непристойно выругался.

Я ощутил, как меня подхватывает невидимая, но непреодолимая сила, я знал, что мне надо туда, за борт, быть рядом, быть с ним…

Сын Одина ухватил меня за шиворот, оттаскивая назад.

- У него достаточно солдат, - прокричал он мне в ухо. – Тебя там не нужно.

Я задергался, сопротивляясь. Грудь обожгла резкая боль, и прежде, чем я успел сообразить, что происходит, из моей грудной клетки вырвался крупный ворон. Закричав, он ринулся вниз, к остальным. А я остался стоять, тупо пялясь на то место, откуда он вылетел, и пытаясь понять, почему там нет огромной дыры.

Теперь мое зрение раздвоилось.

Я видел глазами человека, как Вороний Принц выхватывает огромный золотой меч, и как острие ловит резкий блик закатного солнца. Привстав в стременах, он что-то кричит и указывает вперед, на обреченный город, и солнечные лучи, отразившиеся от стали, летят впереди него. Как во главе своего воинства он обрушивается вниз, прямо под выстрелы. Как снаряды пролетают мимо, а на город несется волна неистового, всепожирающего демонического огня. Как воронья стая закрывает все небо, от горизонта до горизонта, гася солнечный свет, так что над всем побережьем простирается ночь, разрываемая лишь беспорядочными вспышками выстрелов. Как одна за другой умолкают береговые батареи, как поднятая по тревоге авиация – быстрые серые тени истребителей – пытается разрезать стаю, но режет лишь пустой воздух, вороны мгновенно разлетаются, смыкаются, перестраиваются. Как тяжелые бомбоносцы-дредноуты один за другим рушатся в океан и на береговые укрепления, как там загораются пожары, как пламя охватывает городские кварталы: склады, портовые сооружения, огонь течет вверх по улицам, и с небес тоже падает огонь, как пылают казармы, правительственные офисы и храмы.

В то же время острым взглядом ворона, улавливающим куда больше деталей, я видел то бронзово блестящий бок дредноута в клепке и сварке, то огненный выхлоп истребителя, то цепочку трассирующих пуль, то крупно – прямоугольники городской брусчатки, разбитые окна, блеск стекла на тротуаре, расширенные от ужаса глаза женщины, прикрывающей рукой голову ребенка… Неистовая жажда заставляла меня бросаться на этот дредноут, на этот истребитель, падать почти в самые морские волны, чтобы вместе с братьями-воронами облепить палубу стреляющего по нам линкора, выклевать глаза, вырвать из груди сердце, всюду зажечь губительные огни… Смерти. Очень много смертей. Я видел в тот день слишком много смертей.

Какое-то время я не мог сопротивляться и атаковал все живое и замышляющее против нас вместе с вороньей стаей, но затем сумел оторваться и помчался в город, петляя над самым лабиринтом крыш. Мне хотелось увидеть… хотелось понять.

На центральной площади горел храм. Огромный, величественный каменный зиккурат с двумя семисвечниками на вершине, но пылали сейчас не только эти семисвечники – огонь тек вниз по пяти храмовым уровням, плавя гранит и базальт, уничтожая все, к чему прикасался. Неестественное фиолетовое пламя. Внизу суетились пожарные, и это мимолетно удивило меня – они подгоняли бригады и машины не к жилым домам, даже не к бастионам крепости, с которых по нам все еще вели стрельбу, они пытались защитить храм своей веры. Бесполезно. Вода не гасила этот огонь. Струи пламени пожирали и пожарных, и их технику. По площади бегали черные фигурки – это жрецы и простые горожане цепочками передавали воду из пожарных гидрантов на других улицах, из колодцев, и я-ворон только потешался, кувыркаясь в жарких восходящих потоках и каркая, а я-человек не мог понять, почему они защищают оплот веры, основанной на убийствах и человеческих жертвах.

Все напрасно.

Черный конь со своим седоком обрушился с неба, подковы высекли искры о брусчатку. Всадник спрыгнул одним движением. Он все еще был в плаще, но ветер откинул капюшон, и тут я узнал их, и коня, и всадника. Я уже видел их, видел в мыслезаписи сержанта Викии, это был тот самый, выехавший из железного замка на берегах мертвого моря Бай Тенгиз. Это был Вороний Принц, маркграф Бездны Андрас, а замок тот звался Ашшур и принадлежал некогда его названному отцу и матери.

Не обращая внимания на гибнущих в огне пожарных, на суету жрецов и горожан, Андрас шагнул вперед, к ступеням, ведущим на самую вершину зиккурата. Ему наперерез кинулись несколько человек в военной форме и два жреца, но не добежали – волна демонического жара, распространявшаяся от фигуры Князя Бездны, спалила их за долю секунды. Он начал подниматься по лестнице. Он поднимался, как к алтарному камню в храме Халфаса на Опале, но сейчас не ради того, чтобы подставить грудь жертвенному ножу – такого он больше не практиковал. Отнюдь нет. Он сам был ножом, а город на побережье был одновременно и его жертвой, и алтарем.

Андрас быстрым шагом преодолел все пять уровней лестницы. Когда он шагнул на объятую огнем верхнюю площадку, два гигантских золотых семисвечника уже давно оплавились и рухнули, и теперь текли желтой жижей у него под ногами. Он вскинул вверх сжатую в кулак правую руку – и постройка начала меняться. Огромные обтесанные глыбы срывались с места, рушилась, перестраивалась кладка, кубы размером с дом возносились в небо над его головой. Сооружение, раньше приземистое, несмотря на свои гигантические размеры, становилась все выше, формой уже напоминая не зиккурат, а готический собор с его вытянутой в небеса архитектурой – и верхняя площадка, на которой стоял Андрас, поднималась, и разворачивалось у него над головой, размером на всю площадь, черно-белое воронье знамя. И когда, наконец, постройка застыла в невозможном равновесии – половина глыб висела в воздухе, ничем не поддерживаемая, обугленная, оплавленная, черная, как самый черный из его воронов – над измученной площадью и умирающим городом, где последние островки сопротивления захлебнулись и стихли, грянул во всю мощь хорал.

- Согласись, что это просто красиво, - выдохнул Бальдр у меня под ухом.

Я вздрогнул и обернулся.

Оказывается, я все так же стоял на палубе «Вингелота», и сын Одина все так же удерживал меня. Должно быть, весь бой занял не более часа. Оставалось лишь дождаться, когда демон-ворон из моей груди вернется, и мы с ним вновь воссоединимся.

«Красиво, - мысленно согласился я, и тут же сам себя опроверг. – Убийственно. Отвратительно. Столько ненужных смертей».

Бальдр повернул ко мне голову и смерил меня очень задумчивым, даже оценивающим, взглядом».

Глава 5. Магическое число двенадцать

Тягач с масляным двигателем бойко пылил по равнине. Цепочка гор, у подножия которых в излучине реки Евфрат (хотя вовсе не тот, древний Евфрат, как помнил Мардук из поучений дяди) располагался Нью-Вавилон, осталась позади, а вокруг тянулась не пустыня даже – пустыня предполагала сказочные фата-морганы, песчаные барханы, гулей и караваны верблюдов – а просто крайне унылая местность. Небо закрывали желтые и ржавые пылевые облака, земля под гусеницами тягача растрескалась, и не росли здесь даже верблюжьи колючки. Основная опасность – провалиться вместе с тягачом в одну из трещин пошире, рассекавших равнину во всех направлениях. Они отмахали от города уже две дюжины атуров, но конца-края этим безвидным землям не было.

Мардука вывезли в двойном дне прицепленного к тягачу жилого и рабочего фургона. Журналист изрядно трусил, потому что на пропускном пункте дежурили пограничники с собаками, выдрессированными на то, чтобы вынюхивать беглецов. Однако археологи, а особенно прелестная Луция, завхоз экспедиции, напихали в фургон столько мешков со специями, как будто собирались устроить восточный базар прямо посреди развалин Дита. Собаки почихали, поворчали и возмущенно удалились. И Мардук вырвался на свободу.

Молодой Захир, проводник, велел Мардуку держать язык за зубами, а сам наплел остальным, что якобы вывозит политического, претерпевшего за антиправительственные протесты. В итоге все ему тут сочувствовали. Группа состояла сплошь из студентов, у которых поездка в Дит числилась вполне официальной преддипломной практикой, оплаченной, разумеется, из кошельков родителей. На этот случай у Карима имелось и официальное прикрытие, транспортная компания «Митра Торнус». А что там собирался искать Захир, какие костяки пеликанов таились под толщей угля и пепла в сожженном городе – об этом как раз молодой контрабандист даже не заикнулся. Студенты Нью-Вавилонской академии естественных наук были все сплошь вольнодумцы. Парнишка, взорвавший пару недель назад одну из Благословенных Башен, тоже был выходцем из их числа, с химического факультета. Его лично знала Луция.

- Хороший парень, - кратко ответила она на вопрос Мардука. – Умный, но дурак. Вроде тебя, только еще дурнее, потому что не догадался вовремя сбежать.

В прицепе работала вентиляция, фильтровавшая ядовитые частицы и обогащавшая воздух кислородом, так что здесь сидели без респираторов и болтали без умолку. Один из парней, Леонид, то и дело брался за кифару и начинал что-то наигрывать – он должен был вскоре участвовать в музыкальном конкурсе академии. Другие обсуждали политику, экзамены, преподавателей, лучших гладиаторов сезона и выпускную пирушку, но в основном, конечно, политику. Мардук уже давно не бывал в окружении таких молодых и успел позабыть, насколько либеральны их взгляды. Никто не верил ни в демонов, ни в богов. Все искренне полагали, что это такой коварный обман жрецов и иерархов Синедриона, что их ловко морочат, и что одно хорошее восстание поможет решить все проблемы города, а то и целой планеты. Снести Благословенные Башни, возродить Мертвые Земли, и через четверть века тут будут яблони цвести и плодоносить виноград. Появятся новые рабочие места, оживится торговля с Марсом, исчезнут границы и наступит Золотой Век всеобщего просвещения и благоденствия.

Мардуку очень хотелось предложить им протереть глаза и выглянуть в окно фургона, за которым тянулись бесконечные шемы мертвечины, покрытой ржавой ядовитой коркой. Без респиратора тут было не прожить и часа. Какой Золотой Век? Если снести Башни, Нью-Вавилон за неделю засыпет отравленной пылью, а те из горожан, кто не успеют бежать в другие полисы, или у кого не хватит денег на перелет до Марса, просто отправятся на тот свет. Он мог бы также многое рассказать о существовании богов, по крайней мере одного крайне гнусного бога, но зачем развеивать юношеские мечты и фантазии? Подрастут и поумнеют. А не поумнеют, так сдохнут на алтарях Бельфегора и Вельзевула, чтобы напитать своей кровью энергию Башен.

Вмешалась, как ни странно, Луция. Она была постарше их всех – выглядела лет на двадцать семь – тридцать, то ли уже аспирантка, то ли из тех вечных студентов, что по пять-шесть лет сидят на старших курсах. Внешность ее показалась Мардуку весьма примечательной и крайне приятной. Высокая, статная. Крупные правильные черты лица, огромные глаза, серые с золотинкой, пепельные вьющиеся волосы собраны в косы и уложены на голове высокой прической наподобие короны. Сразу видно, что дочь патриция, в отличие от всей этой низкородной мелюзги. В движениях природная грация и соразмерность, в словах ум, в глазах светится мягкий юмор, но видна и решительность, и властность. Ах, будь Мардук помоложе, не столь упитан и плешив, и не навались на него такая уйма забот…

- Если богов нет, - низковатым, чуть хриплым и оттого еще более сексуальным голосом спросила она, помешивая что-то в котелке на плите, - то откуда, по-вашему, взялась жизнь на Марсе?

- Ну ты даешь, Лу, - взорвался вихрастый Леонид. – Твои взгляды на мир что, так и не поменялись с начальных классов гимнасии? Как нам наставники вдалбливали, что без богов Марс был безвоздушной голой пустыней, так ты до сих пор и считаешь?

Луция оторвалась от парящего котелка и взглянула на него. Прицеп был устроен по-богатому – общая кухня-гостиная отделялась перегородкой от спальной зоны с койками, имелись даже душ и сортир. На кухне газовая плита с четырьмя конфорками, полный набор кастрюль и прочей утвари, хлебопечка, чайник, турки для кофе и другие роскошества, кашеварь не хочу. Всяко лучше первобытного вида очага в храмовой кухне Нергала – и это не говоря о запасах консервов, муки, круп, пасты и специй, а также сухофруктов и сладостей, которых хватило бы как минимум на месяц. Был тут даже подключенный к Небесной Сети напрямую вид-кристалл, для развлечения и на случай экстренного запроса о помощи, если что-то пойдет не так. Мардук уже начал подумывать, что профессия контрабандиста не столь уж опасна и несомненно прибыльна, если Карим Две Стены мог позволить себе такие вот замечательные фургоны.

В ответ на выступление Леонида прелестная Лу сощурила свои чудные глазки, отчего взгляд ее стал не по-девичьи хищным.

- А ты попробуй, - каким-то недобрым голосом предложила она. – Попробуй, наш славный кифаред. Эмигрируй на Марс, приобрети там скромный домик посреди персикового сада, окруженный зеленым виноградником. Желательно, на берегу моря, и, разумеется, с прилагающимися к нему алтарями Зевса, Посейдона, Геры и Гестии. А потом возьми кувалду и херакни что есть дури по этим алтарям. Увидишь, что будет.

После этого разговор как-то сам собой увял, а жаль – Мардуку Пьецуху было бы, например, очень любопытно узнать, что случится, если как следует херакнуть кувалдой по алтарям олимпийцев на Марсе. Захир при этом обмене любезностями не присутствовал, потому что сидел с водителем в кабине тягача и сверял по картам маршрут, но что-то, очевидно, узнал и позже, на устроенном после полудня привале, шепнул Мардуку:

- Ты бы с ними не слишком вступал в разговоры. Знаешь же поговорку – один язык и два уха хорошо, и третье принадлежит шпиону Синедриона. А у меня, не считая тебя, тут девять душ, значит, шпионов должно быть не меньше половины. На политических крикунов Синедриону плевать, но насчет дела жрецов молчи.

Заметив, должно быть, скепсис на подвижном лице Мардука, молодой контрабандист нахмурился и добавил:

- Если тебя, хурматли, выпустили из города, то лишь потому, что особо и не ловили. А если бы ловили, ты бы до нашей норы живым не дошел, и отец никогда бы не взялся тебя выручать.

Журналист, блаженно вытянувшийся на койке и поедавший горячую стряпню Луции, не принял это предостережение слишком близко к сердцу – и, вероятно, зря, как и почти все, что он делал в последние дни.

До самого Дита добрались только на закате, хотя никакого заката никто не увидел – в пустыне поднялась буря, и все сидели в фургоне, плотно закупорившись и пялясь на волны песка, бьющие в армированные стекла окон-щелей, слушая рев ветра и ощущая содрогания тяжелого корпуса под его ударами.

Буря стихла так же неожиданно, как и началась, в неверный час Быка. Почти никто не спал. В небе густо высыпали звезды, необычно яркие здесь, над Мертвыми Землями. Их свет не приглушало ли мерцание защитного купола Башен, ни блеск городских огней. Несколько студентов с Леонидом во главе высыпали наружу через шлюз, не забыв, разумеется, облачиться в защитные комбинезоны и респираторы. Кислорода тут было меньше, чем внутри защитного периметра, но достаточно, чтобы развести костер. Оказывается, студиозусы прихватили дрова и растопку специально с этими целями, была у них такая традиция. Когда костерок разгорелся, парни и девчонки принялись прыгать через огонь, не боясь подпалить комбезы. Мардук, так и не решившийся выбраться из фургона, смотрел на них через окно с лютой завистью. Ему бы такую беззаботность! После неприятного сна он решил, что и носа наружу не высунет, в Бездну все эти красочные развалины Дита, кинжалы и Пеликанов, в Бездну загадки и тайны. Карим велел ему выждать пять дней с экспедицией, после чего за ним придет машина и доставит его в Новый Рим, а там уж – как Митра пошлет. Впрочем, контрабандист снабдил его некоторым запасом динариев и адресами двух-трех своих приятелей, к которым можно обратиться в случае нужды. Мардук был ему за это бесконечно благодарен. Конечно, он не хотел расставаться с Нью-Вавилоном, красочным, пахучим, роскошным и убийственным, городом его детства, юности и всей его жизни, но лучше уж так, чем быть разорванным собачьими клыками, валяться с перерезанным горлом в канаве или закончить свои дни в казематах Энлиля.

Лу, словно вообще не уставшая после дневного перехода, опять что-то там кашеварила – наверное, готовила завтрак для веселящихся снаружи буянов.

- Мардук, - обратилась она к нему через плечо, вытаскивая из корзины с припасами кроличью тушку. – Как, говоришь, твое семейное имя?

- Заубервальд, - буркнул журналист.

Он помнил о предупреждении Захира и не слишком-то желал вдаваться в детали своей биографии. Сам проводник вроде бы спал сейчас без задних ног за перегородкой, однако Мардук не был уверен, что сон контрабандиста не прервётся, стоит ему увлечься беседой с прелестной аспиранткой.

- Заубервальд, Заубервальд, - повторила она, задумчиво, но крайне ловко обдирая кролика.

Мардука от этого зрелища слегка затошнило.

- Не родственник знаменитого путешественника? Говорят, он даже стал настоятелем Равнинного Храма.

Пьецух понятия не имел ни о каком Равнинном Храме, и в таком родстве точно не нуждался. Проклятый язык, вечно он что-нибудь ляпнет невпопад.

- Нет. Просто распространенная фамилия.

Луция повернулась к нему, не стерев кровь с рук. Свет потолочных ламп сиял в ее пушистых волосах, как будто и правду голову красавицы венчала корона – или, возможно, воинский шлем.

- А хочешь, Мардук Заубервальд, я тебе погадаю?

Мардук удивленно заморгал. Нет, он, разумеется, знал о гаданиях – вполне официальных, для которых и существовали пифии, и клубных забавах типа гадания на картах Таро. Впрочем, забавы эти были так себе, учитывая, что названия некоторых карт, вроде Короля Кубков или Королевы Мечей, совпадали с именами Великих Герцогов. Погадаешь разок, другой, глядишь, и явятся по твою душу. Самому же Мардуку никто и никогда не гадал, и он не понимал, с чего бы у завхоза экспедиции возникло такое странное желание.

- Я бы лучше репу почистил, - неуверенно ответил он.

Лу улыбнулась, и от этой улыбки в душе Мардука – а также и ниже – что-то очень основательно дрогнуло.

- Я вижу на тебе две печати, - тихо проговорила девушка. – Одна, старая, лежит на тебе с рождения. Но вот новая… очень интересная.

Прежде, чем журналист успел возразить, Луция сцапала лежавший на кухонном прилавке разделочный нож и крайне ловко вспорола кролику брюхо, не забыв подставить таз. Из разреза блестящим комком вывалились внутренности, и Мардука затошнило уже вполне серьезно, и живо вспомнился клубок вонючей требухи, которые ему вручил бог-убийца, и его последние слова: «Беги, Мардук. Беги».

Он лихорадочно оглянулся на дверь, соображая, куда положил выделенный ему комбез и респиратор. Луция между тем, присев на ящик с овощами, принялась разбирать кроличьи потроха, словно это для нее было делом самым обычным. Особенно почему-то ее заинтересовали печень и сердце бедного животного.

- Так, - сказала она. – Так. Ты бежишь от чего-то.

«Ну, не надо быть великим гадателем-гаруспиком, чтобы это определить», - подумал Мардук, и тошнотворная слабость отчасти отступила.

- Бежишь не только сейчас, ты бежишь от этого всю жизнь. И твои предки по материнской линии, они тоже бежали.

«Семья матери давным-давно перебралась в Нью-Вавилон из другого полиса, так что тут опять в яблочко», - мысленно ухмыльнулся Пьецух.

Только вот он не помнил, из какого точно, но, кажется, и там его предки были весьма влиятельны, и привезли немалое состояние.

- Тебе недавно предложили очень выгодную сделку, но ты отказался, - продолжила гадательница. - Дважды ты смотрел в глаза смерти, и дважды она щадила тебя. Пощадит ли в третий?

Выпрямившись, девушка взглянула прямо ему в лицо, и от ее взгляда Пьецуху сделалось одновременно и страшно – почти как от бешеного взора Ареса – и радостно, будто его наградили невероятным подарком.

- И как, пощадит? – с не присущей ему вообще-то наглостью вопросил он.

- Думаю, да, - улыбнулась прекрасная Луция. – И вот еще что…

Но тут из шлюза в кухню ввалилась толпа студентов, и самый громогласный, высокий и плечистый из них, Леонид, немедленно завопил:

- Эй кухари, завтрак готов? Жрать давайте!

В итоге, Мардука отправили чистить репу, и он так и не узнал, что еще узрела в кроличьих кишках восхитительная Кассандра с кафедры археологии.

А утром приключился спор. Мардук по-прежнему не горел желанием покинуть фургон, но, когда он, сонно позевывая, сполз со своей койки, в кухонном отсеке уже орали.

- Мы не для того согласились взять его с собой, - разорялся Леонид. – Всякому известно, что удача не дастся в руки, если в первый день нас будет не ровно двенадцать.

- Да оставь толстяка в покое, - примирительно говорил второй парень, рыжеватый и веснушчатый, по имени, кажется, Гай. – Дай ему поспать. Никто не верит уже в эти дурацкие приметы.

- Да, Лео, - вмешался ядовитый женский голос, явно принадлежавший Лу. – Ты же не веришь ни в демонов, ни в богов, и на Марсе, по-твоему, все тип-топ из-за геологических сдвигов и термальных источников. Зачем тебе дюжина?

- Мой отец оплатил весь этот цирк на колесах…

- Как и мой!

- Да заткнитесь вы оба.

Мардук закутался в простыню и осторожно выглянул за перегородку. И все замолчали.

- Что за спор, а драки нет? – широко улыбнулся он.

Широкоплечий Лео пару секунд неопределенно смотрел на него, а потом, видимо, решил не поднимать шум и включился в игру.

- Да вот видишь ли, друг мой Мардук, - сказал он. – Есть такая примета, что все археологические экспедиции в Мертвые Земли должны состоять из дюжины человек, не больше и не меньше. Иначе очень велик шанс не вернуться и вляпаться в какие-нибудь эпичные неприятности. Тем более, если имеешь дело с местом проклятым, а Дит именно что проклят.

- А как же Марс… - ввернула Луция.

- Марс Марсом, а наши приметы самые верные, правда?

Белозубо улыбаясь, Леонид развернулся к толпе приятелей. Те неуверенно закивали, разноголосо загомонили, и Мардук подумал, что он наверняка тут неформальный лидер, эдакий смутьян, заводила и король этой великолепной шайки, и подспудно ему позавидовал, потому что сам королем никогда не был. Рылом не вышел. А этот вышел, высокий, атлетически сложенный, с заразительной улыбкой и дерзким взглядом темных глаз, ни дать ни взять ожившая статуя молодого бога.

Тут Мардук почувствовал, как его затылок щекочет пристальный взгляд. Он резко обернулся. Красавица Лу стояла у кухонного прилавка, для чего-то опять сжимая в руках разделочный нож. И смотрела она не на него, а на молодого повесу, смутьяна и заводилу. Смотрела она на Лео, и Мардук не понял, чего было больше в этом взгляде – ненависти или презрения.

- Я пойду, - неожиданно сам для себя сказал он, вновь поворачиваясь к Леониду. – Пойду.

«Может, это даже будет интересно. Может, я даже когда-нибудь об этом напишу», - мысленно продолжил Пьецух, и непонятно было, кого он при этом уговаривает – себя, Лу или вообще кого-то третьего.

- Ну и отлично, - вновь блеснул безупречными зубами кифаред. – Тогда собираемся и живо выметаемся наружу, великие открытия ждать не будут.

Небо над отравленной пустошью горело странными цветами. Зеленый, зимородковый, но больше всего фиолетового – совсем не похоже на обычный рассвет.

Идущая рядом Лу обернулась. Голос ее из-под респиратора прозвучал совсем глухо:

- Это цвета демонического пламени, Мардук. Смотри – демона убили больше полутысячи лет назад, но его кровь до сих пор горит в небесах.

Пьецуха пробрала дрожь, и вовсе не оттого, что утренний воздух пустыни был изрядно холоден.

- Бу! – рявкнули из-за спины.

Журналист подпрыгнул. Конечно же, сзади стоял Леонид с дружками, и все они ржали.

- Поторапливайся, пельмень, а то упустишь всех демонов. Они там тебя уже заждались, ведь ты такой сытный и аппетитный, у-у, а твари пять сотен лет ничего не жрали.

Они поднимались на холм, или некую возвышенность. Дышать было тяжело – в воздухе не хватало кислорода, словно они карабкались на вершину горы. Мардук решил не обращать внимания на молодых дуралеев. Он был взрослым, солидным журналистом со сложившейся репутацией, и его не должны задевать выходки идиотов. Намного интересней посмотреть на развалины, на обглоданные ветром и временем скелеты дворцов и храмов… только развалин не было. Просто холм, большой холм с плоской верхушкой.

- Прошло пятьсот лет, Мардук, - тихо проговорила Луция, идущая справа. – Конечно, тут не осталось ничего, кроме камней и песка.

«Ничего, кроме камней и песка», - мысленно повторил он.

Это настраивало на философский лад. Если даже от великого Пеликана, барона Бездны, не осталось и жалкой косточки, то что останется через пять десятков лет от него? И так ли важна вся эта суета – его бегство, его старания, его усилия, важен ли даже его выбор? Он мог пасть на колени перед Аресом и облобызать след от его сандалий в пыли, и никто, ровно никто не знал бы об этом спустя полвека, и ничто бы уже не имело значения.

- Зато тут красиво, - договорила Лу.

Они стояли сейчас на самой вершине, под порывами резкого и холодного ветра. До горизонта простиралась выжженная земля, пыль и ржавчина. Ни травинки, ни одного живого цветка, ни птицы, ни насекомого. Безмолвие. Безлюдье. И размывы невероятных красок над головой. Мардук впервые порадовался, что выехал из Нью-Вавилона. Там бы он никогда не увидел такого.

- Да, - согласился он. – Очень красиво, Луция.

Ближе к центру холма археологи сгрузили снаряжение. Захир с водителем присоединились к ним и собирали двух големов-копателей, которые должны были снять верхние пласты почвы, после чего за работу уже могли взяться люди. Леонид бродил между рюкзаков и деталей, глядя на плоскую глиняную табличку – должно быть, сверялся с древней городской картой.

- А что вы ищете? – спросил Мардук.

Возможно, стоило задать этот вопрос чуть раньше.

- Ребята ищут храм, - ответил проходивший мимо Гай.

В ярко-желтом комбезе парень напоминал гигантскую бабочку-лимонницу, случайно занесенную шквалом в центр пустыни. Эфемерное, хрупкое насекомое, жить которому осталось не дольше суток.

- Лео откопал какие-то таблички с клинописью, где говорится, что демон во время атаки восседал на крыше храма и защищал его своими крылами. Мы ищем его кости.

- Зачем? – удивился журналист.

- Вы не впетриваете, правда? – хмыкнул Гай. – Лео же демоноборец. Он атеист. Хочет доказать, что никаких костей демона тут нет, значит, не было и самого демона, и вся эта история – просто миф. Ну и плюс было бы прикольно откопать что-то, относящееся к ассасинам Башни Сокола, что-то материальное. Доказать, что они действительно участвовали в сражении за Дит.

- А ты тут зачем, Гай? – спросил Пьецух.

- Что?

- Я спрашиваю, зачем тут ты. Лео демоноборец. Ребята ищут артефакты Башни Сокола. Но ты ничего не сказал про себя.

«И я видел, как ты прячешь под туникой солнечный круг Мардука, брат», - подумал Пьецух, хотя и не произнес этого вслух.

Рыжий Гай, бабочка-лимонница, уставился на пустыню.

- А я хотел бы найти их.

- Кого их?

- Кости демона. Это глупо… но мне хотелось бы верить, хотя бы во что-то, Мардук. В какое-то чудо, пускай самое черное, иначе наша жизнь совсем лишена смысла.

«В этом даже есть особая красота. Вера без малейшей корысти. Вера в то, что точно не несет никакой практической пользы. Мне кажется – да я точно могу сказать на примере своих родителей – что такая вера должна быть намного сильней и крепче, чем в богов живых и дееспособных…»

Разве не он говорил это еще совсем недавно? А если бы не сказал?..

- Остерегись, Гай.

Он сам не понял, зачем и как это произнес, но не успел сдержать рвущиеся с губ слова.

- Что?

Мальчишка оглянулся и недоуменно уставился на него сквозь линзы очков, защищающих от песка глаза.

Мардук поразмыслил секунду и повторил уже вполне осознанно:

- Остерегись. Нам всем нужна вера, в то либо другое. Но одно дело вера, и совсем другое – доказательства. И когда они будут нам явлены, вера легко может обратиться в свою противоположность. В разочарование. В ненависть. В страх. Так что не проси у богов явить чудо, Гай. Оно может тебе не понравиться.

Глава 6. Все краски Бездны

Сегодня на палестре Арес даже слегка взмок. Обычно его тренировочные поединки с Абигором не выжимали и капли пота – он вообще мог примерно ничего не делать, по собственным меркам – но тут демон сражался, словно в последний раз. Раз или два он чуть не зацепил Ареса мечом, вещь доселе неслыханная. Что-то явно происходило.

Небо над палестрой ближе к рассвету запылало немыслимыми огнями. По лицам бойцов метались их блики и отражения. Вдобавок, над Бездной скользила огромная кровавая луна, квадрига Мертвых Богов. Нечастая гостья, она считалась провозвестницей войн и бедствий.

Абигор стоял, опираясь на щит, и тяжело дышал. Видно было, что он полностью выложился.

- Ну что, до завтра? – спросил Арес, борясь со смутной тревогой.

Он не был большим специалистам по чувствам и их оттенкам, если речь не шла о чувстве гнева, и непонимание его злило.

- Поднимешься со мной на крышу? – неожиданно отозвался Абигор.

Арес удивленно присвистнул.

- Это что-то должно означать на вашем демоническом?

- Это означает, поднимемся на крышу, - улыбнулся его партнер по спаррингу. – Ты, возможно, не в курсе, но вчера вечером Андрас до основания разнес Теллаирик, столицу Терры. В Бездну отправилось несколько десятков или сотен тысяч душ, и многие из них до последнего сохраняли верность отцу. Мы увидим их там.

Он поднял руку и мечом указал на небо, где злодейка-квадрига уже валилась за край черной Воронки Миров.

- Это будет очень красиво. Прекрасней, чем любой салют или звездопад.

Эниалий пожал плечами. Нельзя сказать, чтобы его пленяла красота природных явлений. Ему разве что нравилось мчаться на своей колеснице в сердце бури, хохоча и уворачиваясь от молний Громовержца. И нравилась тишина после боя, когда стоишь на окраине сожженного города, и с неба бесшумно падает снег цвета пепла. Салют? Ну что ж, пусть будет салют.

По плоской крыше дворца – хотя стороннему наблюдателю скорей показалось бы, что он смотрит в жерло извергающегося вулкана – гулял ветер. Арес подставил ему лицо, ветер взъерошил мокрые от пота волосы. Потом бог взглянул на небо. Действительно, зрелище было красочным. Сначала одна падучая звезда, потом три, пять, больше, больше, и скоро сотнями они начали сыпаться на тонкую, похожую на мыльный пузырь разноцветную пленку, которая была здешним небесным куполом. При ударе каждая звезда вспыхивала и рассыпалась тысячей искр, вливаясь в общие языки огня, и скоро в небесах над замком бушевал пожар всех цветов и оттенков, похожий и на сияние в приполярных земных широтах, и на салют, и на частую канонаду.

- Никогда не устану на это смотреть, - выдохнул стоящий рядом, у парапета, Абигор. – Сегодня это будет видно во всех слоях реальности и во всех мирах, но отсюда лучше всего.

Аресу, однако, скоро надоело небесное зарево. Он сотворил два ложа из темного кедра, укрытые шкурами леопарда, и столик с кувшином охлажденного вина и кубками. Вытянувшись на одном из лож, он налил себе вина и снова взглянул вверх. Буйство красок разгоралось все сильнее. Похоже, защитникам Терры и правда пришлось несладко.

- Я позвал тебя сюда, чтобы попрощаться.

Арес отвел взгляд от пылающих небес. Абигор стоял рядом, и по его лицу скользили все те же сумасшедшие переливы цвета – фиолетовый, оранжевый, изумрудный и алый, и тысячи других.

- Попрощаться?

Эниалий сел, отставив кубок с вином, и нахмурился.

- Ты о чем?

Демон криво улыбнулся.

- Если я верно понимаю, как мыслит мой брат, не сегодня-завтра он бросит отцу вызов на поединок. Но куда Бельфегору сейчас сражаться? Он и ходит уже, опираясь на трость. Половину его храмов брат спалил, половина перешла в новую веру, и там поклоняются истинному князю Андрасу. Вдобавок, он прикончил нескольких баронов. Так что, даже если бы отец желал сразиться, в чем я сомневаюсь, он все равно не может. Он отправит меня. Я думал, ты догадываешься.

- Так вот откуда такая прыть на палестре, - медленно проговорил Эниалий. – Но тебе его все равно не одолеть.

Абигор отступил на несколько шагов и встал, опираясь спиной о парапет. Он снова поднял голову, подставив лицо всем краскам Бездны.

- Да, я знаю, - ответил он. – Поэтому и решил попрощаться.

- Что мешает тебе отказаться?

- И прослыть не только предателем, но еще и трусом? Спасибо, Марс, но нет.

Арес испытывал мучительное неудобство, потому что его опять, как и в Горменгасте, одолевали мысли, которые не должны были одолевать, и чувства, для которых у него не было имени. Это было сродни кишечной боли или ноющему зуду от вонзившегося под кожу шипа…

- Ты мне так и не рассказал, - с расстановкой произнес он, пытаясь собрать воедино обрывки мыслей, - почему он настолько уверен в твоем предательстве, и почему ты убежден, что он тебя убьет.

По лицу Абигора пробежало странное выражение, но какое именно, было не разобрать из-за продолжающегося салюта душ.

- Почти две тысячи лет назад, - сказал он, - Андрас видел собственными глазами, как я явился под стены Ард-Анора и предложил ему переговоры о мире. Он согласился, и тем же вечером крепость была захвачена…

- «Видел собственными глазами»? – перебил его Эниалий. – И что это должно означать? Зрение его подвело? На самом деле тебя там не было?

- А какая разница?

- Расскажи мне. Зачем-то же я карабкался на эту крышу и любовался дурацкими звездочками, до которых мне нет никакого дела. Ляг, выпей вина и расскажи, как все было.

Ложиться демон не стал, однако взял в руки кубок и вновь отошел к ограждению крыши, где корчились то ли тени горгулий, то ли искаженные крепостные зубцы, то ли застывшие в камне миньоны хозяина замка.

- Делается это так, - спокойно сказал он. – Берусь, например, я. Берется нож. Нож втыкается в артерию или вену, это как получится, и в кубок…

Тут он поднял свой как бы в приветственном салюте.

-… в кубок течет кровь. Затем некто, допустим, мой отец, ее выпивает. На сутки мы становимся неразличимы, потому что кровь демонов – это их суть, и каждая ее частица – моя малая копия, мой огонь.

Арес усмехнулся. Неплохой трюк. Очень, очень неплохой и удобный. Отхлебнув степлившегося вина, он спросил:

- Что же ты не расскажешь это своему брату?

- Мой рассказ и сейчас звучит достаточно жалко. А мне его жалость не нужна. Кроме того, он и не поверит. Он изменился за то время, что провел в Мирах Смерти.

- Откуда тебе знать? Вы ведь даже еще не встречались.

- Я вижу, - ответил Абигор, - по его делам. Раньше он колебался. И даже когда, совершенно безумным, гулял по Земле в начале зимы Фимбул… Даже тогда в нем было что угодно: ненависть, сумасшествие, боль, но не эта холодная целеустремленность. Прежний Андрас прямиком бы помчался на Пламя Бездны, а этот постепенно и расчетливо отсекает от отца кусок за куском. Если честно, я бы и не подумал, что это мой брат, если бы не знал наверняка… А ты, Марс? Ты ведь сталкивался с ним прежде? Что скажешь?

Арес сощурился, глядя в небесное зарево и медленно потягивая вино из кубка. О да…

- Ты злился на него с самой первой встречи, верно? – донесся до него голос Абигора. – Когда в том шуточном поединке он оцарапал тебе плечо. Он был тогда совсем мальчишкой, и это казалось невозможным…

О да, Арес Эниалий отлично помнил это знакомство – он, впрочем, никогда и ничего не забывал. Больше двух тысячелетий назад, до зимы Фимбул, до великого исхода богов, когда все они были намного моложе и беззаботней… и даже он. Несмотря на ревность к Бельфегору и злость, он все же присоединялся иногда к компании олимпийцев и князей Бездны помладше, когда те веселились в зеленой стране Фэйри. Как и все заканчивающиеся плохо истории, эта началась предельно глупо, с невинной шалости, дурацкого подросткового розыгрыша. Подлец Гермий, чтобы ему срастись навек с черепашьим панцирем, подговорил мальчишку-Андраса стащить у лучшего воина земли и небес один из его мечей. К счастью, не знаменитый клинок по имени Анафема, а другой, попроще, а то история могла бы так и закончиться, не начавшись. Юный полудемон, не наделенный избытком ума, зато щедро одаренный нахальством, это и проделал, и похвалялся в кругу таких же тупых малолетних дружков, когда Арес его поймал. Нет, могучий бог войны не собирался убивать наглого демоненка. Просто переломать ему все кости и зашвырнуть туда, куда Хель волков не гоняла, этого было бы вполне достаточно.

Абигор, сам тогда едва вышедший из подростковых лет, вступился за брата. Это было уже интересней. Не то чтобы Эниалий решил проучить сына Астарота/Астарты от своего соперника, хотя и такие мысли закрадывались. Нет, хотелось бы верить, что вовсе не слёз и отчаяния бросившей его возлюбленной он добивался, и отнюдь не собирался прикончить на месте ее отродье. Просто ходили слухи, что из бойцов Бездны молодой Абигор уступает лишь своему отцу, и это следовало проверить. Так, чисто на всякий случай, а вдруг война?

Условия поединка были простыми. До первой крови, только это должна была быть кровь Ареса. Противнику достаточно было его оцарапать, достаточно одного укола мечом, и схватка бы прекратилась, и он отпустил бы братьев. Слово свое Эниалий никогда не нарушал, хотя и формулировал его так своеобразно, что лучше бы нарушил.

Они сражались больше двенадцати часов, на окруженной кустами шиповника поляне за дворцом Роз и Терний, там, где никогда не восходит солнце, и звезды не угасают с утра и до утра. Абигор падал, раз за разом, и снова упрямо вставал, в черной крови с головы до ног – впрочем, в этом ночном свете кровь демона, бога, альва и человека выглядела одинаково черной. Он был упрям, как и его мать. Нет, Арес не ранил его серьезно. Сотни крошечных порезов и колотых ранок покрывали его тело и его лицо, слишком похожее на то, которое лучший воин земли и небес в тот момент ненавидел.

Абигор продолжил бы драться и дальше, до своей неизбежной кончины, потому что зацепить Ареса он не мог. Никак. Трава под ногами была вытоптана и стала скользкой от его крови. Да, возможно Эниалий убил бы его в тот день, но вмешался то ли Андрас, то ли сама судьба.

Мальчишка вырвался вперед, из рук державших его приятелей и баронов Бездны, и заорал, что желает сразиться с Аресом на тех же условиях. За себя и за брата. К тому моменту Эниалий уже проголодался, разозлился, и ему все надоело. Решив, что этого он точно прикончит, Арес позволил юному полудемону вступить в бой одновременно с братом. И, не успел Венец Титании скрыться за древесными кронами и на четверть, как сам поскользнулся на окровавленной траве. Мгновенно выправился, но предплечье, чуть повыше запястья, уже расцветила царапина, оставленная клинком Андраса.

Эниалий все помнил и никогда никому ничего не прощал. В тот ли день зародилась его неприязнь к полудемону, или позже? Когда слава лучшего бойца Бездны быстро и справедливо перешла от отца и старшего брата к младшему, и начали даже поговаривать, что юный маркграф превосходит самого бога войны? Когда Афродита, доселе ни разу не посещавшая балы в Фэйри – по ее мнению, там воняло навозом, и собиралось в цветочных залах одно быдло – вдруг заявилась туда и начала строить Андрасу глазки, но добилась лишь того, что над ней смеялись даже карлики Мотсогнира и жабы в дворцовом пруду? Аид его знает. Правда такова, что Арес Эниалий, никогда не выступавший на чью-либо защиту, вскочил на колесницу и сам, без всяких униженных просьб со стороны смертных и богов, отправился на охоту за Вороньим Принцем, когда пришел час. И вовсе не из благородных побуждений…

- И потом, - все еще говорил Абигор, - когда ты гнал его по Земле, по эфирным слоям, до самых Миров Смерти…

- Я его не гнал, - перебил демона Арес.

Он уже начинал чувствовать белую, кипящую ярость, как всегда при мыслях об Андрасе.

- Между «гнать» и «гнаться» есть небольшое семантическое различие, если ты понимаешь, о чем я. Я не победил его в бою. Он просто сбежал, хохоча, как безумец, сбежал с поля боя и понесся прочь, сжигая все на своем пути. Клянусь, я перерезал бы ему глотку, если бы догнал. Но, как видишь, догнать я его не успел. Он просочился сквозь какую-то сраную трещину в мироздании, чтобы вернуться спустя две тысячи лет.

- Ты поэтому так его ненавидишь? – спросил Абигор. – Единственная не давшаяся тебе добыча?

Арес сжал зубы и процедил:

- Нет, не поэтому. И не из-за той глупой царапины. А потому, что он убил твою мать. Можешь считать Астарота/Астарту кем угодно, но для меня она остается единственной женщиной, которую я любил. А сейчас он вот-вот прикончит в поединке и ее сына. Предлагаешь мне его за это полюбить?

- Нет, конечно. Но он не убивал Иштар.

- Неважно. Я не знаю, что точно произошло. Но знаю, что, когда Инанна вошла в этот замок, он сидел в подземелье. И она не вышла отсюда. Зато вышел он, вышел с двумя мечами, один из которых раньше принадлежал Астароту/Астарте, и пошел громить мироздание. Как еще мне это трактовать?

Абигор запрыгнул на ограждение и уселся там, скорчившись подобно горгулье. Он глядел уже не на небо, рассыпающееся салютом, а на стену окружающей замок воронки, состоящую из дыма, пламени, пепла мертвых планет и звезд.

- Она любила его.

Арес вздрогнул, чуть не расплескав вновь подлитое из кувшина вино.

- Не в этом смысле, - не оборачиваясь, сказал демон. – Не так, как, возможно, любила тебя – но она провела с ним куда больше времени, чем со мной. Любила, как сына, хоть он и не был ей сыном.

- А ведь ты на него обижен, - оскалившись, проговорил Эниалий.

- Конечно, обижен. И где-то в глубине души, может быть, тоже хочу его смерти… Хотя это сведет на нет ее жертву, так что нет, не хочу.

- О чем ты?

- Она пришла в Пламя Бездны просить за него слишком поздно, - ответил Абигор, по-прежнему глядя во мрак. - Его тело жило и возрождалось, раз за разом, а душа давно уже покоилась в царстве Эреш. Ты знаешь, как оттуда можно кого-то освободить?

Арес нахмурился. Он слышал, но то, что слышал, всегда казалось ему никчемной сказкой, байкой, годной в лучшем случае для утешения глупцов. Сам бы он никогда не стал уворачиваться и прибегать к низким уловкам, чтобы вернуться со смертных полей.

- Занять его место? – произнес он вслух.

- Верно. Инанна спустилась туда, чтобы освободить брата и занять его место. Отец пытался ее остановить, но ты знаешь – не было никого, равного ей по гордости и упрямству.

Эниалий сжал кулаки. Что-то такое он смутно и подозревал все это время, но не решался озвучить даже себе. Они уже очень давно были не вместе – а жаль, может, как раз ему удалось бы отговорить ее или удержать…

- Зачем? Зачем выпускать из царства мертвых безумца, чужого тебе, ценой собственной жизни?

- Я не знаю, - ответил Абигор. – Но скоро у меня появится возможность спросить. Если выдастся случай, передам тебе ее ответ.

«Ну уж нет», - подумал Арес.

Звездный салют подходил к концу. Над Бездной наступало утро, хотя в круге неба, очерченном стенами воронки, вечно царила расцвеченная сполохами ночь. Где-то на Земле, на развалинах Дита, незначительный смертный тоже смотрел на небо в яшмовых, нефритовых и фиолетовых полосах рассвета, и думал о красоте, об одиночестве и о чуде.

А чуть позже эфирные слои вспорол крик. Боевой клич, очень знакомый Аресу. Крик прозвучал трижды и стих, но его отзвуки еще долго дрожали, тревожа малых духов и могильных призраков.

Ухмыльнувшись, Эниалий пробормотал: «На ловца и зверь бежит».

- Что? – обернулся к нему молодой князь Бездны.

Забота ушла с его лица, и, очистившись, оно стало безмятежно прекрасным – даже прекрасней, чем лицо его матери, отягощенной зрелой земной красотой, прекрасней, чем лица многочисленных сестер и братьев Ареса. В их чертах, вероятно, из-за множества близкородственных браков, с рождения были заложены зерна ущерба, тления и упадка, или, как в случае самого Эниалия, хохочущей Лиссы-безумия. Арес мимоходом подумал, что если бы на свете существовало золотое яблоко с надписью «Красивейшему», то, конечно, оно досталось бы Абигору, под завистливые стенания Лучника, Париса и Адониса.

- Ничего, - ответил он, опуская кубок. - Подожди, я скоро вернусь. Мы еще не прощаемся.

Он шагнул в разверзшееся золотое жерло портала, и оглянулся уже на пороге. И снова лицо Абигора показалось ему разочарованным и обиженным, словно они прервали беседу на самом важном, словно тот чего-то не договорил.

Глава 7. Никогда не проси о чуде

Големы бойко разгребли почву, и наконец-то стало видно что-то, похожее на культурный слой – по крайней мере, для Мардука он был достаточно культурным. Культурный слой состоял, сюрприз-сюрприз, из обугленного черного камня. В последние дни Пьецух начал подозревать, что обугленный черный камень основа их мира. Города, крепости и храмы, сады, фонтаны и гробницы, ажурные башни и ленты железнодорожных путей – все это снесет однажды одним титаническим взрывом, как уже произошло или почти произошло две тысячи лет назад, и останется только черный обугленный камень, вращающийся в космической пустоте.

От философских мыслей его отвлек восхищенный вопль. Вопил Гай. Крики были несколько приглушены респиратором, но парнишка еще и прыгать начал. Правда, в отсутствие кислорода быстро исчерпал запал и рухнул на четвереньки, и прелестная Луция, заодно исполнявшая обязанности экспедиционного врача (был ли предел дарований этой воплощенной богини?), потащила к нему маску и баллон с кислородом, а потом парня затолкали в фургон. Причина его восторгов была очевидна – из земли торчала кость. Огромная кость, объяснимая разве что доисторическим слоном или мамонтом, только что мамонту или слону делать на вершине пирамиды, где они, согласно карте Леонида, сейчас стояли? К тому же кость была вроде бы птичья. Вроде бы, потому что Луция утверждала, что необходимо сделать надрез и проверить, пористая ли она, но ничто из захваченной в поход техники взрезать эту желто-бурую толстую трубку оказалось не способно.

Лео чуть не плакал. Мардуку даже стало его жаль. Сам-то он в наличии демонов и богов ничуть не сомневался, как и любой взрослый и хоть сколько-нибудь опытный житель Земли. Демоны не то чтобы отличались излишней скромностью, и раз-два за пятидесятилетие в каком-то виде себя да являли. И только молодежь, эта розовая, нежная молодежь была уверена, то старшие либо сами одурачены, либо специально их запугивают. Подойдя к понурившемуся студенту, Мардук присел рядом на выступающий из земли камень – возможно, остатки кладки верхнего храма или даже отколовшийся кусок алтаря – и сказал:

- Не переживайте так, Леонид. Возможно, это просто очень большой страус. Жирный, упитанный страус, которого демонопоклонники решили принести Вельзевулу в жертву. Страус отбивался, как мог, так что и вы держитесь.

- Вы издеваетесь, да? – спросил Лео даже с некой затаенной надеждой, как будто ожидал услышать в ответ «Да Митра меня упаси, я совершенно серьезен».

- Ну разве мое предположение не столь же логично, как то, что на вершине храма восседал некогда огромный демон-Пеликан? Кстати, а вы знаете легенду о Шипе Назарета?

«Опять меня понесло, - уныло подумал Мардук, - просил же Захир, и Карим просил завалить хлебало».

- И вы туда же, - уныло, как будто в мире совсем не осталось радости, проговорил студент. – Скажите еще, что вы явились сюда его искать.

- Почему бы и нет?

- А зачем?

- Что зачем?

- Зачем вам Шип Назарета?

«Завали», - мысленно повторил Мардук, ибо начало ему чудиться в этой беседе нечто нехорошее, нечто сильно напоминавшее примечательный диалог в казематах Энлиля, с которого и пошла вся эта свистопляска.

- Им можно убить бога, - неуверенно произнес он. – Полезно иметь под рукой.

- В самом деле? У тебя, пельмень, есть много знакомых богов?

Почему-то Леонид уже не казался таким удрученным, и в темных глазах его за стеклами защитных очков вспыхнули злые искорки.

- И все эти боги, все как один, доверят тебе свою жизнь?

- Я так не думаю, - осторожно ответил Мардук, на всякий случай отодвигаясь.

В последнее время он имел достаточно дел с психами, чтобы узнать этот лихорадочный блеск. Так в припорошенном пылью и тополиным пухом пруду вдруг вспыхивают яркие зеркальца воды, там, где вынырнула рыбка, или куда швырнули с берега камень.

- Нет, серьезно, Мардук, - настойчиво повторил парень, - объясни мне такую вещь. Почему боги готовы довериться любой толстой швали? Любому мутному типу-мытарю, торговцу рыбой, лекаришке или вот, например, бездарному писаке – но ни один из них не может поверить до конца лучшему из своих творений? Не обидно ли это, Мардук? Зачем вообще боги создали вас, тупорылых идиотов, жрущих, пьющих, срущих и постоянно дохнущих, и поставили тех, кто намного вас лучше, умнее, честнее и долговечней, сторожить свое мерзкое стадо? Скажи мне, Мардук, скажи?

Из всей это шизофренической речи Пьецух уловил одно – парень назвал его бездарным писакой. А этого Леониду никто не говорил. Этого он знать никак не мог.

Мардук вскочил и оглянулся. Остальные студенты уже скрылись в яме, докапываясь до алтаря и остальных костей демона. Оказывается, они провели тут много времени. Солнце успело вскарабкаться в небо над холмом, и где-то далеко в пустыне отражалось от солончаков. Воздух дрожал и плавился. И по-прежнему – не былинки, ни насекомого, лишь канувшие в яму люди и мертвые кости.

- Зря оглядываешься, писака. Никто тебе не поможет.

Пьецух судорожно крутанул головой. Леонид стоял на камне. Солнце было как раз за его спиной. Студент зачем-то откинул капюшон и снял респиратор. Золотые лучи нимбом сияли в его волосах, а за спиной – конечно, оптическая иллюзия, но какая реалистичная – раскинулись огромные, но не черные, как у демона-Пеликана, и не медноблестящие, как у Ареса, а тоже золотые крылья. Шесть штук. Мардук видел такое на старинных мозаиках и барельефах, но сейчас, в охватившем его смятении, никак не мог вспомнить, какому богу они были посвящены.

- Прекрати, Светоносный, - сказали откуда-то справа.

Мардук уставился туда и отвалил бы челюсть, если бы не мешал намордник респиратора. Там стояла Луция. Только теперь на ней был высокий, с гребнем, шлем, в левой руке – щит с приколоченной головой Горгоны, а в правой копье.

- А то что, Паллада? Натравишь на меня своего сумасшедшего братца? Кто там у вас считается лучшим воином земли и небес? Насколько я помню, не ты, - ухмыльнулся шестикрыл.

«Я брежу, - подумал Мардук. – Меня забыли на холме, кончился кислород, и я галлюцинирую. Слишком большая плотность богов по мою упитанную и никому не интересную душу».

- На тебя меня вполне хватит, - презрительно скривив губы, ответила эллинка. – Помни, ты здесь гость. Веди себя подобающе, пока тебя не вышвырнули обратно, в Миры Смерти. Говорят, тамошний правитель очень не прочь сделать из тебя чучело и сжечь на какой-нибудь их праздник.

- Как вы сюда попали? – заорал Мардук. – Зачем вы здесь?

Златокрылый и Промахос – оба оглянулись на него.

- А он наглый, правда. Реально наглый, - заметил Леонид, или кто он там был. – Понимаю, почему твой братишка решил сделать его своим избранным, только, как я погляжу, что-то не задалось. Но вот старая печать на нем по-прежнему сильна. Как там твои работнички, отрыли уже алтарь?

- Ты его не тронешь, - угрожающе произнесла Паллада, поднимая копье.

- Потому что тронешь ты? Иначе зачем ты сюда приволоклась, клювастая, шпионить за мной?

Богиня и – кто? Тоже бог? Или демон? Мардук по-прежнему не мог вспомнить, где он видел шестикрылых созданий с нимбом – яростно уставились друг на друга. Казалось, еще секунда, и они ринутся в бой, но Афина первой чуть подалась назад и тряхнула увенчанной шлемом головой.

- Подожди. Так это затеял не ты? Тот заказ в Темной Сети…

Договорить она не успела, потому что из ямы раздался очередной восхищенный вопль. Это студенты откопали-таки алтарь.

Затем все смешалось, а, точнее, пошло как-то сумбурно и быстро.

Леонид ухватил Мардука за шиворот и поволок к раскопу.

Промахос швырнула копье. Пьецух уже решил, что копье угодит ему прямо в живот, и тут-то все и закончится, однако Светоносный отбил его крылом и что-то проорал в странное устройство, появившееся у него во второй руке: плоское, с экраном и чем-то вроде длинного усика, торчащего из верхней части.

Небо над холмом разверзлось. Точнее, из-за холма в небо вздернулся незнакомый Мардуку и практически бесшумный летательный аппарат, а из него посыпались еще более странные крылатые твари, то ли птицы, то ли ящеры, в армейской броне и с оружием. С мерзкими криками они атаковали богиню. В руке Паллады вновь появилась копье. Эллинка издала яростный боевой клич, трижды, от ее вопля у Мардука чуть не лопнули барабанные перепонки. На вершине холма завязался бой. Пьецух, которого все еще тащили за шиворот, успел увидеть, как Совоокая поразила троих или четверых нападавших копьем и вырвала из ножен на боку меч. Крылатые твари – Мардук внезапно вспомнил, что видел их изображения, вроде целая армада этих монстров атаковала планеты Дальней Периферии лет тридцать назад, и их долго оттуда не могли выкинуть – старались держаться подальше от гневной богини и стреляли из своего оружия чем-то вроде длинных и толстых игл…

Тут Мардука швырнули вниз, и он полетел в яму. На лету еще успел удивиться, как археологи так быстро вырыли такую ямищу, или боги ускорили время, или, наоборот, замедлили? Приземлился он болезненно, на живот и на руки, и не сразу смог развернуться и поднять голову. А когда развернулся, понял, что лучше бы ему этого не делать.

Он лежал на ступенях отрытой из-под холма пирамиды. Над ним, отбрасывая тень, нависала черная глыба каменного алтаря. А вокруг валялись трупы археологов, и труп Захира, и у всех была разворочена грудь и вырваны сердца. Светоносный стоял на верхней ступени, опираясь на алтарь, и дожевывал кровавый комок. Почему-то единственной мыслью, оставшейся в голове Мардука, была мысль о том, что теперь он никогда не сможет показаться на глаза Кариму Две Стены – как будто это было самым чудовищным из случившегося.

Лестница под ним затряслась, и гора поползла вверх, к пекущему почти отвесными лучами солнцу. Мардук чуть не свалился и вцепился в выщербленные, потрескавшиеся камни.

Шестикрылый демон – теперь журналист уже не сомневался, не стал бы бог, даже самый ненормальный, даже Арес, просто стоять и жрать человеческие сердца – обернулся к нему.

- Ваши демоны и боги жалки, - сообщил он, скалясь окровавленными зубами. – То ли дело в моем мире. Если жертва, то не меньше пятисот человек, и всем размозжить головы и вырвать сердца. Если молитва, то такая пламенная, что ей можно – да и нужно – спалить целый город. А здесь у вас одни унылые бюрократы…

- Вот тут ты ошибаешься, Златокрыл.

Мардуку казалось, что он утратил способность удивляться еще тогда, в пропитанном запахом крови и смерти переулке, где бог вручил ему моток внутренностей. Он и не удивлялся до этой минуты, но тут у края ямищи, из которой воздвиглась пирамида, вспыхнул висящий в воздухе золотой портал, а из портала, в тунике, сандалиях-талариях и с коротким мечом – выскочил давний знакомый Мардука.

Подняв на вцепившегося в алтарь демона глаза, в ярком дневном свете, как наконец-то понял Мардук, совершенно волчьи, Арес-убийца ухмыльнулся.

- Так и ждал, что вы сами сползетесь на мое небольшое объявление в Темной Сети, как мухи на дерьмо. Правда, не предполагал, что улов будет настолько богатым.

Пьецух постарался сжаться и стать максимально незаметным, но волчий взгляд переключился на него.

- А ты, Мардук… я сразу понял, что с тобой что-то нечисто, брат. Но все никак не мог сообразить, все гадал – как этот смертный меня повсюду находит? Я ведь резал тех шлюх под завесой, чтобы не отвлекли. Только у тебя, дорогой Мардук, отлично развито второе зрение. Так что при нашей третьей нежданной встрече я тоже заглянул поглубже, и увидел кое-что очень интересное…

- Пошел прочь! – взвизгнул Златокрыл. – А не то мои слуги разделают твою сестрицу, как бог черепаху.

- Полагаешь, мне не плевать? – хмыкнул Арес, и все же оглянулся.

По плоской вершине холма катался ком из птичьих тел, и что-то возилось в его центре, еще билось, но пробиться не могло.

- То-то она так орала, - констатировал воин, и вновь взглянул на Мардука, и ему показалось – но это уже точно было бредом – что Арес одними губами шепнул «держись».

А затем, выхватив меч, ринулся в вопящий и теряющий разноцветные перья комок.

«Мне конец», - подумал Мардук, и тут же удивился себе: неужели в этом психопате ему почудился какой-то намек на спасение?

- Он бросил тебя, - негромко рассмеялся златокрылый демон. – Видишь, Мардук, богов интересуют боги. А ты, жирный дурак, им абсолютно не интересен, не будут они тебя ни защищать, ни спасать.

- Я уж как-нибудь сам, - буркнул журналист, просто чтобы оставить за собой последнее слово.

Некая сила сдернула его со ступеней и подкинула в воздух, и он беспомощно завис в шести локтях над алтарем. Отсюда неплохо было видно, как Арес шинкует птицеящеров в капусту, в тонкую италийскую лапшу, и Мардук – еще час назад сам бы себе не поверил – мысленно пожелал ему удачи.

- Пятьсот лет назад, - вещал между тем демон, стоящий под Мардуком с вытянутой вверх рукой и удерживающий его в невидимых, но прочных силках, - городом Дитом правил Пеликан, но только не хранил он в подклювном мешке никакого кинжала. Он сам был артефактом, самым надежным хранилищем, созданным его господином. Кинжал был запечатан в его крови. Потом Пеликана убили, и убили его адептов. Но одна женщина с малым ребенком бежала из города. Сама она даже не пробовала черную кровь, но пробовали ее родители, и демоническая печать осталась на ней. Она приходилась тебе пра, пра, пра и так далее бабкой, Мардук Пьецух. Ее кровь стоила целое состояние. И состояние она сколотила, продавая ее по капле темным магам, но сохранила достаточно, чтобы передать детям и внукам. Ты рад познакомиться с семейной историей, Мардук? Согласись, неплохой получился бы репортаж?

- Хреновый репортаж, - отозвался Мардук, - и сам ты хрен моржовый.

Говорить ему было сложно, потому что респиратор сполз набок, и ядовитый воздух просачивался, обжигая легкие. Рот наполнился вкусом крови, желчи и ржавчины.

Златокрылому демону, похоже, его слова не понравились, потому что он сжал пальцы поднятой руки – и Мардука как будто пронзили сто тысяч лезвий. Он попытался не закричать, чтобы не выдышать окончательно драгоценный воздух, но все же глухо замычал, вскрикнул, а потом орал уже беспрерывно, одним долгим безнадежным криком,

- Слабое, бесполезное племя, - прошипел демон внизу. – Когда же вы все сдохнете, очистив от себя мироздание.

- ААААААААААААА! – орал Мардук.

Из его мучительно вытянутых, распятых в воздухе рук, из шеи, из груди – начали вылетать черные круглые капли, словно кто-то, забавляясь, расписал смолой шарики ртути. Повисев в воздухе несколько мгновений, они стали сливаться, течь, менять форму и очертания, образуя… кинжал? С короткой рукоятью, с крестообразной гардой, с длинным, узким трехгранным клинком, и Мардук, в глазах которого уже мутилось, вспомнил, что видел похожие клинки в коллекции Карима. Древнее оружие звалось мизерикордией, и предназначалось для последнего удара в щель тяжелых доспехов, удара милосердия. Только этот кинжал был покрыт то ли окалиной, то ли просто черно-бурым налетом, его железо было изъедено, и на рукояти, кажется, запеклась кровь…

Последние капли влились в клинок, и Марлук почувствовал, что его отпустило. Разжались невидимые тиски, и, задыхаясь, он рухнул спиной на алтарь.

Златокрыл стоял над ним с Шипом Назарета в руке.

- Жаль, смертный, что между нами не возникло дружеского доверия, - сообщил он, наклоняясь к журналисту, обдавая его запахом крови и мясным дыханием зверя. – А то испытал бы ножик на тебе. Впрочем, я прикончу тебя и так…

- А ну убрал руки от моего избранного, сраное насекомое.

Демон выпрямился и отступил. На ступнях у алтаря стоял Арес. Туника его была изрядно подрана, на щеке царапина, меч весь в слишком алой для человека, чрезмерно яркой крови, а глаза весело блестели.

- Ножик отдай.

Он протянул левую руку ладонью вверх, словно и правда ожидал, что демон вложит в нее кинжал. Птичьих воплей и возни у него за спиной слышно уже не было.

- Отдай, говорю, нож.

Голос его стал более настойчивым и угрожающим. Златокрыл тряхнул головой и мелко захихикал.

- А ты забери, - предложил он и, хлопнув крыльями, стрелой взвился в воздух.

- Вот идиот, - сокрушённо произнёс Арес.

Покосившись на журналиста, он добавил:

- А ты, друг, держись. Отловлю гадину и явлю тебе чудо исцеления.

Прежде, чем Мардук успел сказать, что никакого чуда исцеления ему являть не надо, а надо просто оставить его в покое, крылышки на сандалиях Ареса забились, слились в два золотых полукруга, и бога взметнуло в воздух, следом за противником. Что там происходило и как шел бой, Пьецух не видел – у него не было сил даже голову повернуть. Он просто лежал на жертвеннике, и думал, что умирает, и надеялся вскоре увидеть горячо любимую мать, и задать ей вопрос – какого хрена, имами, почему ты просто не могла рассказать? Чем я был для тебя так нехорош, что ты утаила чертову семейную историю про сраного Пеликана, или ты не знала сама?

Смертная тьма уже постепенно застилала ему зрение, предметы стали нечеткими, как вдруг что-то ярко блеснуло и обрушилось на алтарь прямо рядом с ним. Он напряг все силы и повел пальцами руки. Перо. Золотое крыло. И, кажется, без владельца. Рядом раздался негромкий стук, будто кто-то в крылатых сандалиях совершил мягкую посадку, и очень знакомый голос произнес:

- Ну как, еще держишься? Молодец, так и знал, что ты не из слабаков.

А потом ему было явлено чудо исцеления, о котором он вовсе не просил.

Мардук бы искренне хотел, чтобы на этом история и закончилась. Он был журналистом, скриптором, он умел работать с текстом и знал, где надо поставить финальную жирную точку, однако у богов – у одного конкретного бога – были свои планы.

Когда у Мардука прояснилось в глазах, оказалось, что Арес стоит рядом и чистит Шипом Назарета грязные – в засохшей крови – ногти.

- Ну, что разлегся на алтаре? – бесцеремонно спросил он, заметив, что журналист очухался, и даже заботливо надвинул на его лицо маску респиратора. – Пошли.

- Куда? – устало выдохнул Пьецух.

Арес ухмыльнулся.

- Сказал бы, что в светлое будущее, только вряд ли оно у тебя есть. Так что пошли, будешь свидетелям. Боги ведь очень любят, чтобы и у их подвигов, и у самых низких поступков были свидетели-смертные, и сейчас ты узришь как раз второе.

«Может, хватит на сегодня низких поступков», - мысленно простонал журналист, и его взгляд уперся в два отодранных с мясом и кровью крыла, валявшихся у подножия жертвенника. Опять замутило, но, может, это было от рассеянного в атмосфере яда.

Бог-убийца снова осклабился. Сегодня он, кажется, был даже весел.

- Ободрал его слегка, но подлец улизнул. Стремительный он, как понос.

Сообщив это, Арес легко перепрыгнул со ступеней на край ямы и зашагал туда, где, распростертая среди птичьих тел, лишившаяся щита и шлема, лежала Луция, а, точней, Афина Промахос. Кинжал он при этом не стал убирать, и грудь Пьецуха кольнуло нехорошее предчувствие. Журналист кое-как сполз с алтарного камня и поковылял следом, стараясь не оборачиваться на сваленные в раскоп тела.

Когда он подошел, Афина с трудом приподнималась на локте левой руки и протягивала Аресу правую – наверное, надеялась, что брат поможет ей встать. Птицы ее изрядно потрепали, на шее и на плечах виднелись глубокие раны. Брат, однако, стоял неподвижно, держа в одной руке Шип Назарета, а второй почесывая подбородок с короткой рыжей бородкой. Мардук, забыв про собственные напасти, бросился вперед и подставил богине плечо. Она улыбнулась.

- Ты хороший человек, Мардук Пьецух. Прости, что мы, я и мой брат, тебя в это впутали.

Помочь он ей, однако, так и не успел, потому что Арес отшвырнул его в сторону одним ударом ноги, словно нашкодившего щенка. Мардук пролетел локтей десять и больно ударился о землю при падении.

Бог шагнул вперед и наступил на руку сестре. Пьецух услышал, как хрустнули кости.

- Что ты делаешь, брат?

- Не надо, - одними губами просипел журналист, уже зная, что за этим последует.

Арес опустился на одно колено и медленно сомкнул пальцы вокруг горла Афины.

- Брат, не надо, - отчаянно шепнула она. – Прошу, отдай мне кинжал. Ты выручил меня сегодня, я ничего не скажу отцу…

- Конечно, не скажешь, - улыбнулся бог войны. – Потому что будешь мертва. Но знаешь, Промахос, хочу перед этим поведать тебе интересную историю. Жил-был один юный воин и даже бог. Тупой как глиняная табличка, но не очень-то и плохой, его тогда еще даже не прозвали Аресом-Губителем. Только надо признать, ему с самой ранней юности нравились женщины постарше. И тут на него, не поверишь, обратила внимание – богиня! Прекраснейшая! Властительница любви и войны. Правда, выбрала она его, как выяснилось чуть позже, не за какие-то особые достоинства, и скорей за молодость, глупость и определенную моральную гибкость. У богини были странные вкусы. Ей нравилось испытывать боль, да что там – ей нравилось умирать. Вот примерно такой любовью они и занимались, пока красавице не надоело, она не превратилась в какую-то демоническую хрень и не свалила к новому мужу, которого, впрочем, потом тоже бросила. Ну или бросил, это уже кому как нравится. А юный любовник остался с большим недоумением в душе и большими незакрытыми потребностями. Но ты за него не переживай, сейчас он их отчасти закроет.

Арес говорил очень тихо, но почему-то каждое его слово впечатывалось в уши Мардука расплавленным оловом. Журналист не сразу понял, что ползет, ползет неловко, подтягивая поврежденную от последнего удара ногу, ползет туда, где брат убивал сестру.

- Передай привет Астарте, - выдохнул Арес и нанес единственный удар Шипом.

Он бил снизу вверх, под ребра, и сначала Мардук подумал, что Шип не достанет до сердца, но, видимо, длины клинка хватило. Богиня содрогнулась, закашлялась, кровь полилась у нее изо рта. Обычная человеческая, алая кровь. А потом она обмякла и навеки затихла.

- Что ты наделал, - взревел Мардук.

Он вскочил и протаранил все еще стоявшего на коленях бога… протаранил бы, если бы тот не уклонился одним быстрым движением. Пьецух вновь пропахал лицом пыль, но снова встал – сначала на четвереньки, потом на ноги – и, шатаясь, пошел на Ареса. Глаза его застилала кровавая пелена, и не только от гипоксии. Он был мирным человеком, как привык считать, добрым человеком, но сейчас ему хотелось прикончить этого мерзавца, втоптать в землю.

На сей раз бог не стал церемониться, и встретил Мардука хорошим ударом под дых. Журналист рухнул на колени, и его вывернуло прямо в респиратор. Пришлось сорвать маску с лица. Когда спазмы прекратились, он свалился боком на камни. Он хотел умереть. Над ним склонилось совершенное – как будто высеченное из мрамора – лицо с живыми волчьими глазами. Бог сказал:

- Мое предложение все еще в силе, Мардук. Поклонись мне, признай своим небесным покровителем и господином. И я помогу тебе. Без помощи ты далеко не уйдешь, загнешься от отравы.

Журналисту хотелось выругаться, длинно и грязно, но, как назло, все ругательства вылетели из головы, кроме школьных и совсем беспомощных. Не предлагать же богу пойти отсосать у черепахи? Поэтому он просто сказал:

- Нет, Арес-Губитель. Благодарю за щедрое предложение, но нет.

Некоторое время волчьи глаза смотрели на него, не моргая, а затем Арес выпрямился, откинул голову и громко расхохотался.

- Ты действительно молодец, Мардук, - отсмеявшись, сообщил он. - Рыхлый, но крепкий, как сталь. Ладно, не хочешь чуда исцеления, не хочешь моего покровительства, бери милосердие. Я отпускаю тебя. Ступай, куда хочешь.

Все еще посмеиваясь, бог обтер кинжал о тунику убитой сестры и куда-то его дел ловким движением фокусника. Мардук не заметил, куда. Сделав это, Арес пошел вниз по холму, пошел легкой, пружинящей походкой, будто ничто на этом свете не могло отяготить его душу.

А Мардук остался. Он думал, что богиню следует похоронить, надо набрать ящиков и еще чего-то на погребальный костер. Неплохо было бы похоронить и всех остальных, но тех можно просто закопать. Еще у него теперь были фургон и прицеп. Только бы добраться до них… как-нибудь. В последний раз встав на колени перед Луцией (пусть мертвой она будет Луцией, это никого уже не обидит), он прикрыл ей глаза. Совоокая. Теперь больше нет. Такая молодая, такая красивая. Как глупо.

- Глупо, Мардук, - вслух произнес он, не замечая, что уже давно дышит без респиратора.

Интерлюдия. Арес Эниалий и Афродита Киприда

Почему-то ноги сами – быть может, по давней привычке – заносят его на обратном пути в Дион, к Афродите, хотя ему надо спешить. «Ненадолго», - думает он.

Киприда, как обычно, сидит перед отделанным раковинами зеркалом, и таращится на свое хорошенькое личико так пристально, словно боится, что у нее на лбу выскочил чирей. Услышав шаги супруга, она порывисто оборачивается, вглядывается в его лицо и хмурится.

- Ты чем-то озабочен, муж мой.

Неуверенно глядя на черепаховый гребень, она предлагает:

- Хочешь, я расчешу тебе волосы?

«Себе расчеши», - думает он, хотя пепельно-золотистые кудри жены лежат аккуратно, волосок к волоску.

«Зачем я вообще сюда приперся? Неужели тоже хочу попрощаться? Но я вроде не собираюсь умирать».

Афродита волнуется. Ее тревожит непонятное чувство, чувство, которого она никогда прежде не испытывала. Это предчувствие зла, чего-то плохого, что может случиться не с ней – о себе она всегда сумеет позаботиться – а с кем-то другим. С кем-то, кто ей не совсем безразличен.

- Ты что-то задумал?

Он молчит и просто смотрит.

«Арес всегда был слегка ненормальным, - решает она. – Впрочем, как и все олимпийцы. Но что же это за неприятный комок в груди?»

- Ты куда-то собрался? - говорит она вслух и тут же спохватывается. - И вот еще что – ты не убил ту сумасшедшую царицу, хотя я тебя об этом просила. Она продолжает расхаживать, проповедуя веру в какого-то Андрея Варгаса, а это нам не нужно…

«Опять все о себе и своих жалких прихотях», - решает он.

Некоторое время они смотрят друг на друга, и Афродита ловит себя на неестественном желании – вскочить, обнять его как можно крепче и никуда не выпускать из кольца своих рук. Но она не решается. Это будет слишком нелепо, слишком странно… не про них. Она медлит, и упускает ту важную секунду, когда все было возможно, и он разворачивается и уходит.

Ей кажется, что навсегда, и неприятный комок – вот уж конфуз так конфуз – разрешается по-женски глупо, слезами.

Глава 8. Чудо исцеления

Доктор медицины Томас Гудвил все эти дни не находил себе места. Во время пути к Терре ему было неспокойно, но сейчас это чувство усилилось многократно. Город был почти разрушен. Десятки тысяч убитых, сотни тысяч раненых. Гудвил считал, что ему стало бы легче, если бы он мог помочь местным врачам. Городские больницы были переполнены, каждая пара рук на счету – но он не решался покинуть лагерь. Стыд и чувство вины расселись у него на плечах, как два жирных ворона, и каркали, не смолкая ни днем, ни ночью.

Вороний Принц разбил лагерь на прибрежной равнине за городом. Возможно, в период дождей ее затопляли льющиеся с гор в море потоки, и сейчас на сухой почве проступали неглубокие, поросшие по берегам камышом русла ручьев и рек. Поле испещрили шатры и палатки, все как на подбор черные, не считая палаток демонических баронов – те сверкали на ветру геральдическими цветами своих хозяев. Да, оказывается, у Андраса тоже были бароны, и наименее жуткий из них обликом напоминал лошадь, кошмарный вариант водяной кэльпи из шотландских сказок. Что уж говорить об остальных. Они наведывались в большой шатер, где расположились Андрас и его свита, они пили, гуляли и гудели, они пировали тем, к чему Гудвил предпочитал не приглядываться, но, судя по всему, это была мертвечина. Остальные бесы из черного воинства не отставали, а врач все более и более укреплялся в мысли, что тот, кого когда-то звали Андреем Варгасом, окончательно забыл, что значит быть человеком.

Все чего-то ждали. Гудвил слонялся без дела подальше от лагеря или отсиживался в шатре, где Бальдр снова впал в беспробудное пьянство, а ассасин в привычную мрачность. Прошло больше суток, прежде чем Томас решился спросить у сына Одина – как ни странно, самого вменяемого из всех его нынешних спутников – что же дальше.

- Дальше… - протянул ас, отрываясь от бутылки с золотистой жидкостью, предположительно позаимствованной из разграбленного ларька, - дальше, брат Эскулап, одно из двух. Андрас пару часов назад отправил в Пламя Бездны Воронов-герольдов. Либо Бельфегор ответит на вызов и явится на поединок, либо нет.

- Прямо здесь? – ужаснулся Гудвил.

- Да не дергайся ты так, - хмыкнул Бальдр. – В город они не пойдут, сразятся в поле. Один на один, притащить демоническое воинство в Мидгард ухитрялся только Андрас, потому что он полудемон. Или потому что упорот, как взбесившаяся игрушка-визгунчик. Войны чистокровных происходят в эфирных слоях…

- Нигде они не сразятся, - раздраженно вклинился ассасин, проводивший свой досуг за заточкой короткого кривого меча. – Бельфегор не настолько тупой, чтобы являться самому. Он пошлет Абигора.

- Брата Андре… Андраса? И что?

- И тогда Абигору крышка. А после того, как Андрас прикончит его, мы пойдем на Бездну, - буркнул ассасин. - Либо Абигор струсит и откажется, и тогда мы пойдем на Бездну сразу.

- А ты-то чего злишься? – ухмыльнулся Одинсон. – Это же все твоя тухлая затея.

- В смысле? – спросил Гудвил.

- В смысле, этому гению пришло в голову припомнить Андрасу старую клятву. Разнести Пламя Бездны, спасти Фрейю, я ничего не упустил? Вообще-то твой господин, Эскулап, никого спасать не собирался, но Амрот насел на него с этим дурацким обетом…

- А тебе уже, как я погляжу, плевать на нее? – ощерился ассасин.

Бальдр замолчал и снова приник к бутылке. Сделав несколько мощных глотков, отшвырнул опустевшую посудину в угол шатра, где накопилось уже немало ей подобных, и ответил Амроту так:

- Не плевать. Но, понимаешь, я смирился. Не мешало бы и тебе, брат. Ты не знаешь, кого мы найдем в Пламени Бездны. Судя по тому, что говорил Вороний Принц, в лучшем случае она давно сошла с ума, в худшем – стала демоницей и верной служанкой Бельфегора.

- Я все равно ее вытащу, - негромко и упрямо проговорил Амрот.

- Ценой тысяч жизней? – так же тихо откликнулся Гудвил.

Двое уставились на него.

- А. Запамятовал как-то, что ты человек. Ну, или был человеком, - протянул Бальдр. – Слушай, забудь. Век смертных короток. Сдохнут они сейчас или спустя полсотни лет, какая разница?

- Думаю, для них разница есть.

- А ты не думай. Ты лучше пей.

Ас выудил из-под койки новую бутылку и протянул Гудвилу. Тот с неожиданной злостью выбил ее из рук молодого бога и выскочил из шатра. Он хотел быть где угодно, лишь бы подальше отсюда – и ворон в его груди, почувствовав беспокойство, распахнул крылья. В первую секунду врач не понял, что происходит, а в следующую уже смотрел на лагерь, на прямоугольники палаток, костры, суетящихся вокруг них бесов птичьим глазом и с высоты птичьего полета. Он преодолел, тяжело хлопая крыльями, несколько сотен метров, а потом его подхватил горячий поток воздуха от все еще дымящихся развалин, и ворон набрал высоту.

«Вот и я стал демоном, - мрачно подумал Гудвил. – Полечу, кого-нибудь укокошу. Этим же должны заниматься миньоны Князя Тьмы?»

Ворон каркнул и, пролетев над горящей промзоной, нырнул в путаницу городских кварталов.

Наверное, здесь был Чайна-таун – по крайней мере, что-то похожее, если в этом мире водились китайские кварталы. Гирлянды красных фонариков догорали над перекрестьями узких улочек. Маленькие магазинчики, продуктовые лавки, рестораны – все было либо разорено и разграблено, либо сожжено, либо закрыто тяжелыми ставнями. Видимо, кое-кто из хозяев выжил после атаки. Ворон плюхнулся на брусчатку и стал человеком, и сразу в нос ударил запах гари, а глаза запорошил пепел. Еще несло специями, старыми тряпками, немного морем и гнилыми водорослями, и ко всему примешивался сладковатый душок падали. Тела погибших уже начали разлагаться на жаре. Скоро город затопит этим запахом, невозможно будет дышать, не прикрыв лицо маской или мокрой тряпкой.

Гудвил шагал по улице, среди куч горелого мусора, битого стекла, перевёрнутых корзин с мелкой сушеной рыбой, креветками и фруктами, распотрошенных матрасов – видимо, ими пытались прикрыть окна от воронов и от шрапнели, но если осколки матрасы могли остановить, то воинство Вороньего Принца не задержали бы и на долю секунды. Он прислушивался. Хотя бы плач, крик, хоть какой-то человеческий голос. Тишина, только несколько раз дорогу молчаливыми тенями пересекли собаки с окровавленными мордами и раздувшимися брюхами. Одна остановилась и зарычала, но, присмотревшись, заскулила, поджала хвост и уползла в черный лаз под домом.

- Совсем ты, Том, осатанел, - тихо сказал себе Гудвил.

Что бы сказала сейчас мать? Друзья по колледжу и университету? И даже Кальдерра, к тому ли еще привычный – что бы сказал он, увидев сейчас одного из лучших медиков СБ ЦТС? А что сказал бы, увидев своего любимого ученика? Кальдерра никогда не слыл большим гуманистом, и все же все они там, каждый на свой лад, надменные, коррумпированные, сумасшедшие старые колдуны, иерархи Земли – все они ужаснулись бы, увидев такое.

Гудвилу показалось, что он что-то услышал. Врач резко остановился, завертел головой. Может, человеческий слух ему не помог бы, однако куда более обостренные чувства демона-ворона привели его спустя полминуты к заваленному полуподвальному окну. Второй и третий этажи дома обрушились, но цокольный пока держался. И внутри кто-то тихонько плакал, а кто-то другой уговаривал этого плачущего на незнакомом, но совершенно понятном Гудвилу языке: «Тише, тише. Мама нас скоро найдет и вытащит». Оба голоса были детские. Девочка постарше и маленький мальчик, похоже.

Гудвил пригляделся к окну. Человеку тут не пролезть, а если разбирать завал, то все того и гляди рухнет. Он снова обернулся роковой птицей и, протиснувшись в небольшое отверстие, поскакал вниз по рассыпавшимся кирпичам. Сверху завал удерживали две деревянные балки, а под ними, в тесном пространстве, скорчились трое – плачущий малыш, старшая девочка и еще одна, лет пяти, прикорнувшая у нее на коленях и, кажется, спящая. Нет. Не спящая. В волосах младшей девочки запеклась кровь, а лицо – насколько видел демон-ворон в тусклом свете бьющего из окна луча – было мертвенно-бледным.

- Ой, смотри, птичка, - сказал малыш, прерывая плач.

- Давай его поймаем и съедим, - решительно заявила старшая. – Никки, извини.

Она аккуратно передвинула голову сестренки, мертвой или потерявшей сознание, встала на четвереньки и поползла к ворону, умильно бормоча что-то вроде цып-цып-цып.

- Не надо, - снова зарыдал малыш. – Мэй, ты плохая. Птичка хорошая. Я люблю есть лапшу, оставь птичку.

«Да ешкин ты кот», - подумал Гудвил и снова стал человеком, чуть не треснувшись головой о просевшую балку.

Старшая девочка замерла на месте, широко распахнула глаза и заорала. Малыш только сказал: «Ой, это дядя». Чем-то он напомнил Гудвилу маленького Андрея, сидящего на кровати и размазывающего слезы по лицу после того, как в него прилетел кроссовок.

- Не кричи, - довольно сурово сказал врач девчонке. – Что с твоей сестрой?

- Ее камень задел, - неожиданно быстро успокоившись, сообщила Мэй. – Прямо по голове. Мамы дома не было, она пошла на рынок, сказала рыбаки как раз привезут вечерний улов, и велела мне за ними смотреть. Когда все затряслось и начали стрелять, мы побежали в подвал, но камни падали…

- Я понял, - ответил Гудвил.

Он подполз к Никки и попытался нащупать пульс. Пульс был, но редкий и слабый, практически нитевидный. Поврежден череп, похоже, трещина, плюс наверняка внутренний отек. Малышку было не спасти – не здесь, не в разрушенном подвале.

- Черт, - прошипел Гудвил.

- Почему дядя-ворона ругается? – немедленно заинтересовался младший.

Врач закрыл глаза и мысленно потянулся к просевшим балкам. Он мог бы, наверное, сдвинуть их – не человеческими руками, конечно. Только девочке это все равно бы не помогло. Больницы переполнены, очереди сумасшедшие, и, конечно, первыми тут лечили солдат и богатеев, как всегда, а не нищих детей из китайского квартала.

Открыв глаза, он взглянул на Мэй и мальчика.

- Вы сами целы?

Пацан сунул ему под нос грязную лапку, которую рассекала красная царапина. В остальном, кажется, дети были в порядке.

- Вот что. Вы, пожалуйста, отвернитесь. Дяде-вороне надо сосредоточиться.

- Что такое сос-ре…

- Шен, просто отвернись, - рявкнула Мэй и, взяв братика за щеки, насильно развернула его лопоухую голову.

Гудвил снова зажмурился. Он демон. Он могучий демон. Демоны владеют магией. Могут добывать предметы из воздуха, могу разрушать, убивать одним взглядом. Наверняка могут и лечить.

Под веками загорелись красные огоньки. Огоньки душ, такие соблазнительные, две штуки. Третий был совсем слабым.

«Съесть, съесть, съесть», - потребовал ворон внутри него.

«В жопу иди, тварь», - ответил врач и аккуратно положил руку на лоб умирающей девочки.

Он спас больше двух дюжин в тот вечер и остановился лишь тогда, когда понял, что сейчас упадет, что не в силах рассеять в воздухе очередной завал, срастить еще одну кость, затянуть еще одну открытую рану или ожог, что не доберется до лагеря даже ползком. Это было ничтожно мало. Но это было хоть что-то.

А вернувшись в лагерь под утро, он узнал, что Бельфегор ответил на вызов.

Глава 9. Король Кубков, Принц Мечей

В характере Ареса-Воителя, или Ареса-Губителя, это уж как кому нравится, было несколько черт, отличавших его от остальных олимпийцев. Для начала, он не верил в фатум и не признавал власть Ананке-неизбежности. Он считал богиню просто старой дурой с веретеном, а поскольку в целом был невысокого мнения о женщинах, то и эта не стала исключением. Далее, вся семья Ареса была глубоко равнодушна к человеческому роду – настолько, насколько можно быть равнодушными к тому, кто тебя питает, к чему-то среднему между фабричным рабочим и дойной коровой. Лишь отдельные его представители вызывали у олимпийцев интерес, или ненависть, или даже любовную страсть. Арес же, напротив, не питал пристрастия к отдельным людям (Мардук Пьецух стал странным исключением, да и тот был потомком черных адептов), но ход истории в целом его развлекал и давал пищу для размышлений. Были и еще некоторые особенности, из-за которых бог-убийца в детстве и юности часто задумывался, а принадлежит ли он, самый нелюбимый сын собственного отца, самый ненавистный брат своих сестер и братьев, к этому роду – хотя происхождение у него было настолько чистое, насколько это вообще возможно на Олимпе. Повзрослев, Арес перестал размышлять об этом. Мало ли на свете отвратительных отцов, матерей и прочей родни, достаточно взглянуть на семейку Абигора.

Чего Арес не понимал сейчас, так это зачем он ввязался в семейные распри демонов. Да, он не любил и даже ненавидел Андраса. Да, можно сказать, что он приятельствовал с Абигором, если, конечно, под это определение подпадает расчленение служанок в покоях приятеля, пока тот наблюдает за происходящим, и периодические встречи на палестре. Вопреки всеобщему мнению, они не были любовниками. Не то чтобы у Ареса имелись какие-то предрассудки на этот счет – остальные олимпийцы без всякого стеснения практиковали однополую любовь – скорей, тут дело было в его личных, не самых стандартных, пристрастиях. Убийство мужчин было его профессией, призванием и даже сутью. Что же интересного в том, чтобы прикончить, пускай и в постели, еще одного мужика? Все равно что, будучи забойщиком скота, притащить домой быка и оглушить его молотом посреди собственной трапезной. Скука, грязь, вонючая требуха. Так что нет, при всей своей невероятной красоте, при всем удивительном сходстве с матерью, Абигор не вызывал у него ни малейшего любовного пыла. Тогда почему? Почему ему было не все равно? Бог войны не мог найти объяснения, и это его изрядно бесило.

До Пламени Бездны он добрался лишь к вечеру, когда по внешней оболочке окружавшего замок пузыря текли разводы цвета крови. То, что пришлось возиться со Златокрылом, его бойцами-птицами, а также сестрой и Мардуком, уже было плохо, а еще этот совершенно бесполезный крюк в Дион. Чего он искал в покоях Афродиты? Уж точно не понимания и любви. Убивать жену прямо посреди эфирных владений олимпийцев он тоже не собирался – Афины вполне хватило для того, чтобы доказать эффективность кинжала. Тогда зачем? К чему он совершает все эти нелепые поступки в последнее время? В общем, ввалившись в жилище Абигора, он был крайне не в духе.

Абигор, впрочем, тоже радостью не пылал. Он и обычно отличался мрачностью, а сейчас являл всю холодность созвездий и всю приветливость и открытость бороздящих безлюдный космос комет. Если кратко, он облачался в доспехи, а друга встретил самым отстраненным выражением лица.

- А. Ты все-таки пришел, - процедил он сквозь зубы.

Арес почувствовал даже что-то вроде угрызений совести, и веселья ему это не прибавило.

- Что за старье на тебе? – с отвращением спросил воин, глядя на угольно-черный гиппоторакс и такого же цвета поножи и наручи. – Ты что, твердо решил умереть? Попросил бы меня, я принес бы тебе нормальные доспехи. Эти ковали, наверное, еще во времена гекатонхейров.

Молодой демон стоял, держа на локте коринфский закрытый шлем, и смотрел на гостя без особой приязни.

- Угу, гекатонхейры и ковали. Слушай, Марс, зачем ты явился? Если затем, чтобы посмеяться над моим оружием и доспехами, то не стоило. Я мог бы выехать против Андраса хоть на атомном танке и в силовой броне, ничего бы это не изменило.

Арес качнулся на носках своих крылатых сандалий. Зачем он явился? Хороший вопрос.

- Я мог бы сразиться вместо тебя, - неохотно проговорил он.

Тонкие, вразлет брови Абигора поползли вверх.

- Ты что, спятил? Надо мной будут смеяться вся Бездна и все Эмпиреи. Нас и так считают любовниками. После этого меня назовут не только женоподобным слабаком, но еще и последним трусом. Представляю, как повеселится отец…

- Который послал тебя умирать за собственные грехи, этот самый отец? Почему его мнение вообще тебя волнует? Мне вот давно наплевать на Дия и его смех или слезы.

- Я – не ты, Марс. Я никогда не буду таким.

- Каким?

Абигор замолчал и отвернулся, надевая шлем. Когда он вновь повернулся к Аресу, блестя темными глазами в прорезях коринфянина, то увидел, что бог-убийца протягивает ему старый, изъеденный временем кинжал.

- А это еще что?

- Его зовут Шип Назарета. Нож-Богоубийца.

Демон покачал головой и опустился в кресло, приложив руку ко лбу. Через некоторое время стало понятно, что он негромко смеется.

- О все краски Бездны, Марс. Так ты за ним отлучался? Лучше бы мы выпили с тобой вина. Не возьму я его.

- Почему?

- Если тебе нужны логические объяснения, то хотя бы потому, что я однажды уже предал Андраса, или он так считает. Даже пожелай я воспользоваться Шипом, он не подействует. А просто ткнуть моего брата ржавым ножом… ну, вероятно, это его посмешит.

Арес нахмурился.

- И это единственная твоя отговорка? Тогда нет, не проканает. Нынче днем я прирезал им Афину. Не скажу, что она сильно мне доверяла, но какая-то кроха доверия в ее сердце, полагаю, оставалась. По сравнению со мной, у тебя очень неплохие шансы.

- Ты убил Афину? Но зачем?

- Во-первых, давно хотелось. Во-вторых, должен же я был проверить клинок.

Абигор покачал головой. Выражения его лица Арес, конечно, под шлемом не видел, но вслух молодой демон сказал:

- Марс, тебе говорили, что ты чудовище?

- Сказал тот, кто отправляется на поединок с родным братом.

- На поединок. Ты убил ее в поединке?

- Не совсем.

Беседа явно шла не так, как планировал Арес, и если изначально он пребывал в дурном настроении, то постепенно начал закипать.

- Сними шлем.

- Зачем?

- Сними.

Абигор пожал плечами и стащил древний шлем с головы. На лбу у него осталась красная полоса – похоже, он реально выбрал самое скверное из своего оружия и доспехов, странно, что кастрюлю на голову не нацепил и не взял веник вместо меча.

- Зачем ты позвал меня на крышу вчера? Что ты хотел мне сказать?

Между бровей Абигора возникла портящая идеальный лик морщинка.

- Я же говорил – хотел попрощаться. Все, попрощались. Убери свой дурацкий кинжал, отдай тому, у кого взял, или сам используй для братоубийства. Мне его не надо.

- А что тебе надо? – рявкнул Арес.

Он схватил молодого демона за горло, выдернул из кресла и со всей дури впечатал в стену, а потом прижал шею локтем.

- Что тебе надо от меня, Абигор? Тебе не надо моего заступничества, не надо моего кинжала, ты даже вина со мной выпить не хочешь или прирезать наложницу, только сидишь и пялишься, как сыч. Так чего же ты хочешь?

Он слегка ослабил давление, ненамного, чтобы демон мог говорить. Тот судорожно закашлялся, втягивая воздух.

- Решил прикончить меня до того, как это сделает брат? – прохрипел Абигор. – Валяй, я не против.

- Отвечай на вопрос.

- Какая тебе разница?!

Он почти кричал, насколько вообще мог кричать, прижатый к стене лучшим воином земли и небес.

- Если спрашиваю, значит, есть разница.

- Хорошо.

Лицо юного князя Бездны исказилось и стало скорее жалким, чем прекрасным.

- Я такой же, как мать, - выдохнул он.

- Что?!

- Я такой же, как она. Из всего, что есть в жизни, я люблю только боль и смерть. Но у нее хотя бы было оправдание – она вырвалась из царства Эреш, и богиня мертвых оставила на ней свою печать, а со мной что не так?! Единственный день, когда я был по-настоящему счастлив, это тогда, когда ты чуть не прикончил меня в саду Роз и Терний. Каждый раз, когда ты убиваешь женщину в моей спальне, я воображаю на ее месте себя. Это то, что ты хотел услышать? Ну радуйся. Ты услышал. Надеюсь, это информация принесет тебе пользу, когда ты притащишь дровишки к моему погребальному костру.

Он с легкостью оттолкнул опешившего бога войны, подобрал шлем и щит и шагнул к двери. Но не дошел, потому что получил навершием меча Ареса по затылку и мешком рухнул на пол.

Следующие пять минут воитель посвятил тому, что стаскивал с Абигора доспехи и прилаживал к себе, вполголоса поминая ламий Аида, а также горгон, эриний и всю их нечестивую родню. Они с Абигором были примерно одного роста и сложения, Арес разве что пошире в плечах, но пришлось прибегнуть к магии, чтобы переплавить старый гиппоторакс и втиснуться в него. Кинжал он убрал, а свой меч по имени Анафема оставил валяться в кресле, вместо этого препоясавшись убогим, на его взгляд, оружием маркграфа Бездны.

Покончив с этим, он уставился на потерявшего сознание приятеля. Пожалуй, следовало деть его куда подальше с глаз, чтобы не очухался раньше времени и все не испортил, но прежде… что прежде, так и осталось неизвестным, потому что тяжелые узорчатые створки дверей распахнулись, и в спальню сына вступил Бельфегор, Великий Герцог, известный также под именем Короля Кубков.

Выглядел он на редкость паршиво. В темных волосах сверкала проседь, и они поредели, лицо осунулось, острая испанская бородка утратила форму, к тому же Князь Бездны хромал, опираясь на трость. Застыв на пороге, он воззрился на происходящее в спальне. Несколько мгновений Бельфегор впитывал глазами открывшуюся ему картину, а затем во всю глотку расхохотался. От его смеха задребезжали оконные стекла и рамы, подпрыгнула массивная деревянная мебель, весь замок заходил ходуном, а горгульи и гарпии на крыше заорали дурными голосами и захлопали крыльями.

- Все краски Бездны, Марс! Я, конечно, знал, что вы голубки, но что влюблены до такой степени… Ты готов сразиться в поединке с Андрасом вместо моего сына. Похвально, похвально, я в восхище…

Неизвестно, что еще бы успел ляпнуть несдержанный на язык старый демон, если бы в эту секунду Арес не оказался рядом и не воткнул ему в подключичную впадину Шип Назарета по самую рукоять. Брызнула черная кровь. Бог войны, белозубо ухмыляясь, сделал неуловимое движение рукой – и тело Абигора, лежавшее на каменном полу, превратилось в широкий бронзовый кубок. Выдернув кинжал, он подставил кубок под струю, и, когда тот наполнился, отпил большой глоток.

- Что… ты… - просипел демон, сползая вниз, под ноги Аресу.

Тот присел на корточки рядом, по-прежнему с улыбкой вглядываясь в посеревшее лицо Великого Герцога. Губы и зубы его были в черной густой крови.

- Жаль, демон, что ты ничуть мне не доверяешь, - сообщил он, - и я не могу убить тебя этим ножом. Но, когда я разделаюсь с твоим отродьем, ничто не помешает мне вернуться, вырезать язык из твоей смрадной пасти и поджарить себе на завтрак с яичницей.

Бельфегор издал непонятный звук, что-то среднее между хрипом удавленника, бульканьем и кудахтаньем, и лишь через пару секунд стало ясно, что он смеется.

- Как же, вырежет он мне язык, глупец, - прошептал он, стремительно бледнея. – Это Абигор рассказал тебе про кровь демонов? Только мой сынок забыл упомянуть, что для богов это смертельная отрава. Так что попрыгай, Марс, поскачи, ты сдохнешь ровно через сутки, ослепнув, потеряв все силы и исходя кровавой блевотой.

Арес, изменившись в лице, отшвырнул кубок. Тот отлетел, жалобно звеня по плитам пола и расплескивая черную жидкость, и закатился под кровать.

- Ты лжешь, старая сволочь, - прошипел он, вдавливая кулак в открытую рану демона.

Тот содрогнулся, но не смутился.

- Зачем мне лгать? По этому у нас в семье специализируется мой старший сын. Ты и не представляешь, насколько. Ловко он тебя подставил, да, божок? Беги, пожалуйся папке Громовержцу, может, он найдет способ тебя спасти. Недоумок хренов.

Воитель выпрямился, глядя за окно. Там набирал силу новый рассвет, рассвет над полем, усыпанным черными палатками, и вилось над самым большим из шатров черно-белое Воронье знамя.

- Сутки говоришь, старик. Что ж, этого мне хватит, - ответил он, подобрал шлем и вышел из комнаты.

Глава 10. Поединок

Над Террой, а, точнее, над сожженным портовым городом, еще недавно великим, а теперь состоящим из дымящихся развалин, занимался рассвет. Гудвил очень устал. Поэтому, доплетясь до палатки и услышав грандиозные новости, он не восхитился, не изумился, не испугался и не опечалился. Если честно, больше всего ему хотелось лечь, заснуть и проснуться, когда все закончится. Обязанности летописца он позорно забросил, да и нуждался ли теперь герой его заметок в этой летописи? Скорей всего, нет.

Однако Бальдр чуть ли не прыгал от возбуждения, забыв даже про выпивку.

- Это будет эпохально! – вопил он. – Скальды сложат об этом висы, и их будут петь и тогда, когда в земле упокоятся наши кости.

- Это вряд ли, - резонно возразил ему ассасин, приодевшийся по случаю в свой плащ-минтаф со всем снаряжением. – Ты же бессмертен.

- Тут ты, как всегда, ошибаешься, - восторжествовал сын Одина. – Во-первых, я уже разок умирал, и возродился, согласно пророчеству вёльвы, лишь после зимы Фимбул…

- Которая еще не кончилась и вроде как не собирается.

- Это говоря фигурально. Во-вторых, висы-то все равно сложить надо. Например…

Бальдр залез под койку и вытащил оттуда запыленную домру. Увидев это, Гудвил поспешно ретировался из шатра – сил на то, чтобы выслушивать заунывные песнопения Одинсона, у него точно не оставалось.

Андрас тоже в палатке не ночевал, да и к чему демону сон? Хотелось бы верить, что он хотя бы не присоединился к своим баронам и не закусывал всю ночь человечинкой, но как знать? Гудвил уже ни в чем не был уверен. Он брел, чуть пошатываясь, в случайном направлении, пока не дошел да приземистого, в рост человека, сарая, сложенного из плоских камней. Может, прибежища пастухов, или рыбаков, для хранения зимой их лодок. До моря отсюда было недалеко, меньше мили, и это в отлив. Пахло водорослями, и слышался отдаленный, равнодушный шум волн.

На крыше сарая сидел Андре… Андрас. Варгас.

На нем, вместо эффектного черного плаща (впрочем, какой плащ, плащ ведь и превращался в воронью стаю) почему-то была серая униформа СБ, совсем как в день их давнего знакомства – только без знаков различия. Его клинок, Исток, лежал у полудемона на коленях. Второго, золотого и огромного, имени которого врач пока так и не узнал, нигде не было видно. Варгас сидел, подставив лицо первым лучам зари, хотя почему-то никакого тепла от них не было, только бледный, размытый свет и холод.

- А, Томас. Лезьте сюда, - позвал Варгас, как будто всю ночь ждал его здесь.

- Я тут постою, - сумрачно ответил медик.

- Что, чудо исцеления измотало?

Гудвил вскинул голову, глядя полудемону в лицо.

- Чему вы удивлены? Вы используете мою силу. Думали, я не в курсе?

- А что, нельзя?

Гудвил осознавал, что ведет себя как упрямый мальчишка, который спорит со старшим, воспитателем или отцом, но ничего с собой поделать не мог.

- Почему, можно. Это же подарок.

«Нахрен мне твои подарки», - сердито подумал врач.

- Почему вы не готовитесь к поединку? – вслух спросил он.

- А к чему там готовиться? – пожал плечами Андрас. - Бельфегор на ладан дышит. Но, скорей всего, он пошлет брата. Тоже не самый великий воитель небес и земли.

- Тогда зачем вам этот бой?

«Наверняка чтобы лично прикончить брата».

- Наверняка чтобы лично прикончить брата, - передразнил Андрас. – Вот, значит, как вы теперь обо мне думаете.

- А что мне о вас думать, кроме того, что вы без спросу роетесь в моей голове? Что мне думать, Андрей, после того, как за прошедшие дни вы перебили население крупного города, а, возможно, и не одного? На Ониксе вы хотя бы кого-то при этом спасали, или делали вид, что спасаете. Сейчас даже вид делать перестали. Вам насрать на людей, верно? Вы демон.

- Дух изгнанья.

- Что?

- Неважно. Говорите, Томас. Вам, похоже, надо выговориться.

- А вам что надо? – выкрикнул Гудвил, уже не борясь с охватившей его лютой яростью. – Что вам надо? Зачем вы заявились в этот мир? Вы же лжете каждую секунду, каждым словом, только я не понимаю – мне или еще заодно и себе?

- Такова природа демонов, - с напускным и издевательским смирением произнес Варгас, глядя на лежащий у него на коленях меч.

- Зачем вы здесь? – упрямо переспросил врач. – Чтобы убить своего отца и брата? Уничтожить Бездну, как и предрекали при вашем рождении? Может, весь этот мир, чего там мелочиться?

- А, может, не уничтожить, а спасти, - тихо ответил Варгас, не поднимая взгляда.

- Я вам не верю.

Андрей все-таки поднял голову и пристально взглянул в лицо Гудвилу, и тому стало еще хуже, еще гадостней, совсем нехорошо – и, главное, непонятно, почему. Ведь он же был прав. Прав?

- А это и необязательно, Том. Достаточно, что вам верю я.

Поля для поединка было расчищено. Плескались на ветру бело-черные знамена Ворона, окружавшие большую плоскую площадку с вытоптанной травой. Посмотреть на сражение высыпал весь лагерь, но свите господина, конечно, выделили место в первом ряду. Бальдр запасся выпивкой, Амрот подозрительно зыркал по сторонам, а Гудвил чувствовал себя неуютно. Ему все казалось, что они чего-то не договорили там, у сарая с просевшей крышей, но сейчас было уже поздно – с небес («Почему не из-под земли, - думал он, - впрочем да, тут все другое, и небо не небо, и ад не ад») рухнула черная колесница, влекомая четверкой вороных. Возничего не было. Колесницей управлял один воин – в черных доспехах, в которых Томас, немного разбиравшийся в таких вещах, признал облачение греческого гоплита. Больше никого, а ему все казалось, что Князь Бездны приведет с собой хоть какую-никакую свиту, хотя бы герольдов. Воин спрыгнул с колесницы, бросив поводья и ничуть не заботясь о судьбе своих вороных, снял с борта круглый щит с замысловатой эмблемой и прошел в центр круга. Он не был особенно высок или плечист, хотя, конечно, повыше и покрепче на вид, чем Варгас-Андрас. Тот уже стоял, ожидая. Золотой меч-исполин так и не появился. В руках полудемона по-прежнему была только черная катана, меч его рождения, Исток. И доспехов на нем не было – все та же серая форма, и Гудвил, если честно, уже не понимал, то ли это мундир СБ, то ли то самое тюремное одеяние, в котором перед ними предстал Эрлик Черный, царь мертвого мира.

Толпа закаркала, заорала, завыла на все голоса. Амрот подобрался. Бальдр приветственно взмахнул флягой.

- Это Бельфегор или Абигор? – вполголоса спросил у него врач.

- А Хель их разберет, - энергично отозвался сын Одина. – Но точно демон и точно из Высших.

Бойцы остановились в пяти шагах друг от друга.

Варгас разглядывал противника, как показалось Гудвилу, с сомнением.

- Не хочешь снять шлем? – спросил он, вроде бы негромко, но голос его в воцарившейся тишине широко разнесся над полем.

- Может, лучше сразу обнимемся и облобызаемся, сын? – ответил чужак.

Голос у него был низкий и хрипловатый, будто бы сорванный в сражениях.

- Пожалуй, нет, - ответил Андрас.

А что произошло дальше, Гудвил разглядеть не смог – ни первым, ни вторым, ни каким-то еще зрением. Понятно было, что бойцы метнулись вперед и схлестнулись, взвилась пыль, но только различить их движения ему не удавалось. По полю метался черно-серый вихрь, слышался звон мечей, и только.

- Уважуха, - протянул Бальдр, булькая своим пойлом. – Старичок еще очень бодр, кто бы мог подумать.

- Кажется, это надолго, - заметил ассасин и опустился прямо на утоптанную траву. – Предлагаю занять места в зрительном зале.

- И приобрести прохладительные напитки, - радостно откликнулся ас.

- Вы что-то видите? – чувствуя себя слепошарым придурком (еще одно любимое обращение деда), спросил Гудвил.

- Я – нет, - ответил Амрот.

- Ну, - отозвался Бальдр, - красотка Бель извлекла из воздуха пару дротиков и метнула в Андраса, тот легко уклонился, а потом они начали драться на мечах. Согласен с альвом, это надолго.

Вихрь носился по полю, не покидая, впрочем, центра площадки. Приглядевшись, Гудвил все же начал различать какие-то детали – блеск короткого гладиуса, росчерк черной катаны, выпад, удар парирован, удар принят на щит, ложный финт, рывок вперед, противник уклоняется… Мало похоже на университетское фехтование, и все же, на его взгляд, противники были равны. Значит, все решится тем, кто быстрее устанет – и по всему, первым устать и начать делать ошибки должен был Бельфегор. Однако нет. Прошло пару минут, и Гудвил понял, что преимущество за воином в черном. Он наступал, а Андрас в основном защищался, искусно, но перейти в атаку ему не давали.

- Логично, - прокомментировал это Бальдр. – Старичок выдохнется быстрее, вот и надеется сразу продавить. Но я бы на его месте особо не радовался.

Воин в черных доспехах и не радовался, а планомерно и искусно изматывал противника – то серией бешеных рубящих ударов, то финтами, то ложным отступлением. Он был очень силен, но казалось, что ему противостоит стена. Андрас не менял тактику, не поддавался на уловки, черная катана была везде и как будто нигде. Гудвил подумал, что она похожа на сторожкую змею, прощупывающую, присматривающуюся, готовящуюся к единственному и смертоносному удару… Так тянулись часы. Солнце вскарабкалось на небо, тени стали короткими, жар побежал по сухой траве.

- Что-то случится сейчас, - заявил Бальдр, отбрасывая пустую флягу.

И что-то случилось. В очередной раз столкнувшись с Истоком, меч противника жалобно звякнул, и клинок сломался почти у самой рукояти.

- Вот ведь дерьмо, - сказал Бальдр. – Ему крышка.

Катана, не замедляясь, полетела вперед (а Гудвил до последнего надеялся, что Андрас проявит благородство и позволит сопернику взять другое оружие) – и разрезала пустой воздух. Бельфегор, если это был он, легко отскочил и вскинул руку, и в этой руке возник новый меч – с золотой рукоятью, украшенной кровавым рубином, и со странно тусклым лезвием.

- Хель дери мои подмышки! – заорал Бальдр, вскакивая на ноги. – Это не меч Бельфегора.

- А чей?

Ассасин и врач спросили одновременно.

- Это…

Но тут поединок принял совсем необычную форму.

Там, где только что стояли бойцы, появилось уже два черных смерча. Они столкнулись, в небе над ними загрохотало. Свирепый ветер ударил, казалось, сразу изо всех сторон, срывая палатки, бросая на землю знамена. Смерч взметнулся вверх, рассыпался на две части, снова схлестнулся и заплясал уже в небе, на земле, поднимая целые фонтаны из пыли и мелких обломков, его рассекла фиолетовая, а затем сразу рубиновая молния.

- Хорошо пошло, - проорал сын Одина во всю глотку, потому что ничего было не разобрать в поднявшемся шуме.

На площадке ярился белый ягуар, вставший на дыбы – а навстречу ему воздвигся золотой леопард, звери били друг друга лапами. Леопард вцепился в загривок ягуару, затем оба пропали, а в вышине сцепились в схватке коршун и гигантский ворон.

Хлынул дождь. Гудвил уже ничего не видел за стенами льющейся воды, лишь рубиновые и фиолетовые вспышки, волны пламени и жуткий гул, похожий на голос рвущейся при землетрясении земли.

- Надо убираться, - выкрикнул он, хватая Бальдра за плечо.

Ас легко отбросил его руку.

- Ты что, только началось интересное. Это поединок богов.

- Каких богов? – прокричал врач. – Они же демоны.

- Андрас уже нет. Ему слишком много молятся, Эскулап. Смесь бога, человека и демона, пикантное блюдо. Второй никогда демоном и не был.

- Но кто?..

В воздухе засвистели сыплющиеся на землю камни, но нет, не камни, град размером с кулак. В толпе зрителей раздались вопли. Над полем раскинулось длинное полотнище пурпурно-алого огня, и кстати, потому что солнца давно уже не было видно. С востока катилась ночь, и Гудвилу казалось, что он видит вереницу черных всадников, трубящих в рога и несущих тьму на копытах призрачных коней.

Тени метались в круге огромной, на полнеба, мертвецкого зеленого цвета луны, и Гудвил уже не понимал, какая из этих теней Андрас, а какая его противник.

Казалось, само время остановилось.

А потом на востоке прорезалась бледная полоса зари, и в поединке что-то опять изменилось.

Арес понял, что проиграет, в тот момент, когда ему пришлось призвать Анафему. Дело не в дрянном мече. Просто он не успел измотать Андраса, и стало ясно, что уже не успеет. По пальцам пробегала электрическая щекотка, предшествующая онемению. Еще немного, и он не сможет драться мечом.

Старый демон не соврал, но еще более неприятным открытием оказалось то, что противник Ареса вовсе не был знакомым ему Андрасом. Не тем, которого он помнил, не упрямым мальчишкой, отлично владеющим мечом, не неистовым духом, вырвавшемся из Иркаллы и крушащим все на своем пути. Это был кто-то третий. Очень спокойный, очень холодный, очень расчетливый. Что ж. Если ему не победить, то можно хотя бы повеселиться напоследок. Анафема для него был как плащ для демона, его воинство, его сила, его стихия. Его проклятие. Арес расхохотался и полетел по земле черным вихрем, золотым леопардом, туманом, грозой, вспышкой молнии. Он был всеми армиями на свете, и всеми бойцами, и торжествующим кличем победителя, и последним вздохом побежденного. Такая сила смела бы все на своем пути, но только не этого, не нового Андраса, если противостоящее ему существо вообще когда-то было Андрасом.

А потом пришла боль. Она зародилась где-то внутри, в кишках, и решительно принялась разрастаться, и скоро он боролся уже в основном с этой болью, когтящей и рвущей, а не с противником. Горлом хлынула черная кровь. Зрение помутилось, и он лишь смутно различал пульсирующие в темноте вспышки, пропуская удар за ударом.

В небе прорезалась бледная полоска рассвета. Он рухнул на землю, вернувшись в собственное тело – и все-таки встал, и продолжил бой.

Он слышал вопли толпы, все более восторженные и победные, слышал смех, крики и улюлюканье. Его шатало, он отмахивался уже наугад, и пальцы отказывались сжимать рукоять меча. Наверное, забавно это выглядело со стороны. Наверное, так смотрелся Абигор к шестому или седьмому часу их злополучного поединка, с которого все началось. Весь в черной крови, но у Ареса кровь лилась и изо рта, и из глаз, и выступала потом на коже, так что было уже непонятно, где работа черной катаны, а где потрудилась отрава.

Свора демонов вокруг ликовала. Их господин явно одерживал верх. Еще несколько минут, и все будет кончено. Что-то прилетело ему в спину, что-то ударило по шлему – это расхрабрившиеся бесы начали швырять камни и комья земли. Отличная кончина для лучшего воина земли и небес, быть побитым камнями шайкой мелких демонов. Он хотел разозлиться, злость всегда ему помогала, но сил не осталось даже на это. Он вновь пошатнулся и упал, в последний момент выставив руку. Анафема отлетел и плюхнулся в лужу, оставшуюся от вчерашнего дождя. Воитель понял, что ему не дотянуться до рукояти, и поднял голову, ожидая последний удар.

Смутный силуэт – лица он уже не видел – шагнул к нему… и остановился, опуская свой чертов клинок.

Удара милосердия, значит, не будет. Будет сплошной позор, и он умрет, слепой, беспомощный, в кровавой блевоте, как и предрекал сраный демон. Что ж. Значит, будет так. Арес осел на мокрую землю и рассмеялся из последних сил.

- Кто ты такой? – спросил Андрас-не Андрас.

Как жаль, что эта тварь не доверяет ему ни на каплю. Казалось бы, что удобней – сейчас он наклонится, желая снять с него шлем, и тут – сюрприз – Шип Назарета вонзается ему в глотку. Но Абигор был прав. Нет ни малейшего смысла тыкать в этого лже-Андраса древним ржавым ножом.

Гудвил с недоумением смотрел, как противник Варгаса спотыкается, падает, встает, падает вновь. Он шатался, как больной или пьяный. Неужели битва в небесах так его измотала? Воин отмахивался своим мечом почти вслепую, будто ни черта не видел и ориентировался на звук. Но более всего Гудвила бесила толпа. Демоны, почувствовав слабость, вновь потянулись, как мухи на сырое мясо, даже те, кто несколькими часами раньше опасливо бежал подальше от смертного поля. Гудвил чувствовал их жадное любопытство, их жажду, потому что все это было и в нем. Заклевать. Забить до смерти. Наброситься всем вместе, вырвать сердце, пожрать душу… Черта с два. Он не поддастся. Но Варгас, Варгас…

В тот момент, когда Гудвил окончательно решил, что Варгас утратил всякое достоинство и просто издевается над слабым, когда воин в очередной раз рухнул в грязь, выронив меч… Варгас остановился. Он опустил Исток и сделал два шага к лежащему.

- Кто ты такой? – звонко спросил он.

Словно ничуть не устал, даже не запыхался, хотя противник был на последнем издыхании.

Он опустился рядом с воином на колени, по-прежнему держа меч в отведенной руке, и потянулся к его шлему. И тут павший боец ожил. Вскинувшись в яростном усилии, ударил Варгаса головой в шлеме прямо в незащищенный лоб. Андрей отшатнулся, автоматически вскидывая ладонь к рассеченному лбу, кровь залила его глаза… А противник, схватив его за руку, вырвал меч и, держась обеими руками прямо за клинок, словно с трудом мог удержать эту полоску металла, всадил ее Варгасу в грудь. Затем рухнул ничком и больше не двигался.

Толпа выдохнула. Прошло несколько очень долгих секунд. Варгас, отброшенный на землю силой удара и придавленный телом воина в черном, сел, откатив противника в сторону. Вытащил из груди меч, посмотрел на него, словно бы изумленно, словно не ожидал от Истока такого предательства. Вытер кровь о собственную измазанную грязью форму. И все-таки снял с неприятеля шлем.

- Кто это? – завопил Гудвил, сам от себя такого не ожидавший, и по толпе понеслось «Кто? Кто? Кто?»

Бальдр, все это время стоявший неподвижно, как статуя, и под секущими струями дождя, и под градом, ответил неожиданно спокойно:

- Это Арес. Странно, что Андрас не узнал его меч, ведь именно этим клинком Губитель гнал его до самых Миров Смерти.

Гудвил почувствовал, как ноги сами несут его к Варгасу. Тот по-прежнему стоял на коленях рядом с поверженным соперником. По груди его формы расплывалось кровавое пятно, но полудемон не обращал на это ни малейшего внимания, как и на глубокую ссадину на лбу. Он всматривался в лицо воина – все в черной крови, кровь продолжала течь у него из рта, и, кажется, из носа и из ушей. Его короткая бородка, некогда, похоже, рыжая, сейчас выглядела так, словно ее окунули в смолу. Глаза, зеленовато-карие и подернутые черными прожилками, слепо пялились в пустоту, в небо, потому что он лежал на спине. Из глаз тоже текла кровь. По рукам бойца, немилосердно скручивая пальцы, пробегали судороги.

Гудвил подошел еще на два шага, и услышал, как маркграф Бездны Андрас на чистейшем испанском и с глубоким недоумением произносит:

- ¿Qué demonios, Ares? ¿Por qué necesitabas beber la sangre de mi padre?[6]

Глава 11. Шип Назарета

Настроение в лагере царило странное. Вроде как бой был выигран, но при этом противник был побежден не в бою. Это понимал самый недалекий из демонов, даже у водяной лошади не возникало сомнений. В первую очередь собравшиеся здесь создания были воинами, и, конечно, не могли не оценить красоту последнего удара Ареса.

С бога войны сорвали доспехи и запихнули его в тот самый сарай, потому что более крепких построек не нашлось на две мили вокруг. У сарая имелись железные двери с основательным навесным замком, а внутри, действительно, обнаружились рассохшиеся остатки рыбацкого баркаса. В стенах не было окон, свет проникал внутрь сквозь щели в кладке – однако все понимали, что у Ареса не хватит сил вывернуть из стены даже малый камешек, не говоря о том, чтобы сбежать. Воителя трясло, то и дело рвало кровью и черной желчью, и, тем не менее, он не хотел умирать.

- Помоги ему, если сможешь, - сказал Андрас, когда Гудвил предложил залечить его рану в груди или хотя бы наложить повязку на лоб.

Он кивнул на сарай. Они стояли снаружи, а стеречь развалюху маркграф Бездны поставил Бальдра и Амрота, видимо, не доверяя ни своим солдатам, ни баронам.

- Меня перевяжешь потом. Если захочешь, - добавил он с неприятной усмешкой.

- Для того, чтобы ему помочь, - ответил Гудвил, - мне надо понять, чем он отравлен. Ты говорил про кровь.

Варгас поморщился, словно отведал похлебку из жабы.

- Семейная традиция. Когда отец… когда Бельфегор пытал… ну кого бы он там ни пытал, он раз сто похвастался, как ловко обвел сына-простофилю вокруг пальца. Если демон выпьет кровь демона, то станет его подобьем, на краткое время. Если кровь демона выпьет человек, то станет миньоном или черным адептом, при условии, конечно, что не окочурится в процессе. А вот если бог… видимо, только последний вариант.

- Его никак не спасти?

«А не слишком ли я зарываюсь? Сейчас он спросит, зачем мне спасать его врага». Гудвил попытался подавить мысль, выставить психическую защиту, но, кажется, Варгас был озабочен и не особенно прислушивался.

- Я не знаю. Кто у нас тут врач?

С этими словами он развернулся и зашагал через поле к палаткам. Исток, как всегда, висел у него на поясе, но почему-то Гудвилу показалось, что меч и его хозяин испытывают взаимную неприязнь. Что за бредни, это же просто полоска черного металла.

Томас обернулся к парочке сторожей. Те уже разжились откуда-то доской для игры в го, или чем-то очень похожим, и щелкали черными и красными, а не белыми, камнями. Когда Гудвил шагнул к низкой двери, Бальдр лениво поднял голову.

- Что, реально туда пойдешь?

- Почему нет?

- Его не спасти. А вот пакостей от него можно дождаться. Пойти с тобой?

Гудвил пожал плечами.

- Я его не боюсь.

- Сказал телок, заводя пляс с волчарой. Ну, как хочешь, я предупредил.

Врач подумал, что, даже если бог войны как-то ухитрится его прикончить, Бальдр не прольет горьких слез, не говоря уж об угрюмом ассасине. Они не особо доверяли ему в последнее время. Возможно, читать мысли умел здесь не только Андрас.

Внутри сарая было пыльно, пол и стены испещрили солнечные пятна. Остатки баркаса выкинули, но просторно тут не стало. Гудвилу приходилось пригибать голову.

Арес валялся на полу, пронзенный, как копьями, лучами света. Судя по всему, его стошнило, и не раз. Воняло рвотой, кровью и желчью. Неповторимый запах, который теперь, казалось, будет преследовать Гудвила до конца его дней.

Что самое печальное, по крайней мере для бога, он был в сознании. Взгляд даже слегка прояснился, черного в склере чуть поубавилось. Он следил за Гудвилом глазами, как мог бы следить раненый, запертый в клетке и умирающий волк. Одно неосторожное движение… Но нет. Врач порылся в своей душе и не нашел страха. Усталость. Злость. Усталая злость. Кажется, да, так.

Он пододвинул старый деревянный ящик, в котором рыбаки хранили какие-то снасти, и присел рядом с Аресом.

- Вы можете говорить?

Воин не ответил. Врач набрал воды из стоящего на полу кувшина, налил в глиняную кружку, протянул. Арес не смог поднять руку. Гудвил вздохнул, присел рядом и, придерживая умирающего за затылок, попытался влить воду ему в рот. Вода потекла на пол и на рассыпанную по нему сухую траву.

- Не стоит усилий, - неожиданно и довольно четко сказал бог-воитель.

Гудвил чуть не выронил кружку – он до последней секунды сомневался, что Арес его вообще слышит.

- Я не специалист по лечению богов. Будь вы человеком, предложил бы выпить побольше воды и очистить желудок, противоядий у меня тут все равно нет.

- Тебя послал тот… в серой форме?

- Андрас, да.

Бог закашлялся, харкнул кровью.

- Он такой же Андрас, как я Афродита. Кто он такой?

- Это долгая история.

- Я никуда не спешу.

- Я бы так не сказал, - заметил Гудвил, пытаясь нащупать пульс на его шее.

Пульс был, но какой-то странный. Очень странный. Как будто…

- У меня два сердца, лекарь. Только поэтому я еще и не сдох.

Арес даже ухитрился осклабиться, будто выдал первоклассную шутку.

- Очень полезно на войне.

- Вы бы с ним отлично дополнили друг друга, - вздохнул врач. - У Варгаса вообще нет сердца… Не было. Не было больше тридцати лет, а сейчас не знаю.

- Зачем ты пришел?

Гудвил аккуратно опустил его голову обратно на пучок тростника и отодвинулся к стенке. Сел, вытянул ноги, зажмурился. Сквозь веки просвечивало красным.

- Зачем я вообще здесь? – непонятно для чего сказал он. – Я покинул свой мир, пошел за ним. Но эта дорога привела меня в никуда.

- Ты не восторге от своего господина, как я погляжу.

- Он мне не господин.

- А кто?

Действительно, кто? Когда-то был приятелем, даже, может быть, другом. Но где тот человек? Существовал ли вообще?

- Ты хочешь остановить эту бойню, - неожиданно произнес бог.

Гудвил открыл глаза. Что, и этот читает мысли?

Светлый волчий взгляд следил за ним. Ему сделалось очень неуютно, но позорно бежать от умирающего, который не может причинить тебе никакого вреда. Трижды позорно, если ты врач.

- Да, хочу. Но что ты в этом понимаешь, бог-убийца?

- Многое. Я начинал и завершал войны до того, как твои обезьяноподобные предки слезли с деревьев.

Гудвил хмыкнул. Ну это вряд ли. Судя по всему, здешние боги были не такими уж древними. Они питались человеческой верой, а обезьяны не строят храмов.

- Я бы на твоем месте, Арес, помолчал. Побереги силы.

- Для чего?

Тоже резонный вопрос.

- Ты мучаешься оттого, что тот, кого ты считал другом, уже и на человека-то не похож, - сказал Арес, передохнул – длинные фразы давались ему с трудом – и продолжил. - Он убивает твоих соплеменников тысячами, а ты простой ворон, и самое большее, на что ты способен – это не участвовать в бойне… Только и это иллюзия, лекарь… потому что сила, питающая тебя, сила хозяина, все равно происходит из крови и смерти.

Все же читает мысли. Как же это его достало.

- А ты-то сам, - с нарастающей злостью сказал врач. – Ты-то кто, чтобы судить? Что ты знаешь о дружбе, милосердии и любви?

Бог снова скривил почерневшие губы в улыбке.

- Наверное, что-то знаю, раз притащился сюда, наглотавшись отравы. Здоровым и с воинством Эмпирей за спиной у меня было бы куда больше шансов.

Его снова скрутило, и некоторое время Гудвил думал, что этот приступ окажется последним. Арес кашлял и давился кровью, выхаркивая легкие (интересно, их тоже была лишняя пара?) – но не умирал. Когда он, обессиленный, распростерся и уставился в потолок, Гудвил снова поднес ему воды. А что еще он мог сделать? Выслушать исповедь? Но он не священник, Арес явно далек от христианства, да и исповедоваться не собирался.

И все же…

- Ты раскаиваешься в чем-то из совершенного тобой? Говорят, если рассказать, это облегчает последние часы.

Бог войны с явным усилием приподнял голову и уставился на Гудвила, как ему показалось, насмешливо.

- Что такое раскаяние? А насчет совершенного… Афину я, пожалуй, прирезал зря. Кинжал так и не пригодился.

- Что за кинжал?

Бог молча раскрыл ладонь. Сначала Гудвил не понял, зачем. А потом увидел, как черные капли – крови или другой жидкости – срываются с кожи Ареса, с его запястья и пальцев, сочатся из вен. Они поднимались в воздух, словно в сарае внезапно воцарилась невесомость, формируя… клинок? Старый, то ли в окалине, то ли в патине, то ли в засохшей нечеловеческой крови.

- Шип Назарета, - тихо произнес умирающий. – Кинжал-Богоубийца, которым можно прикончить бога, демона или бессмертного. При условии, что жертва тебе доверяет.

Гудвил вздрогнул и попятился.

- Ты что, пытаешься меня соблазнить? Склонить на предательство?

- Я вообще ничего не делаю, - ответил Арес. – Лежу тут и подыхаю. Ты задал вопрос, я ответил, а решать только тебе.

- Я не стану его убивать.

- Дело хозяйское.

Кинжал, полностью сформировавшийся, упал на подстилку из травы и тростника.

- Я не могу. Это будет… нечестно, - забормотал Гудвил. - Потом, он, возможно, мне даже и не доверяет. Он читает мысли, как и ты, только лучше, а мысли у меня в последнее время поганые. Он с детства был сильнейшим из психиков, что же теперь, когда у него есть сила демона. Он не подпустит меня к себе и на милю…

Бог просто смотрел, не говоря ничего.

- Эй, - раздалось из-за двери, - ты чего там так долго? Он еще не сдох? Ты живой? Может, помощь нужна?

Дверь приотворилась, впуская солнечный свет и тень Бальдра. Рука Гудвила, словно сама собой, метнулась, схватила кинжал и спрятала под рубашку.

Бог войны так ничего больше и не сказал.

Несколько минут спустя Гудвил пересекал все то же поле, казавшееся ему бесконечным, от сарая с его узником и до лагеря с его господином. Он прошел мимо вытоптанной площадки для поединка, где валялись обломки штандартов и обрывки знамен, а на влажной земле еще не просохла черная кровь. Меч бога войны, отлетевший в лужу в последние минуты поединка, кто-то забрал, наверное, Андрас или Бальдр. Удивительно, но все еще стояло утро, хотя и позднее, солнце стремилось к полудню.

«Надо бы пойти в город», - подумал Гудвил.

Пойти, выкинуть клинок в какую-нибудь канаву подальше с глаз и подальше от мстительных богов и демонов, и их бесконечных распрей. Зачем он его вообще подобрал? Может, бог заставил его, применил какие-то психические техники, вроде тех, которым обучали в Академии СБ? Но нет, Гудвил не чувствовал в своих мыслях присутствия чужого разума, кроме привычного уже и примитивного разума демона-ворона. Тогда зачем? Может, чтобы его не взял Бальдр? Да, решил он. Ас непременно бы вцепился в этот древний артефакт, пытками бы вызнал у Ареса, для чего он нужен, и использовал бы его… с какой-нибудь дурной целью, для их небесных разборок. Эта идея принесла облегчение. Все же его поступок, неприглядный на первый взгляд, позволил избежать чего-то неизмеримо худшего.

Гудвил поднял голову и удивился. Он вроде бы собирался направиться в город. Но почему-то ноги, чисто автоматически, принесли его к большому черному шатру в центре лагеря, шатру с орифламмой Ворона. У шатра дежурили демоны-часовые, не обратившие на медика ни малейшего внимания. К нему здесь давно привыкли.

«Ах да, - подумал он. – Я же обещал Андрасу обработать раны, если они, конечно, еще сами не затянулись».

И все же он колебался. Стоит ли с такой вещью вообще входить в шатер маркграфа? Может, Вороний Принц заметит что-то необычное в его мыслях? Ведь, следовало бы признать, когда только начался поединок, он желал победы… нет, тогда еще не Аресу, а незнакомому воину в черных доспехах. Это было позорно, но тому существовала тысяча оправданий. Убитые дети и женщины. Сожженные дома. Люди, без воды, без света, без пищи, в ужасе прячущиеся по подвалам. И это только сейчас, а что дальше? Огромная, вселенская катастрофа? К чему приведет падение Бездны – к разрушению баланса этого мира? А если не так, если Андрас решить воссесть на трон и управлять самовластно, целую вечность, изгнав других демонов и богов, повсюду распространив свое господство… Как там в хорале, «Приди, о истинный князь»? Этот мир был и без того мрачен, но пока у людей хотя бы оставался выбор. Они могли жить на Земле и поклоняться демонам или отправиться на Марс и служить богам. Или даже скрыться на Периферии, строить шаманские алтари и капища, или не верить вообще ни во что. Но если единая, мощная сила – а Андрас явно обладал такой силой, достаточно было взглянуть на вчерашний поединок – если она поработит все миры? Все молитвы вознесутся единому жестокому богу, а несогласные… что ж, понятно, как поступят с ними.

«Нет, не пойду», - решил Гудвил, но тут из шатра раздался голос:

- Томас, это вы там? Что вы топчитесь на пороге, заходите.

И он зашел.

Варгас восседал в своем черном, готического вида кресле, которое верные ему вороны приволокли из какого-то разрушенного собора. Кресло, хотя и порядком обугленное, ему нравилось, но сидел он обычно не так, как монархи сидят на троне, строго и чопорно, а перекинув ногу через ручку и скособочившись. Похожим образом он расположился и сейчас, еще и подпирал кулаком щеку. Рядом, на раскладном столике, стояла бутылка вина и красивый чеканный кубок, наверняка тоже добытый мародерством.

- Выпьете? – спросил полудемон, кивая на вино. – Где-то там были еще чаши.

Он неопределенно махнул рукой в угол шатра и, не дожидаясь ответа, спросил:

- Как он? Очень плох?

«Почему это его волнует?» - подумал врач.

Он взял стакан, стоявший на полу у его собственной кровати, налил вина и присел на табурет рядом с креслом-троном.

- Не очень хорош. Но и не настолько плох, как я думал. Вы знали, Андрей, что у него два сердца?

Варгас пожал плечами и тут же поморщился – похоже, рана в груди еще не заросла и давала о себе знать.

- Откуда мне знать? Я даже лицо его с трудом вспомнил. Мы виделись… в детстве, я имею в виду детство и раннюю юность Андраса.

- А потом, во время зимы Фимбул?

- Ни черта я этого не помню, - раздраженно ответил Варгас.

«Кто же ты все-таки такой? Не Андрей, не Андрас, но кто? Кто-то третий?»

- Вы обещали меня перевязать, - сказал между тем полудемон, расстегивая куртку своей униформы. – Какая-то чушь, но рана, нанесенная Истоком, не хочет затягиваться, как остальные. Может, это из-за моей связи с ним. Даже немного обидно. Я легко могу зарастить любые раны, кроме той, которая нанесена моим собственным клинком.

По спине Гудвила пробежал холодок. О чем он говорит? Нет ли в этом намека?

Варгас уже скинул с плеч куртку и начал стягивать черную армейскую футболку, которая была под ней. Стянул, удивленно посмотрел на Гудвила.

- Ну, что вы застыли? Или я уже настолько вам противен, что не хотите притрагиваться? Можете сказать прямо, я не обижусь. В вороньем войске тоже есть медики.

Гудвил смотрел на шрам. Меч Исток угодил ровно в его центр, и врачу показалось, что по шраму-заплатке опять распространяется красное воспаленное пятно, словно имплант вновь начал отторгаться. А, может, так и было, и нужен еще один курс иммуносупрессоров… Боги, о чем он вообще думает?

Двигаясь словно на автомате, врач подошел к своему саквояжу – его тоже прихватили в одном из захваченных городов, и Гудвил, хотя и не без угрызений, пользовался им, потому что саквояж был удобный, вместительный, клетчатый, и напоминал ему о доме и доброй старой Англии – и достал антисептик, пластырь, ножницы и бинт. Подумав, потянулся за хирургической нитью и иглами. Пожалуй, рану стоит зашить. Выгрузив все это на стальной поднос, он все так же автоматически обработал руки, натянул перчатки – надо же, в этом мире водились и латексные перчатки, или что-то очень на них похожее – и развернулся к креслу-трону. Варгас сидел там, откинув голову и закрыв глаза. Неужели уснул? Ну да, он вымотался прошлой ночью, хоть старался этого и не показывать. Похоже, дуэль с богом войны далась ему не так легко, как казалось на первый взгляд, плюс он еще выпил вина. Гудвил почему-то отставил поднос и крадучись, словно вор, шагнул к спящему. Он сам не понял, для чего рука нырнула под рубаху и нащупала там, сзади, за поясом, старинный кинжал.

«Я этого не сделаю», - твердо сказал себе врач и сделал еще шаг.

«Это недопустимо. Немыслимо. И что бы сказала Эрмин?»

Он стоял уже вплотную к трону и слышал дыхание спящего, присвистывающее, нездоровое, хриплое. Возможно, было задето легкое. И даже наверняка задето, и Варгас не захлебывался кровью лишь благодаря своей демонической природе. Но если бы он был человеком… Будь он человеком, нанеси Арес этот удар, все могло бы закончиться сразу. Быстро и достаточно безболезненно.

Рука Гудвила, ох уж эта рука, как бы сама собой извлекла из-под рубахи кинжал-Богоубийцу.

Врач жадно вглядывался в лицо того, кто сидел перед ним, выискивая… что? Он и сам не понимал. Усталость, боль, свидетельствующие о том, что эта демоническая тварь все еще оставалась человеком? Сожаление или раскаяние? Но лицо Андрея, хоть и осунувшееся, было спокойно, как может быть спокойно лицо человека с чистейшей, ничем не запятнанной совестью. Ссадина на лбу давно затянулась, не оставив даже синяка…

Гудвил опустил Шип Назарета и отодвинулся, делая шаг назад. Он двигался почти бесшумно, боясь разбудить спящего, и все же наступил на какую-то дрянь, на выпавший из руки кубок. Кубок зазвенел. Варгас широко распахнул глаза, черные, в звездно-белых точках, и зрачки его, белые пульсары, мгновенно расширились. Он увидел нож в руках врача. Гудвилу показалось, что в глубине этих глаз, в центре зрачков, вспыхивает убийственное фиолетовое пламя, готовое сжечь его дотла – и медик с безжалостной быстротой и хирургической точностью вонзил нож между пятым и шестым ребром сидящего на троне человека.

Зрачки Варгаса затопили всю радужку, придав ей хрустально-звездный, почти прозрачный цвет. Психический крик – настолько сильный, что у Гудвила наверняка лопнули бы барабанные перепонки, если бы Варгас кричал вслух – отшвырнул врача от трона к выходу из шатра. Кинжал так и остался торчать в груди его жертвы. А потом крик затих. Все затихло. Все кончилось навсегда, и если медик боялся, что сейчас над трупом встанет небывалый, планетарный купол «инферно», то даже этого не произошло.

Глава 12. Не рой другому яму

Психический удар раскатился над лагерем, как удар грома. Он растревожил все эфирные слои, все миры, и слепые сущности у врат мрачного царства Эреш, и духи зари, вечно пляшущие в восходящих потоках над Эмпиреями – все услышали его и засуетились, не понимая, в чем дело. И, конечно, его почувствовали тридцать легионов собравшихся в лагере демонов. Воронья стая с криками взмыла над палатками, над полем, а потом, образовав огромную, остроконечную стрелу, ворвалась в шатёр господина и накинулась на скорчившегося там человека. Гудвил попытался прикрыть лицо и голову, но не тут-то было: вороны хлестали его крыльями, клевали, когтили, пытаясь добраться до сердца и глаз.

Ему повезло лишь в одном. Удар ощутил и Бальдр. Впрочем, везение это было сомнительное. Молодой ас не стал пересекать поле, а взметнулся вверх, в эфирный туннель, а вынырнул прямо в палатке Андраса. К тому времени, когда сюда добрался ассасин Гураб, Бальдр уже разметал демонов. Вороны, разодрав стены шатра, уселись полукругом и жадно пялились, прикидывая, не закусить ли не только лекарем, но и молодым богом. А Одинсон, схватив окровавленного Гудвила за грудки, тряс его так, что, казалось, у медика вот-вот сломаются шейные позвонки.

- Ты что сотворил, мразь?! – вопил он. – Убить тебя мало!

- Отпусти его, - крикнул Гураб и, прыгнув вперед, повис у Бальдра на плечах.

- Отпустить? – ас ревел, как медведь, в которого вцепилась собачья свора. – Да он же убил Андраса!

- Ты сам не далее как месяц назад планировал его порешить, - хладнокровно заметил ассасин, по-прежнему болтаясь у бога на плечах. – Отпусти, надо разобраться. Покончить с Андрасом не так-то легко.

Бальдр отшвырнул медика в сторону и шагнул вперед, к черному креслу-трону. На его взгляд, сидящий на нем был абсолютно и безнадежно мертв. Кинжал по-прежнему торчал у него из груди, и ас уставился на изъеденную временем рукоять.

- Но я не понимаю, - неуверенно проговорил он. – В храме Халфаса ему пронзили сердце кремневым ножом. И только сегодня на рассвете Арес всадил в него Исток, оружие куда более смертоносное. Как, во имя всех демонов преисподней, маркграфа Бездны можно было убить этим куском ржавого железа?

Ассасин стоял у него за спиной и внимательно вглядывался в клинок.

Когда Бальдр потянулся, чтобы вытащить кинжал из груди полудемона, Гураб перехватил его руку.

- Потому что это не кусок ржавого железа, - тихо сказал он. – Это Шип Назарета, нож-Богоубийца, клинок, из-за которого пятьсот лет назад был разрушен Дит. Одна из наших Башен полностью полегла, пытаясь выполнить этот заказ и до него добраться.

Гураб оторвал от подола своего минтафа кусок ткани и, только обернув им рукоять, решился вытащить нож. Из раны, узкой и неопасной на вид, вытекло всего несколько капель черной крови.

- Так он существует? – удивленно проговорил Бальдр. – Нож предателей? Я думал, это очередная сказка.

- Вопрос, существует он или нет, уже не стоит, - сухо откликнулся ассасин. – Вопрос заключается в том, как он попал ему в руки.

Альв кивнул на врача. Гудвил лежал у порога – бывшего порога – шатра, по-прежнему скорчившись и закрывая руками голову.

- И почему он пустил его в ход, - договорил Гураб.

Тут ассасин и сын Одина переглянулись, и в один голос воскликнули:

- Арес!

Вытащив из толпы бесов наиболее вменяемого на вид, Бальдр приказал ему стеречь лекаря ценой его собственной, демона, жизни, и снова взметнулся вверх, в эфирный коридор, прихватив с собой Гураба. Нож, завернутый в кусок ткани, ассасин так и держал в руке.

Гураб наполовину подозревал, что, когда они, нерадивые стражи, вернутся в сарай, Ареса там уже не будет. Что все это было каким-то дьявольски хитрым представлением, откровенной подставой, правда, на его взгляд слишком сложной – но кто скажет, как крутятся шарики в голове у чокнутого бога войны? Однако Арес не прикидывался – по крайней мере, по части отравы. Выглядел он, как сама смерть, если не хуже, и все же ухитрился отползти к стене и даже начал выковыривать камни из ненадежной кладки. Правда, особых успехов не достиг, потому что руки его не слушались.

- Ах ты сука конченая! – снова взревел Бальдр, и лицо его налилось дурной кровью. - Я ж тебя сейчас в блин раскатаю…

Гураб успел ловко подставить ему подножку, так что сын Одина пропахал носом стебли травы и сухого тростника на полу. Попробовал вскочить, готовый разить направо и налево, и обнаружил, что ноги его надежно спутаны тонкой, но крайне крепкой цепочкой.

- Да ты с ним заодно! – заорал он, отчаянно барахтаясь и пытаясь встать.

- Нет, - нехорошо улыбнулся Гураб. – Но, если ты сразу вытрясешь из него душу, мы ничего не узнаем.

- Вы и так ничего не узнаете, тупые шуты, - равнодушно отозвался воитель, которому, кажется, и вправду стало чуть лучше. – Что, просрали своего господина? Вижу, вы уже успели дать ему вассальные клятвы на крови, а ведь еще недавно собирались убить. Радуйтесь, недоумки, я сделал за вас всю работу.

- Мы непременно возрадуемся, - посулил Гураб, - после того, как ты нам расскажешь, каким образом вынудил лекаря предать Андраса, и откуда взялся кинжал. А также и все остальное, что ты задумал.

Он вытащил из одного из отделений минтафа несколько приспособлений, из которых очевидное назначение было лишь у небольших клещей и набора игл. Арес, глядя на него, засмеялся. Изо рта его по-прежнему текла черная кровь, так что веселье бога смотрелось жутковато.

- Ничтожный альв, - прокашлял он, - у тебя, похоже, совсем нет мозгов. Решил запугать меня пытками? Маму свою пугай. Или лучше сестрицу, напомни, что там с ней приключилось?

Если Гураб и собирался действовать хладнокровно, то сейчас это хладнокровие куда-то делось. Одним прыжком оказавшись рядом с раненым Аресом, он вонзил Шип Назарета ему в коленную чашечку. Бог даже не поморщился, только смех его стал громче.

- Да ты хоть истыкай меня этим ножиком, Амрот, князь Ард-Анора, мне хуже не станет. И ни крепость, ни сестру ты уже не вернешь.

Неизвестно, что сделал бы дальше Гураб, но тут Бальдр наконец-то освободился от цепочки, отшвырнул ассасина в сторону, как котенка, и от всей души всадил свой сапог Аресу в живот. Тот согнулся пополам и судорожно закашлялся. На этом сын Одина не остановился, а продолжал бить воителя по ребрам, по спине, по голове, надсадно хекая при каждом ударе. Человека это бы прикончило меньше, чем за пару секунд, но бог войны, кажется, только потешался.

- Я тебя изувечу, - шипел Бальдр, - будешь мочиться через рот, говнюк поганый.

- Разве что через твой, - ответил Арес в промежутке между ударами, за что получил еще одну порцию пинков.

Вероятно, молодой ас развлекался бы так еще долго, но тут в сарае померк свет. Черный вихрь, возникший из ниоткуда, отбросил Бальдра от Ареса с той же легкостью, с какой он сам пару минут назад отшвырнул Гураба.

Одинсон вскочил на ноги и снова упал, получив в зубы эфесом тяжелого полуторного меча. Для этой встречи Абигор вооружился значительно лучше, чем для поединка с братом.

- Ты, - прохрипел Бальдр. – Пришел за любовничком? Или вы все это вместе задумали?

Он быстро взглянул на Ареса. Бог войны не выглядел ни обрадованным, ни удивленным. Выглядел он, как оживший мертвец в ожидании суда аннунаков.

Абигор встал между ним и остальными двумя.

- Захлопни пасть, - хладнокровно ответил демон, вкладывая меч в ножны. – И слушай повнимательней, если хочешь спасти жизнь своему сюзерену.

Гураб, все еще сидевший на полу, оскалился.

- Вассальная клятва действует только до смерти господина, а Андрас уже мертв.

- Не совсем. Так вы хотите его спасти?

Двое переглянулись. Гураб покачал головой. Бальдр покривился, но ответил:

- Да. Да, давай, говори. Или это очередная ложь?

- Зачем мне лгать? Но мне понадобится от вас кое-что еще. Отдайте мне Шип Назарета.

- Хрена лысого выкусить не желаешь? – ухмыльнулся Бальдр. – А впрочем, подозреваю, что да, так что предложение отменяется.

Абигор взглянул на него. В черноте глаз демона кружились крошечные созвездия. Это гипнотизировало, затягивало – казалось, можно бесконечно смотреть в эти глаза, проваливаясь все глубже и глубже.

- Не смотри, - прошипел Гураб, дернул приятеля за рукав и сделал знак от дурного глаза.

- Я могу его взять и сам, и вы это знаете, - процедил демон.

- Хорош ты сейчас выкобениваться, когда из двоих лучших воинов земли и небес один умирает, а второй уже мертв, - ответил ему Бальдр, не утративший боевого задора. – Что-то ты не спешил сразиться с Андрасом, бесхребетная тварь.

Демон сделал всего один шаг вперед, но сын Одина обнаружил, что нога Абигора – не в сапоге, а во вполне изящной сандалии, что, впрочем, ничего не меняло – стоит прямо у него на горле.

- Сколько людей верит в тебя сейчас, ас? – тихо спросил маркграф Бездны. – Трое, может быть, четверо? Ты питаешься объедками со стола олимпийцев, а еще пыжишься мне что-то тут доказать.

Обернувшись к Гурабу, он бросил:

- Отдай мне нож, а то сейчас твой друг лишится нескольких шейных позвонков.

Бальдр захрипел и дернулся, но совершенно тщетно.

- Или он тебе вовсе не друг? – продолжил демон и надавил сильнее.

Раздался хруст.

Гураб вскинул руку, и Шип Назарета рассек воздух. Возможно, рассек бы и горло демона, но тот легко его перехватил.

- Благодарю, - сказал он, взвешивая кинжал в руке. – И, так и быть, скажу вам то, что хотел сказать, все же речь идет о моем брате. Во-первых, тот, кто убит Шипом Назарета, может вернуться в мир живых до следующей зари. У древнего бога, который первым пал от его удара, было на это три дня, но сейчас не те времена. Поэтому – только до рассвета.

Абигор убрал ногу, и Бальдр сел, растирая поврежденную шею.

- И что мы для этого должны сделать? – выдавил он.

- Ничего. Вы ничего не можете сделать, он должен найти выход из царства Эрришкигаль сам. Но вы не должны сжигать до зари его тело.

- С какой бы стати… - начал ас, но Гураб вонзил острый локоть ему в бок.

- И вот тут уже приходит черед вашей стражи, - продолжил демон. – Андрас не просто покойник. Он маркграф Бездны. Его тридцать легионов на рассвете умрут вместе с ним, развеются, как дым. Они это знают, и поэтому каждый, от барона и до последнего солдата, пожелает залезть в его труп. Только так они смогут сохранить жизнь, завладев телом хозяина. Вам придется его охранять – хотя бы для собственной безопасности, потому что, если кто-то им завладеет, мало вам не покажется.

- А еще вы можете бежать, - донеслось от противоположной стены.

Арес слушал их беседу, и лицо его поблескивало свежей, пролитой Бальдром, кровью. Только взгляд оставался настороженным и ясным.

- Бежать что есть сил, потому что к утру от вас, скорее всего, ничего не останется.

- Я не собираюсь бежать, - оборвал его Бальдр.

Если у Гураба было другое мнение, то он его не высказал.

- Ну тогда проваливай, - сказал бог войны. – Спеши к своему дорогому мертвецу, пока вороны не сожрали его кости.

Ас встал, отряхнул от травы рубаху и широко ухмыльнулся воителю.

- Я-то уйду. А вот ты с ним…

Он дернул головой в сторону демона.

- Ты с ним останешься. Смотри не пожалей о таком раскладе.

Когда за ассасином и сыном Одина закрылась дверь, Абигор присел на корточки. Ему неудобно было стоять в этом сарае, приходилось пригибать голову.

Последние солнечные лучи красили пол и стены в розовый цвет, и даже лужи рвоты и крови на полу казались в этом свете блестящими слюдяными озерцами, а не тем, чем они были на самом деле.

Первым заговорил Арес.

- Зачем ты пришел? – спросил он.

Абигор улыбнулся.

- А ведь еще недавно я задавал тебе тот же вопрос. Наверное, теперь твое время спрашивать, а мое – отвечать. Но знаешь, Марс, я устал от этой игры… Может, ты думаешь, что я явился спасти тебя от этих двух фигляров? А может, у меня есть чудодейственное лекарство, специальное демоническое снадобье, чтобы отсрочить твою смерть? Или, может, ты считаешь, что я пришел поблагодарить тебя?

Если что-то из этого и было правдой, то бог войны ничего не сказал.

- Так и будешь молчать? – спросил демон.

- Мне тяжело говорить.

- Это не помешало тебе разговорить лекаря и одурачить его до такой степени, что он пошел убивать моего брата, ведь так? Ты серьезно считал, что я буду тебе за это благодарен? Могучий Марс, даже умирающим, он защитил меня, не позволил грозному Андрасу прикончить бедного слабосильного Абигора.

Арес шевельнулся.

- Я никогда не считал тебя слабым.

- Да? Ну, значит, мне показалось. Но послушай… у меня ведь тоже есть своя версия произошедшего. Может, тебе любопытно узнать?

- Валяй, - ответил Арес, опуская голову на травяную подстилку и закрывая глаза.

Выглядело это так, будто ему совершенно не интересно. Абигор закусил губу. Возможно, он рассчитывал на больший эффект.

- Один бог войны и одна богиня любви давно пытались подкопаться под глупого старого Громовержца, - бесцветно произнес он. – Там был еще и один старый вонючий демон, имевший виды на замок своего собрата, и много других интересантов. И тут, откуда ни возьмись, из Миров Смерти возвращается герой. Один из самых сильных бойцов, каких знала история. И совершенно безумный, верно? Эдакое пушечное ядро, разносящее все на своем пути, главное, правильно его направить. И вот бог войны и богиня любви, не будь дураками, сочиняют прекрасный план. Накачать этого безумца еще большей силой, раздуть чуть ли не до размеров галактики. А потом выстрелить им прямо в Бездну, ведь люди, которые возносят ему молитвы, желают гибели отнюдь не олимпийским богам. Авось, в этой схватке падет не только богопротивная демоническая рать, но и пара-тройка олимпийцев постарше, и великолепная пара наконец-то, и совершенно заслуженно, воссядет на престол Диона. Я верно рассуждаю?

Арес молчал.

- Не очень понимаю, какую роль в этом плане играл кинжал-Богоубийца, - продолжил тогда Абигор. – Может, как гарантия, что сумасшедший воин не зайдет слишком далеко и не разнесет вслед за Бездной и Эмпиреи. Может, для других целей. Ведь бог войны так любил убивать им своих сестер. Сестру, извини. Единственную, которая пыталась остановить эту бойню, которая никогда не хотела войны. За это ее отблагодарили смертью... В общем, отличный замысел, и он почти сработал, но у меня осталось одно недоумение. Зачем ты поперся на поединок с Андрасом, да еще хлебнув отцовской крови? Все же так хорошо шло. Брат убил бы меня, а потом осадил бы Пламя Бездны, тут-то рать олимпийцев и вступила бы в игру. Я серьезно не понимаю, что тобой двигало, Марс. Это все равно, что зарядить пушку, навестись на цель, выстрелить – и встать прямо перед дулом, преграждая путь ядру. Так скажи, почему? Потому что мы встречались с тобой на палестре, и ты каждый раз побеждал? Это было приятно тебе, щекотало твое тщеславие? Но нет, не подходит. Ты победил бы в поединке любого, не считая, быть может, Андраса. Тебе нравились мои служанки? Красивые, да, получше, чем в доме запретных увеселений, и совершенно бесплатно? Но все равно так себе повод отправиться на верную смерть. Может, ты просто хотел умереть? Признайся, Марс, ты этого добивался? Ты уже настолько спятил, погрязнув в пороках, что жизнь стала тебе не мила?

Бог войны открыл глаза и поморщился.

- Нет, Абигор. Я не хотел умирать.

- Жаль! – почти выкрикнул демон. – Очень жаль, потому что именно это сейчас с тобой и произойдет.

Шип Назарета, будто сам собой, возник в его руке. Этот клинок-предатель, впрочем, всегда появлялся сам собой. Арес даже не попытался отодвинуться или закрыться. Он не проклинал и не молил о пощаде, он просто смотрел, и Абигор поймал себя на мысли, что неплохо было бы вырезать ему для начала глаза – но это показалось слишком низким, даже для демона.

- Прощай, Марс. Передай привет моей матери, и скажи, что оба сына у нее какие-то неудачные.

С этими словами он нанес удар – не филигранный, между ребер, как сделал Гудвил, нет, он с силой всадил нож под нижнее левое ребро и надавил, чтобы клинок дошел до сердца. Абигор, конечно, не мог знать, но именно этим ударом Арес убил Афину.

Бог войны дернулся и затих, и только волчий взгляд его все не гас, все сверлил лицо убийцы, так что Абигор отшвырнул кинжал, прижал к себе мертвое тело и завыл, как пес.

Вой был почти так же громок, как предсмертный крик Андраса, только его никто не услышал.

Эпилог. Афродита и Черепаха

В Дионе наступает ночь. Афродита спит, и видит сон. Да, боги тоже видят сны, если Гипнос укроет их мягкими темными крылами, а Морфей брызнет на веки маковой росой. Во сне она шагает по усыпанному ракушками и галькой берегу моря. Неизвестно, какого – может, Ацидалийского, а, может, это Понт Эвксинский, или даже Эгейское море ее рождения. Воды его лазурны и расцвечены бликами солнца, берег порос пинией и кедром, и ароматы, рассеянные в воздухе, так безмятежно сладки. Отчего же на душе богини тревожно? Она ступает по ракушкам, и те, обычно нежные к своей госпоже, колются, режут острыми краями. Киприде даже кажется, что в прибойной волне, когда та откатывается от берега, видны капельки крови.

Навстречу богине бредет старая черепаха. Вид черепахи понур, как будто целые столетия она таскала за собой повозку, нагруженную тяжелыми мешками, и даже освободившись от бремени, все никак не может возвеселиться.

- Приветствую тебя, Пенорожденная, - говорит черепаха, когда между ней и богиней остается пара шагов.

Афродита присаживается на корточки. Черепаха забавна. Может, забрать ее в Дион, откормить там листьями одуванчика и дать ей имя, например, Зосима?

- Как тебя зовут? – спрашивает Киприда.

- Разве ты не узнала меня? – со вздохом произносит черепаха. – Я же твой внучатый племянник, Гермий. Только муж твой Арей недавно проклял меня, пожелав мне срастись с черепашьим панцирем, и вот, как видишь…

- Не знала, что мой муж так силен в проклятьях, - хмурится Киприда.

День кажется ей уже вовсе не солнечным, а каким-то зябким.

- Проклятье обреченного на смерть сбывается всегда, - печально покачивая головой, отвечает черепаха-Гермий. – А он, к сожалению, умер.

- О чем ты говоришь, мерзкая тварь? – вскрикивает Киприда. – Мой муж величайший воин земли и небес, его не сразить в поединке! Он перворожденный сын Громовержца и Геры, а значит, земная смерть обходит его стороной.

- Все бы так, - согласилась черепаха-Гермий. – Да только он добровольно выпил отравы, обманутый коварными князьями Бездны, Бельфегором и Абигором. Последний, воспользовавшись его слабостью, довершил дело, вонзив ему в грудь кинжал-Богоубийцу.

- Абигор?! Но…

Лоб Афродиты прорезают морщинки, а глаза загораются недобрым огнем. В словах черепахи-Гермия богиню цепляет не столько гибель мужа, совершенно невозможная, сколько упоминание еще одного презираемого ею имени. Она знает о мерзких слухах, разносящихся по Диону и Бездне, но она им не верит. Арес любил мать Абигора – уж это-то ей отлично известно, и за это она ненавидит Иштар еще сильнее, даже сейчас, когда та давно сгинула… Любил, и Киприда знает, что ей не выдержать этого вечного сравнения, и ей кажется иногда, что она видит в глазах супруга плохо скрытое отвращение… но чтобы пасть жертвой чар сына Иштар? Нет, это вряд ли. И причем здесь проклятый кинжал?

- Да-да, - кивает черепаха-Гермий. – Взгляни, Афродита, я спешу, чтобы сообщить об этом Громовержцу. Но я стал таким медлительным... Арей забрал мои таларии, да еще этот проклятый панцирь. Не взлететь мне, как прежде, в небеса, не помчаться в высокий Дион, чтобы принести скорбную весть. А ты поспеши. Поспеши, скажи Дию, что час смерти его старшего и любимого сына пробил, и что виной тому правители Бездны.

Тут у Афродиты – которая, может быть, тщеславна, завистлива и в большой степени бессердечна, но далеко не так глупа, как это принято считать – зарождаются сомнения. Старший сын Зевса, да, но любимый? И небо, и земля в курсе, что Громовержец терпеть не может своего неистового и неукротимого первенца. Это должно быть известно любой черепахе, и уж точно известно посланцу Эмпирей, Вестнику Богов, крылоногому Гермию.

- Ты что-то путаешь, - говорит Афродита и встает во весь рост. – Противная черепаха, никакой ты не Гермий. Всем лишь бы меня пугать. Мой супруг победит врагов и вернется ко мне, а тебя поймают рыбаки и сварят из тебя суп.

Она отворачивается и легкой тенью уносится из неприятного сна.

- Вот ты ж старая шлюха, - глядя ей вслед, говорит черепаха. – Но и я идиот, надо же было так проколоться.

Черепаха, поднатужившись, встает на задние лапки – при этом чуть не завалившись на спину, вот умора! – и выкидывает из панциря золотые крылья, состоящие из света и огня. Правда, теперь их уже не шесть, а всего четыре, да и физиономия Светоносного (потому что это, конечно, никакая не черепаха, а именно он) выглядит изрядно побитой. Плюнув на гальку и песок, атлант тяжело хлопает крыльями и тоже удаляется из сна. Остается лишь бесконечное, беспечальное море.

Пролог. Афродита и все-все-все

Н. С. Гумилев, «После смерти»

Афродита покоилась на своем ложе, сделанном из гигантской перламутровой раковины, и маялась. Сегодня ничто ее не радовало – ни свежие фрукты, доставленные из теплиц Персеполиса, ни свежие сплетни о том, что куда-то запропастилась Афина («Так ей и надо, тупой козе, надеюсь, допрыгалась в своей охоте на полудемона»). А все дело в дурном сне. Киприда дошла даже до того, что попыталась связаться с мужем, но Арес всегда закрывался от ее эфирных посланий. Исключением не стало и это утро, и во всех доступных ей слоях царило молчание. Пенорожденной уже хотелось самой отправиться на поиски и закатить ему при встрече хорошенький скандал, но пристало ли такое поведение богине? Да и куда она пойдет, мало ли где его носит? Не в Пламя же Бездны, проверять непристойные слухи? Также не улыбалось ей двигаться по следу из убитых портовых шлюх. Афродита была отлично осведомлена о необычных пристрастиях своего супруга. В каком-то смысле, все жрицы любви были ее избранными, даже если поклонялись совсем другим богам или демонам. Так что ничто из совершенного Аресом на этом поприще не было для нее секретом, и ничто ее не шокировало и не вызывало опасений за собственную жизнь. Во-первых, он не посмеет. Во-вторых, она же была лучше всех этих уродливых блудниц? Ведь лучше, да? Пусть он не любит ее, не по-настоящему, не так, как мерзавку Инанну, но прислушивается (иногда) к ее советам, а это уже что-то.

Пребывая не в духе, богиня разбила изящную каппадокийскую вазу, расцарапала щеки служанке-харите (та недостаточно почтительно глядела на нее, подавая розовую воду) и как раз размышляла, на ком бы еще выместить свой гнев, когда в дверь постучали. «Отлично, - подумала она, подбирая последние виноградины с подноса и отправляя их в рот, - кто бы ни вошел, запущу этим подносом ему в голову». Дверь приоткрылась, богиня схватила поднос, но рука ее замерла, не успев завершить движение.

На пороге стояла Лучница, и вид у нее был какой-то странный. Киприда чуть не подавилась виноградиной. Артемис никогда – НИКОГДА – не навещала невестку, и между ними уже тысячелетия царила крайняя неприязнь. Афродита не понимала, что могло бы заставить уроженку прекрасного Делоса завернуть к ней, и почувствовала, как страх, дремавший в душе с самого пробуждения, хватает ее за горло омерзительными когтями.

- Сестра, - откашлявшись, начала Артемис, - мы все собираемся в Басилике, и тебе бы тоже лучше пойти.

Басилика, дворец Громовержца, где располагался и зал для самых важных собраний. Страх взвыл, как тысяча злобных фурий.

- Зачем? Что случилось?

А ноги уже сами несли Киприду к порогу, где Золотая Лучница переминалась с ноги на ногу, словно нашкодившая школярка.

- Ну… для начала, предательски убита Афина. Подробностей мы не знаем, но это произошло на Земле, в Дите, и вся гора вокруг ее погребального костра усыпана трупами воинов-птиц Светоносного…

Ффух. Киприда почувствовала, как от облегчения подкашиваются ноги. Если бы Лучницы здесь не было, она бы осела на холодный мраморный пол, но в присутствии нелюбимой невестки такой слабости себе, конечно же, не позволила.

- Всего-то? – фыркнула Киприда. – Каждому известно, что она пыталась прикончить этого демона, который вернулся недавно из Миров Смерти. Андраса, кажется. Подсылала к нему убийц… Наверное, он ее и попотчевал, а, может, и сам Светоносный…

- Это не всё, - поморщившись, перебила ее Лучница. – Хотя мне неприятно, что ты так легкомысленно относишься к гибели нашей сестры. Ступай со мной. Гермий в Басилике, и у него есть и другие вести.

«Гермий. Гермий, проклятая черепаха…»

- О чем ты? – нахмурилась дочь богини Лето, и Афродита запоздало сообразила, что произнесла это вслух. – Не медли, нам надо спешить.

Артемис развернулась, плеснув короткой туникой, и с места взвилась в эфир, только блеснул расшитый золотой нитью чехол ее боевого лука. Мгновение спустя Киприда последовала за ней, уже практически умирая от недобрых предчувствий.

Во дворце Дия собрались все – не так много, как раньше, но и не так мало. На почетных местах, на тронах с высокими спинками, восседали Двенадцать, а если точнее, то Семеро. Недоставало Афины, Ареса, Гермий не сидел на своем месте – которое он, по причине непонятной склонности к мезозою и черепахам, не занимал уже много веков – а Артемис с Афродитой только вошли в зал. Центр полукруга занимал громоздкий двойной престол власти, извлекавшийся лишь по торжественным случаям, типа свадеб и похорон, и, конечно же, войн. Там расположились Громовержец и Гера.

Афродита все медлила, все не занимала свое кресло справа от престола, рядом с пустующим местом мужа. Троны стояли на возвышении, от них беломраморные ступени спускались амфитеатром в огромный круглый зал Булевтериона, хотя название, конечно, было неточным. Там столпились все, от угрюмого, опиравшегося на силовую палицу Геракла и до кентавров и дриад – все те, кто мог только слушать, но у кого, в противоположность афинскому Булевтерию, не было права голоса.

Там же, в центре очищенной от толпы площадки, стоял и Гермий. На нем не было крылатых сандалий, а знаменитый шлем заменял сколотый панцирь черепахи. При виде панциря в сердце Афродиты ощутимо кольнуло. В целом Гермий выглядел каким-то потасканным и грязным, будто действительно пару тысячелетий провел, спрятавшись под камнем. Его все еще юное нервное лицо подергивалось, курчавые темные волосы слиплись неприятными сосульками.

Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что, стоило Киприде вступить в зал, как все взоры обратились к ней. Сочувственные, недоверчивые, изумленные. А некоторые – и полные злорадства и нескрываемой вражды. Все они что-то знали, что-то, чего еще не знала она. И богиня поняла, что ей совершенно не хочется это узнавать.

- Славься, Киприда Пенорожденая, - прогрохотал Дий.

Никогда он ее так торжественно не приветствовал.

- Славься, сестра, - тихо проговорил облезлый Гермий, хотя она, конечно, была ему сестрой только по мужу. – Я принес скорбную весть.

«Проклятая черепаха не соврала».

В глазах Афродиты помутилось, и она белопенным облачком опустилась на пол.

Вести были чернее черного. Возможно, собравшаяся в зале толпа считала, что молодой вдове приличествует скорбь, но на самом деле Афродита испытывала раскаленную добела ярость – подобную она замечала иногда лишь в глазах своего, ныне покойного, мужа. Мало того, что его предательски убили демоны. Нет, было издевательство и похлеще – его убили тем самым кинжалом, про который она ему рассказала, значит, часть вины была и на ней. Но хуже того, самое худшее, омерзительней чего не придумаешь – Абигор, треклятый душегуб, утащил и тело Ареса, и обличающий его кинжал в Пламя Бездны, неизвестно с какими целями. Афродите приходило в голову самое невообразимое. Самое позорное, самое стыдное, самое извращенное – хотя, скорее всего, они просто попытаются запихнуть в труп одного из своих баронов. Что тоже было до предела отвратно, и, вдобавок, нарушало ее, Афродиты, права. Убили и украли тело, не дав ей возможности оплакать и достойно похоронить супруга! Это было покушением уже не только на священные узы любви, но и на принадлежавшее ей имущество, и, сидя на полу Булевтериона и до крови раздирая щеки («Видел бы ты, Арес, на какие жертвы я ради тебя иду!»), она мысленно сыпала самыми непристойными проклятьями.

Артемис попыталась приблизиться к ней, вероятно, с дурацкими утешениями, но Киприда пригвоздила Лучницу яростным взглядом. Хариты, служанки Пенорожденной, уже тоже расселись кругом на полу и скорбно выли, вызывая в богине лишь раздражение.

- Нам надо решить, как мы поступим, - громко провозгласил Зевс, нарушая эту симфонию горя.

- Чего тут решать? – вскинулась Афродита, мгновенно забыв про слезы. – Надо идти войной на Бездну и вернуть тело моего супруга и вашего сына!

Дий поморщился, словно отведал уксуса.

- Молчи, женщина. Что ты смыслишь в войнах? Я планировал кампанию против Бельфегора, но лишь тогда, когда он совершенно ослабнет, а, может, и будет ранен собственным сумасшедшим отпрыском. К тому же Светоносный обещал нам помощь, обещал предоставить своих бойцов, даже говорил о возможности загнать проклятых бесов в Миры Смерти и расправиться с ними там раз и навсегда. Но что теперь? И что произошло с Афиной, нашей возлюбленной дочерью? Я бы сначала озаботился этим вопросом, а труп…

- Он твой старший сын! – в голос провизжала Киприда, легконогой ланью взбегая по ступеням и останавливаясь лишь перед самым троном Дия. – Ты должен отомстить в первую очередь за него! Ты должен вернуть его тело, а Афина как-нибудь подождет, ей все равно уже устроили огненное погребение какие-то доброхоты, и труп ее, по крайней мере, не обесчещен!

- Заткнись, дура! – взревел Зевс. – Не пойду я спасать тело этого упрямца и бешеного изверга, рискуя своей жизнью и жизнью воинов Эмпирей. Он не стоит того…

ШЛЕП!

Прежде, чем кто-то успел сообразить, что происходит, зал Булевтерия огласил громкий звук пощечины. На щеке Дия отпечаталась изящная пятерня, а Киприда уже вновь занесла руку.

- Зевс, ты трусливая баба! Я сама поведу воинство Эмпирей, если у тебя поджилки трясутся.

Развернувшись к замершей от ужаса толпе, она громко выкрикнула:

- Ну, кто со мной? Или на Олимпе не осталось мужчин?

- Замолчи, сумасшедшая сука! – заорал Зевс, в гневе роняя скипетр.

Киприда вновь повернулась к нему, блестя сузившимися от злости глазами.

- Как ты смеешь так говорить со мной? С той, кто видела тебя еще обосранным младенцем в козьей пещере?

Гера, все это время сидевшая рядом с супругом, распахнув рот, залилась тонким и неприятным смехом.

- Да, я всегда знала, - прокричала она сквозь приступ веселья, - что нашему полоумному сыночку нравятся одни старухи!

В следующую секунду Афродита уже вцепилась ей в волосы, безнадежно испортив высокую парадную прическу и выдирая целые пряди.

- Да, – вопила она, не забывая драть космы своей свекрови, - да, возможно, Арес искал в женщинах мать, потому что ты, жирная тупая свинья, никогда не была ему матерью!

- Еще бы мне быть ему матерью, - в голос заорала Гера, отбиваясь и пытаясь спасти остатки прически. – Он нам вообще не сын! Гаденыш свалился с неба в каком-то железном паровом котле, да еще и с проклятым мечом в руках, вот какой ответ мы с Дием получили на годы молений и бесплодных мечтаний о первенце!

- Заткнитесь все, - снова взревел Зевс, отрывая рассвирепевшую невестку от супруги. – И ты, дура, заткнись, нашла время для откровений. Всем надо успокоиться…

Афродита встала со ступеней, куда отлетела, отброшенная мощной рукой Громовержца, с отвращением стряхнула с пальцев остатки волос Геры, плюнула на подножие престола власти и вышла из зала собраний. Кое-кто захихикал ей вслед. Но многие нет.

Глава 1. Азрубел

Вокруг Ареса клубился туман. На миг показалось, что он слышит в тумане затухающее воронье карканье, но нет, только густые волокна и полосы влажной мглы, ничего больше. «Странно» - подумал воин. Странно было потому, что именно эта картина представала в царстве Эреш смертному зрению – туман, ничего кроме нитей тумана, опутывающих тело, гасящих разум, крадущих память. Но боги видели в мире мертвых иначе.

Он ощупал грудь, наполовину ожидая наткнуться на рукоятку торчащего из-под ребер кинжала. Кинжала не было. Боли, терзавшей его все последние сутки, не было тоже, что порадовало бы бога войны, но в сером тумане радоваться как-то не хотелось. Плюс, отсутствие боли лишний раз доказывало, что он мертв.

- До рассвета, говоришь, Абигор, - негромко произнес он, пробуя на вкус слова.

Слова не отдавали больше кровью и желчью, но быстро набухли влагой, растворились и затухли в тумане. Арес еще некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь. Когда последнее эхо произнесенных слов угасло, стало ясно, что слышится какой-то звук. Равномерный. Негромкий, но постепенно заполнивший собой туманный купол. Тук-тук-тук, и к этой ровной строчке ударов примешивались очень редкие и очень слабые, второй партией. У Ареса возникла догадка, и он нащупал собственный пульс. Вопреки всякой логике, это стучали его сердца – и первое, не поврежденное кинжалом, и второе, тоже, судя по всему, каким-то образом выжившее. Но почему он тогда здесь? И где «здесь»? Это не напоминало ни сумрачный Лимб, ни Стикс с его сквалыгой-перевозчиком, и, уж тем более, ничем не смахивало на врата царства Эреш – огромные бронзовые створки, с барельефами крылатых львов, демонов и богов, с вечным стражем Нети, под сенью высокого горного хребта.

Больше не имело смысла торчать на одном месте, так что воин зашагал вперед. Через какое-то время в тумане начали появляться просветы, а потом волглые полосы разошлись, и сверкнул впереди усыпанный ракушками и галькой морской берег. Над ним зеленой стеной бутылочного стекла вставало неспокойное море. Волны в белой оторочке пены, ярясь, накатывались на пляж. На горизонте клубились грозовые облака.

Ареса преследовало ощущение, что он уже бывал здесь. Или не точно здесь, но в похожем месте. Он оглянулся через плечо. За спиной по-прежнему колыхался туман, но все казалось, что оттуда послышатся звонкие голоса, звуки скрипки и арфы, топот легких ног по траве, танцы от утра и до утра… Нет, ничего.

Когда он вновь развернулся к морю, на воде, стадиях в двух от берега, покачивался корабль. Драккар. Драккар с мощным килем и узкой кормой, с собранным парусом, с носовой фигурой дракона. На палубе не было признаков жизни, только ветер развевал золотой флажок на мачте.

- Эй! – крикнул Арес и махнул рукой. – Эй, там, на борту!

Никто не ответил. Ветер поменял направление. Раньше он дул к берегу, вдавливая тяжелые тучи в полосу мглы у него за спиной. Сейчас флажок на мачте решительно указывал в сторону открытого моря. Волны относили корабль все дальше, и казалось, что, если просто стоять тут и ждать, он вскоре скроется за горизонтом. Пока что до драккара оставалось не больше трех стадий, одна беда – плавать Арес не умел абсолютно. Удивительный изъян для бога, склонного к любым проявлениям физической сноровки и силы, но вот поди ж ты. Более того, он опасался воды. Не боялся – бояться Арес не умел – но отлично помнил ту примечательную историю, когда отец с матерью решили покатать его на лодке по озеру Пластира, что в Фессалии, неподалеку от горы Олимп. Бог войны тогда был совсем малым ребенком и нарядился в игрушечные доспехи (надо сказать, что подросшим он предпочитал сражаться вовсе без доспехов, но это намного позже), поэтому, когда Гера неловко зацепила сына веслом, и он полетел в воду, погрузившись без единого вскрика, все могло закончиться довольно печально. К счастью, в то солнечное утро в озере совершала омовение его двоюродная бабка Афродита, которая плавать умела, как дышать…

Арес поморщился. Не лучшие воспоминания, хотя полюбоваться в такой непосредственной близости маленькими грудями Киприды со вставшими сосками для юного бога войны было довольно волнительно. Вполне вероятно, что в тот день была заложена основа их будущего, хотя и не самого удачного, брака.

Пожав плечами, он сделал шаг к воде, и в этот миг огромная, изумрудно-зеленая, словно взгляд Персефоны, волна, несущая песок и гальку, встала на дыбы прямо у него перед глазами, накатила, сбила с ног и потащила на глубину.

Рот Ареса мгновенно наполнился горько-соленой водой. Он забарахтался, мысленно проклиная Абигора, свою глупость и все моря на свете, и тут его по лицу шмякнуло чем-то тяжелым и жестким. Веревка. Точнее, толстый корабельный канат. Бог войны ухватился за него, выдернул себя из волн, и его приложило о мокрый деревянный борт драккара. Еще раз помянув Гадеса и всю его колченогую братию, Арес начал карабкаться, опираясь ногами о борт и перебирая руками, и вскоре перевалился на шаткую палубу. Там он некоторое время стоял на четвереньках, выкашливая морскую воду. А когда поднял голову, обнаружил, что на него без выражения смотрит моряк в кожаной куртке и штанах, с выдубленным ветром и солеными брызгами лицом и глазами цвета хмурого дождевого неба.

- Ты точно не Харон, - прохрипел Арес.

- А ты не мать Тереза, - отозвался Азрубел, - но что пользы в этой информации?

Арес сел на задницу, привалившись к борту, и уставился на моряка. Он слышал об Адском Кормчем, хотя вблизи ни разу не видел, из-за все той же нелюбви к воде и к морям. В отличие от Бальдра и более мелких демонов и богов, олимпийцам не нужны были услуги Морехода для перемещения по человеческому космосу – они могли открывать порталы и в куда более удаленные места.

- Ну, здравствуй, Азрубел, - сказал Арес. – Может, расскажешь, что я тут делаю?

- Ты сидишь на жопе, пачкая мою палубу, - нелюбезно отозвался Мореход. – Также, у меня есть для тебя послание – и не спеши выкидывать его в море, пока не дослушаешь до конца. И о палубу разбивать тоже не вздумай, иначе будешь ее заделывать и лакировать до конца плавания.

Сунув руку в карман крутки, он вытащил кристалл памяти и протянул Аресу.

Начало было многообещающим. Бог войны усмехнулся, активировал кристалл – и застыл от ярости, услышав очень знакомый голос. Он слышал его в последний раз совсем недавно. Собственно, это был последний голос, который он слышал в мире живых.

«Марс, я не буду просить у тебя прощения за то, что сделал, потому что простишь ты меня вряд ли. Хочу лишь объяснить, почему. Я не мог придумать другого способа тебя спасти. Нет у нас никакого снадобья против этого яда, и на Олимпе тоже нет. Ты продержался дольше остальных, но в итоге все равно бы умер и оказался заперт в царстве Эреш, без сил и без воли к жизни. Кинжал-Богоубийца дает хотя бы шанс на возвращение, потому что до рассвета у Эреш не будет над тобой власти. Все, что я тебе наговорил, забудь – мне просто надо было, чтобы ты почувствовал себя преданным, иначе бы трюк не сработал. А, в общем, что я распинаюсь, ты все равно прикончишь меня, если сможешь вернуться. Поэтому, пока ты еще не разбил кристалл, одна просьба – помоги Андрасу вытащить из Иркаллы нашу мать. Даже если он совершенно ее забыл, что более чем вероятно, и даже если он поначалу не захочет. Я знаю, что ты ее помнишь, так что сделай это для меня или для себя самого».

Арес сжал кристалл в руке, и тот рассыпался мелкой пылью.

Мореход смерил его неодобрительным взглядом и сказал:

- У меня там, на носу, еще один пассажир. Не вздумай выбрасывать его за борт, он заплатил два обола, за себя и за тебя.

- Я не буду выбрасывать его за борт, - сухо ответил Арес. – Но, возможно, придется отмывать от его кишок палубу.

- Ведро и тряпка вон там, ни в чем себе не отказывай.

Азрубел указал на небольшую кормовую надстройку и ушел на корму, где его ждало рулевое весло. Драккар немилосердно качало, волны били в правый борт. Аресу потребовалось какое-то время, чтобы приспособиться и не хвататься беспомощно за такелаж, но потом он справился с качкой и устремился на нос корабля.

На носу, а, точнее, на деревянном настиле у основания носовой фигуры, полулежал человек. На нем была серая униформа, которую Арес помнил еще с поединка, то ли военная, то ли тюремная, без знаков различия. Слева по ней расплывалось большое темное пятно. Здесь было мокро от брызг, в воздухе висели соленые капли, и качка ощущалась еще сильнее, но человека, кажется, это не смущало. Выглядел он, даже если не считать подозрительного пятна на форменной крутке, паршиво. Для начала, по лицу его струились, то вспыхивая, то пропадая, цепочки символов, среди которых Арес различил египетские иероглифы, северные руны и буквы арамейского алфавита. Кожа мертвенно-бледная, черты заострившиеся, глаза ввалились, на голове короткий ежик темных волос, словно лежавшего на настиле парня недавно выписали из больницы или психиатрического госпиталя. Взгляд полудемона был как-то рассредоточен, а радужки почему-то не цвета ночного звездного неба, как во время их поединка и как у его брата, а, скорей, белесые, словно глаза хорошо вылежавшегося в реке покойника. Возможно, на него сильней подействовал Шип Назарета, подумал Арес, ведь его-то наверняка предали по-настоящему? Хотя есть ли у смерти степени и градации?

- Ну салют, пугало расписное, - сказал воитель, присаживаясь на настил рядом. – Спасибо за то, что оплатил проезд.

Убивать или калечить этого парня ему уже не хотелось. Слишком чахлый на вид, того и гляди сам окончательно загнется.

Андрас, хотя насчет этого бог войны как раз сомневался, поднял на Ареса бесцветные глаза и негромко сказал:

- Да пожалуйста. Не обляпайся.

- Пострадываешь от морской болезни?

Уголки губ полудемона чуть приподнялись, но до улыбки это так и не дотянуло.

- Нам не обязательно общаться, Арес. Тем более не обязательно, что я тебя почти и не помню. Так что ответное тебе спасибо за дырку в боку и за то, что довел Томаса до предательства, и приятного пути. На корабле полно места.

Арес пропустил это весьма прозрачное предложение убираться куда подальше мимо ушей – в деле пропускания оскорбительных слов мимо ушей он отлично натренировался в Горменгасте, прямо собаку на этом съел. Напротив, расположился поудобней, подсунув под спину бухту каната, и в упор уставился на Андраса. Вообще-то он ожидал, что полудемон взбесится от такого наглого разглядывания и перейдет к активным действиям, но Андрас только устало прикрыл глаза и отвернулся.

- Какой-то ты, брат, вялый. На себя не похож. Ты вообще Андрас?

Лежащий на настиле человек не ответил, а между тем ответ на вопрос Ареса интересовал. Если допустить, что он согласится выполнить просьбу Абигора, то, конечно, неплохо бы делать это в компании сильного бойца, а не этого бледного червя. По царству Эреш, как известно любой безмозглой дриаде, лучше не разгуливать в одиночку.

Так и не дождавшись ответа, Арес ухватил полудемона за шиворот, тряхнул и проорал:

- Ты Андрас?

В следующую секунду его отшвырнуло к мачте и хорошенько треснуло о нее позвоночником. Загудели многострадальные ребра.

Парень сел, поправил воротник куртки. Посмотрел на бога войны так, будто не прочь плюнуть ему на сандалии, и наконец-то ответил:

- Можешь называть меня Горизонтом.

Однако Аресу было уже все равно. Гнев, долго сдерживаемый, наконец-то прорвался. Ему надо было выместить на ком-то всю злость, боль и разочарование, испытанные за последние двое суток, а кем окажется этот кто-то, значения уже не имело. Радостно ухмыльнувшись, Арес оторвался от мачты, в один прыжок оказался на носу корабля и вцепился противнику в горло.

Они покатились, слетев с настила на палубу. Парнишка, хотя и полуживой на вид, драться умел, и секунду спустя уже сидел на спине бога войны, держа его в удушающем захвате. Но он почти ничего не весил, так что Арес, крутанувшись, приложил его о палубные доски, чуть не вышибив дух… С кормы донесся крик Азрубела, и огромная волна, взметнувшаяся над бортом «Вингелота», шмякнулась на палубу, ломая и снося все на своем пути. А затем отхлынула обратно, утаскивая все захваченное ей прямиком в море. Мгновение спустя Арес в третий раз в своей жизни с головой ушел под воду, и подумал, что теперь-то ему уже точно не выплыть.

Глава 2. Уговор

- Чтобы ты… Эниалий… тупой ублюдок… многократно сдох, - услышал он над собой задыхающийся голос и ощутил мерные толчки, продавливающие ребра.

Затем горлом хлынула вода. Он перевернулся на бок, и его вывернуло – не только морской солью и влагой, но, кажется, даже водорослями и еще парочкой запрыгавших по камням рыб.

Тот, кто его откачивал, отполз в сторону. Арес откинул с лица мокрые волосы, сощурился. Андрас, или Горизонт, или Геката его знает кто, сидел рядом на крупной черной гальке, вытянув ноги и очень тяжело дыша. Судя по всему, именно он вытащил воителя из моря и проводил реанимацию – явно не одну и не две минуты. Форма его была насквозь мокрой, из ботинок текло.

Кругом раскинулся пустынный скалистый берег. Было холодно, дул ветер, к осколкам вулканической породы, усыпавшим пляж, липли клочья сероватой пены. У Ареса сильно болели ребра и саднила спина. И он не понимал, почему его в очередной раз спасли.

Кроме нелюбви к воде, у бога войны была еще одна неприятная слабость, или, точней, недостаток. Он умел испытывать благодарность, но совершенно не умел ее выражать – а поблагодарить вытащившего его из воды полудемона следовало.

- Я… - хрипло начал он.

- Да заткнись! – рявкнул Андрас. – Дайте мне уже умереть! Оставьте меня все в покое!

Глаза полудемона уже не казались белесыми, как рыбьи потроха, а сердито блестели, словно крапинки слюды или хрусталя в горной породе. Он вскочил на ноги и пошатываясь, устремился к скалам, явно не собираясь выслушивать ни благодарности, ни увещевания Ареса. Бог войны треснул себя кулаком по лбу.

- Проклятая семейка, - произнес он вслух. – За какие свои грехи в прошлой и этой жизни я должен с вами возиться?

Собравшись с силами, встал, и пошел по острым и скользким камням следом за Андрасом.

Миновав полоску прибрежных скал, о которые билось с тяжелым гулом штормовое море, они вышли на плоскую серую равнину. Над равниной ветер гнал рваные облака. Солнца не было. Землю покрывала сухая серебристая трава, ни деревьев, ни кустарников, не считая одного дерева: согбенного под ветрами, с отслаивающейся от старости корой и кривыми безлистыми сучьями. В нем Арес с трудом опознал ясень. Равнину опоясывала то ли цепочка низких гор, то ли, напротив, высоких кучевых облаков. До ясеня от скал было примерно пять стадий. Туда и направился Андрас, и Арес, поминая всех обитателей Тартара, следом. Дойдя до дерева, полудемон тяжело опустился, почти упал, на землю у его корней. Похоже, сил у него совсем не осталось. Ветер высушил серую форму, но по плечам Андраса бежала заметная дрожь, а взгляд опять помутился.

Арес подошел и опустился рядом на корточки, ни говоря ни слова. Первым нарушил молчание полудемон.

- Зачем ты ходишь за мной? Отстань, тебе на том свете места, что ли, мало? Иди спасай свою Иштар, или кого ты там собрался спасать, только ко мне не лезь.

- Я бы с радостью, - мрачно ответил Арес, пытаясь одновременно сообразить, как расшевелить этого полудохлого парня, и откуда он узнал про Инанну.

Слышал запись Абигора? Это вряд ли, море ревело так, что хоть нечестивых выноси. Или ему рассказал Азрубел? Или сам Абигор, и все это было их совместным замыслом? Нет, уже слишком сложно и попахивает полнейшим безумием.

- Я мысли твои читаю, придурок, - прошипел Андрас. – Есть у меня такой талант.

- Вот как. Ну тогда прочти следующее, чтец: «Я бы с радостью, но, видишь ли, шанс вытащить твою мать из Иркаллы намного выше, если мы отправимся за ней вдвоем».

- Какую еще мать?! – выкрикнул полудемон.

- Ну мать, отца, я не в курсе, кем ты там Астарота/Астарту считаешь. Приемную, если интересуют подробности – ведь твоей родной матерью, вроде бы, была смертная по имени Яфит…

Полудемон откинул голову, чуть не стукнувшись затылком о выступающий из земли корень ясеня, и расхохотался.

- Мою мать звали Мартой Варгас, и она преподавала литературу и испанский язык в муниципальной школе в Дуране. Моего отца звали Антонио Варгасом, и он был учителем истории. Так что засунь себе в жопу своих сраных богинь и демонов и сгинь, оставь меня в покое.

- Варгас?

Это имя он, по крайней мере, помнил. О чем там просила жена? Что-то насчет того, что надо убить сумасшедшую царицу йер-су, которая склоняет свой народ к вере в шан-гри Варгаса.

- Андрей Варгас. Меня зовут. Андрей Гарсия Варгас, - повторил человек, пытаясь поудобней устроиться в корнях ясеня. – Не маркграф Бездны Андрас. Не истинный князь Андрас. Так что иди к черту.

Он прикорнул и, кажется, собирался там и уснуть. Арес ощутил почти непреодолимое желание снова тряхнуть щенка за шиворот. Почему его судьба в этой жизни выслушивать истерики несовершеннолетних демонов? И кстати…

- Кем был этот Андрей Варгас?

Лежащий поднял голову, с трудом разлепляя мутные глаза. Улыбнулся.

- Наверное, нормальным парнем. Одаренным правда. Сильным психиком. Полковником СБ.

Арес торжествующе улыбнулся.

- А сколько ему, скажи, было лет?

Человек под деревом нахмурился, словно ему задали бог весть какой сложный вопрос.

- Ну, тридцать семь… - неуверенно выдал он наконец. – Наверное. Считая с того момента, когда он перестал стареть.

- Тридцать семь, - продолжил Арес, - в Мирах Смерти для мужчины, это взрослый возраст? Ты говоришь, что этот Варгас был полковником, значит, командовал людьми, сотнями, тысячами?

Полудемон подозрительно сощурился. В его глазах снова вспыхнули огоньки.

- Ну да. Взрослый. Более чем.

- Тогда почему ты валяешься под этим сраным деревом и истеришь, как мальчишка или баба?

Кое-какого эффекта Эниалий достиг. Полудемон сел и зло уставился на него.

- Ты давно по морде, как я погляжу, не получал, Арес? Не знаю, кем ты меня считаешь, но я не слабак, как мой братец.

Арес осклабился ему в лицо.

- Какой братец? Или в Мирах Смерти у тебя тоже есть братец-слабак, с которым я должен быть знаком?

Парень замолчал. Моргнул. Потер ладонью лоб. И, спустя какое-то время, проговорил:

- Да. Да, Арес, ты прав. Я уже не знаю, кто я.

- Вряд ли ты это узнаешь, валяясь тут под деревом и причитая.

Андрей-Андрас криво улыбнулся.

- У тебя есть более заманчивые предложения?

- Да. Пройди со мной Иркаллу. Помоги разыскать Иштар. И я вытащу тебя отсюда.

Парень смотрел на него глазами цвета хрусталя и все так же неприятно улыбался.

- Вытащишь меня? А ты хоть знаешь, что собрался вытаскивать?

- В смысле?

- А ты посмотри на меня.

«ПОСМОТРИ НА МЕНЯ, АРЕС», - прогремело у него в голове.

И он посмотрел – ведь у второго зрения, каким видят боги, тоже есть разная глубина.

Погрузившись под внешнюю оболочку, под неверную иллюзию человеческой плоти, Арес, кажется, понял, почему сидящий перед ним назвался «Горизонтом». Там, где только что был человек, гнула пространство черная дыра с ярким аккреционным диском, медленно отщеплявшая от равнины вокруг куски и детали, атом за атомом. Бог войны не был большим знатоком астрофизики, но примерно представлял, что такое горизонт черной дыры, и поспешно отодвинулся подальше – еще не хватало угодить туда, не факт, что потом выберешься.

Этим и стоило бы ограничиться, но воителю уже стало интересно. Он заглянул еще глубже и с трудом сдержал возглас отвращения. В глубине черной дыры, неотчетливо, но тем не менее зримо, возилось что-то… какая-то живность, то ли клубок могильных червей, то ли большая белая личинка, грызущая свою оболочку, расширяющая гнездо. Или, может, оса-наездник, из тех, что откладывают яйца в живую плоть? На мгновение Аресу сделалось не по себе. Что, если и у него внутри завелась такая же дрянь? Что, если это заводится внутри каждого мертвеца?

- Не у каждого, - прозвучал спокойный голос.

Полудемон смотрел на него, не мигая.

- Не тревожься, Арес. У тебя внутри живое сердце… ну, относительно живое. Второе тоже, кстати, еще не мертво, хотя и ранено. Червей и ос нет.

Арес сообразил, что продолжает медленно отползать. Если бог войны ненавидел что-то больше своего венценосного отца и скандальной супруги, то это гниль, тление и распад всякого рода. Даже болезнь и физическая немощь вызывали у него омерзение, что, в принципе, неудивительно для того, чья стихия – чистое пламя войны. Тем не менее, он остановился. Невольно отряхнул ладони, будто дотронулся до чего-то гадкого, встал.

- Ну что, - все с той же неприятной улыбкой спросил обладатель хрустальных глаз и червей, снизу вверх глядя на бога войны. - Предложение еще в силе? Еще хочешь меня спасать и выводить из мертвого царства? Или все-таки, как я и просил, оставишь меня в покое?

- Они тебя сожрут, - заметил Арес. – И довольно скоро.

Андрей-Андрас покачал головой.

- Они – это тоже я. Так что, Эниалий, расхотел меня отсюда вытаскивать?

Охотней всего бог войны полил бы то, что сидело перед ним, нафтой и поджег, да и без нафты бы мог обойтись, но что-то его останавливало. Опять это проклятое что-то.

- Я не беру свое слово обратно, - сказал он. – Если ты поможешь мне спасти Инанну, я помогу выбраться тебе.

Полудемон смотрел на него как-то непонятно. Не удивленно, не с надеждой или злостью, а, скорее, оценивающе.

- Ладно. По рукам.

Он действительно протянул руку. Арес взял эту руку и основательно дернул, вынуждая Андраса встать на ноги. Спустя минуту они уже двигались к горам, бог и что-то, что скрывалось под человеческой личиной. И богу было бы довольно любопытно узнать, что именно.

Глава 3. Преддверье Иркаллы

- Куда мы идем? – спросил Арес.

Они шагали по безвидной равнине уже больше часа, насколько можно было судить об этом в мире, где нет солнца. Здесь пованивало тухлыми яйцами, по сторонам то тут, то там вспухали гейзеры, вспучивающиеся пузырями газа и взрывавшиеся фонтанами жидкой грязи, так что Аресу – совсем некстати – вспомнились Флегрейские поля. Горы вроде бы приближались, но слишком медленно, а время поджимало.

Андрей, идущий рядом, пожал плечами.

- Я без понятия. Но он знает.

Сверху раздался крик. Арес поднял голову и обнаружил, что над ними в небе висит разноцветный крест. Присмотревшись, он понял, что это птица или ящер, вроде тех пернатых тварей, что пытались склевать Афину.

- Летучая тварь Златокрыла? Ты серьезно?

Ящер вверху возмущенно заорал, а Андрей тихо рассмеялся.

- Ты так его называешь?

- А ты как?

- Он довольно долго прикидывался моим братом.

Бог войны остановился и воззрился на своего спутника в немом изумлении.

- Это уже третий брат? Не слишком ли много у тебя полоумных братьев?

- Говорит тот, чей отец наплодил их несколько десятков… Но, в общем, не тревожься. Это их сородич, да. Только дикий. Остальным Светоносный основательно промыл мозги, а этому повезло. И он проводник в мире душ. Кстати, зовут его Клаусом.

- Да хоть Гарпией, - проворчал себе под нос Эниалий.

Клаус в небе ответил на это еще одним злобным воплем.

- Если не нравится, призови Психопомпа, - с улыбкой предложил Андрей. – Если он, конечно, согласится вылезти из-под черепашьего панциря, к вопросу о полоумных братьях.

Однако Ареса интересовало другое.

- Златокрыл мутил и в Дионе, и в Пламени Бездны. Пытался украсть Шип Назарета, чуть не прикончил Афину. Ты знаешь, что ему надо?

Его спутник скривился. Разговоры о крылатом создании ему явно не нравились.

- Он хочет убить меня. Если в частности. Если глобально, то убить всех и разрушить все, такое у него призвание. Особенно, конечно, мой родной мир, который вы называете Мирами Смерти, но и от вашего не откажется.

Арес нахмурился.

- Тотальное уничтожение не имеет смысла. Боги питаются верой, демоны кровью, но пища их все равно люди. Если убрать всех людей и разрушить мироздание, погибнут и те и другие.

- В этом и есть смысл, - ответил Андрей. – Что другим смерть, ему в радость. Неприятный тип. Если выберусь отсюда, придется его убить.

Бог войны смерил полудемона скептическим взглядом. Учитывая клубок червей и в целом бледный вид, убийца из него сейчас был так себе. Правда, и Златокрыл изрядно поистерся об кулаки Эниалия…

Местность постепенно повышалась, воздух становился холоднее и суше. Начались засыпанные каменными осколками и валунами поля, осыпи, замаячили наверху тени ледников. А затем птица, летевшая над ними, резко взмыла ввысь и издала очередной клекочущий вопль.

- Пришли, - сказал Андрей, останавливаясь.

Они стояли перед узкой расселиной в черных скалах. Из расселины валил пар, разглядеть, что внизу, было невозможно. Пар вонял тухлыми яйцами, и, опять же, ничем не напоминал величественные бронзовые врата. Скорей, трещина в земле отдаленно смахивала на вход в царство мрачного Оркуса, описанный мантуйцем[7].

- Это точно здесь? – спросил Арес.

Андрей кивнул.

- Должен предупредить, что там будет все не так, как обычно у вас. Если ты спустишься туда со мной, я приволоку в Иркаллу куски своего… царства, или сна, или разума, не знаю, как сказать. Так что еще раз подумай.

- Варгас, - со сдерживаемой злостью ответил Арей-Эниалий. – Если ты еще не понял, от своего слова я никогда не отказываюсь.

- Смотри, как бы не пришлось об этом вскоре пожалеть, - заметило существо, именовавшее себя Андреем Варгасом.

Птица сделала над ними еще один почетный круг, блеснув разноцветьем посреди черно-серо-белой пустоши, закричала и умчалась прочь.

И они начали спуск, во время которого Аресу оставалось лишь радоваться тому, что он уже мертв, а значит, не судьба ослепнуть от ядовитых испарений или задохнуться. Еще наверху Варгас вытащил из-под камня моток веревки и заставил Ареса ей обвязаться, а второй конец обмотал себе вокруг пояса. Бог войны не видел в этом ни малейшего смысла, ровно до тех пор, пока не сунул руку в какую-то щель в поисках опоры, и ему в ладонь не вонзилось скорпионье жало. От неожиданности он разжал пальцы и непременно добрался бы до подножия скалы в виде мешка переломанных костей, если бы веревка не натянулась, и Варгас не удержал его. Учитывая, что вид у полудемона был по-прежнему умирающий, а Арес весил как минимум на два таланта больше, это само по себе уже было достойно удивления. Если до этого Эниалий еще сомневался в том, а не навязал ли себе вместо подмоги обузу, то тут сомнения разрешилась. С клубком червей в груди или нет, Варгас намного ловчее ориентировался в этом мертвом мире.

Поначалу в расселине еще был виден свет дня, струившийся сверху, затем стало совершенно черно, а затем в отвесных стенах загорелись зеленые и желтые огоньки. Еще некоторое время спустя Арес обнаружил, что это глаза. Какие-то твари бегали там, перемещались, заползали в норы и выползали из нор, и все пялились на двоих безумцев, спускавшихся во владения Гадеса, и все были не прочь ими перекусить. Аресу пришлось сломать позвоночник длинной змее и разорвать еще более крупную сороконожку, решившую полакомиться его ногой в сандалии. Что делал Андрей, сползавший выше по стене, он не видел, но мимо то и дело что-то пролетало. Бога войны так и подмывало спросить, родные ли это местные гадости или то, что приволок с собой Варгас, на времени на разговоры особенно не было, да и следовало беречь дыхание.

А потом стена кончилась, и под ногами чавкнула жижа.

- На камень, - заорал Андрей.

Арес не видел никакого камня, да и вообще ничего не видел, бегающие по стенам глаза кончились где-то выше. В темноте проступили фосфорические зеленоватые пятна, похожие и на светлячков, и на болотные огоньки. Пятна кружились над головой у Варгаса, который стоял на каменном островке посреди… болота. Болото решительно затягивало Эниалия, добравшись уже до коленей.

- Руку, - крикнул его спутник и потянул за веревку.

С грехом пополам и с помощью Варгаса он выдернул ноги из чавкающей горячей жижи – видимо, от нее и исходили дурные испарения – и выбрался на островок. Здесь Арес упал ничком, растянувшись на острых камнях. Вставать и идти дальше ему совершенно не хотелось. Варгас опустился на валун рядом, держа на ладони светлячка. Его странные глаза тоже бледно светились во мраке, придавая ему отчетливое сходство с ламией.

- Как ты там говорил, Эниалий? Что-то насчет того, что не следует валяться и причитать?

- Я не причитаю, а делаю передышку перед следующим участком пути. Что и тебе советую.

- А я не устал, - ухмыльнулся Варгас.

«Еще бы ты устал, червивая тварь, это же твой домен».

- Червивая тварь, вот как?

Узкое лицо наклонилось ближе.

- А что, если я брошу тебя тут, Арес? – вкрадчиво проговорил Андрей. - Долго ли ты протянешь? И, главное, успеешь ли выбраться до рассвета?

Арес только молча и глубоко дышал. От мерзкого запаха кружилась голова.

- А если, - продолжил Андрей-Андрас, - я вдруг решу подкрепиться твоей кровью? В тебе ее осталось еще достаточно, и довольно горячей. Для демона самое то.

Эниалий сел и сунул запястье под нос Андрасу.

- Бери, если надо. Если это поможет нам двигаться быстрее.

Бледные глаза моргнули, узкое лицо отодвинулось в темноту.

- Еще успеется, - прозвучало оттуда.

Они пересекли болото, Андрей – легко шагая по хляби, словно по твердой земле, Арес – то и дело проваливаясь в трясину и извалявшись в грязи. Варгас молча его вытаскивал, уже не насмехаясь и не угрожая. Бог войны обещал себе быть более сдержанным в мыслях, что раньше было ему глубоко несвойственно. В конце концов, не сам же Андрас напихал себе в грудь червей? Вероятно, и воитель приложил к этому руку, науськав лекаря-предателя.

Выбравшись из хляби, они наконец-то вышли на дорогу. По обе стороны от дороги потянулся угрюмый сухой лес. Желтые нашлепки лишайника, серая древесина, ни листика, ни цветка, ни стебля травы. Ни дуновения ветра. Под ногами размокшая глина и наполовину размытая автомобильная колея. В мертвом лесу царило безмолвие, лишь иногда потрескивали сучья. Небо над головой приобрело нехороший оттенок ржавчины и спекшейся крови. Солнца на нем по-прежнему не было. Когда вонючая грязь на тунике Ареса высохла и начала отваливаться кусками, они вышли к воротам, только опять не тем. Железные створки, с каким-то непонятным символом, намалеванным белой краской, и опутанные сверху колючей проволокой, перегораживали дорогу. По обе стороны от ворот тянулась такая же проволочная стена, в ней через равные промежутки торчали вышки.

- Опять твои заморочки? – прошипел Арес.

Андрей развел руками.

- Я, знаешь ли, не специально. И я тебя предупреждал.

У ворот ни было никакого Нети, если не считать таковым двух собакоголовых стражей в серой униформе, весьма смахивающей на униформу Варгаса, и с винтовками незнакомого Аресу образца. Увидев путников, они синхронно залаяли, закинули винтовки за спины, опустились на четвереньки и побежали к ним.

- Это нелепо, - сказал Арес, пинком ноги отбрасывая первого собакоголового в заросли.

Второй отправился прямиком в проволочную решетку и задергался. Посыпались искры, запахло паленой шерстью. На Варгаса собаки не нападали.

- Что дальше? – угрюмо спросил бог войны.

Пальцы ноги он ушиб о собачий бок и был сильно не в духе. Знал бы, прихватил бы с собой армейские ботинки с армированным мыском. Кстати, именно такие и были на Варгасе, но пинать собак досталось, конечно, ему.

- Это, по-твоему, Иркалла? Куда ты нас притащил?

Андрей молча кивнул на ворота.

Ни железа, ни проволоки там больше не было. Массивные, в пять человеческих ростов створки прямо в кроваво-красной скальной стене. Барельефы крылатых демонов и богов, воинов на колесницах и аннунаков – семерки судей подземного мира. А перед створками стоял чернокожий великан в набедренной повязке, с головой шакала и человеческим туловищем. В одной руке он сжимал посох, в другой держал связку ключей.

- Это его ты ждал? – без выражения произнес Варгас.

Нети распахнул клыкастую пасть, уставил на путников глаза, красные, как пара огромных рубинов, и заорал:

- Кто вы такие, явившиеся названными в царство моей госпожи?

Арес прикинул, что неплохо бы было подобрать винтовки анубисов, но Андрей прошипел:

- Даже не думай. Взломаешь врата – и все, что заключено там сейчас, попрет наружу, и тогда планы Златокрыла покажутся тебе сладким нектаром. Мы должны войти покорно и тихо.

- И так же выйти? – хмыкнул бог войны.

- А это уже как получится, - ответил ему Варгас.

Глава 4. Лимбо

Уверенность Варгаса, его великолепная легкость, начала сдуваться прямо перед вратами. Нети потребовал у них раздеться догола. Похоже, этого полудемон не ожидал, и начал крайне медленно и неохотно возиться с пуговицами своей форменной куртки.

- Чего ты там застрял? – буркнул Арес, давно избавившийся от туники, перизомы и сандалий, в общем, всего того тряпья, которое ему оставили на Терре после поединка. - Теперь надо пройти семь уровней, на каждом отдавая какую-то свою вещь. Молись всем богам и тварям Тартара, чтобы нам не пришлось выложить двойной комплект.

- У нас из вещей только грязная веревка, - нервно заметил Андрей.

- Вот ее на первом уровне и оставим. Да шевелись уже. Ты что, стесняешься?

Геката его разберет, какие у них в Мирах Смерти обычаи, может, мужики там не ходят вместе и в баланейон? И мочатся лишь за закрытой дверью в уединении андронитида?

- Обещаю не смотреть на твои причиндалы, не то чтобы там было на что посмотреть.

Андрей поднял голову и смерил Ареса мрачным взглядом.

- Видел бы ты собственные статуи в моем мире, там эту часть тела вообще с лупой надо разглядывать.

- Однако в твоем мире есть мои статуи, - широко ухмыльнулся Арес. – А твоих в моем, Андрей Варгас, я что-то не видел.

- Дело времени, - процедил тот, расправился наконец-то с курткой и потянул через голову необычного кроя тунику с короткими рукавами.

И только тут Арес понял, почему его спутник не спешил разоблачаться. В груди Варгаса, прямо в центре, зияла дыра размером с кулак взрослого мужчины. В дыре, в черном клубящемся мраке, что-то посверкивало, то ли звезды, то ли даже целые туманности. И что-то копошилось – едва заметное, только глубинным зрением. Края раны воспалились и явно гнили.

- Так, - сказал Арес, в очередной раз борясь с отвращением. – Это что, твой врач тебя так отделал?

- Ты обещал не пялиться. И нет. Не врач. Атлант… Златокрыл. Врач как раз заштопал, но после удара кинжалом все вернулось, как было.

Аресу на мгновение показалось, что скользкий червь прополз, чуть коснувшись его сердца. Неприятное чувство. Вина? Такое уже было недавно, когда недоброй памяти лекарь спрашивал его о раскаянии. Раскаяния он не знал, но сестру, пожалуй, зарезал все-таки зря. Да и с Варгасом…

- Могу попробовать исцелить, - щедро предложил он. – Когда отсюда выберемся.

- Себя исцели, - буркнул Варгас, скидывая ботинки и штаны. – Целитель из тебя, как из говна пуля.

Прозвучало это обидно, потому что чудо исцеления Арес являл почти так же мастерски, как и чудо человекоубийства.

Удовлетворившись результатом внешнего досмотра, Нети брякнул ключами, вставил их, один за другим, в медные замки, и толкнул плечом тяжелые створки. Двери смертного царства распахнулись с протяжным и мерзким скрипом.

- Веревку не забудь, - сказал бог войны Варгасу и шагнул внутрь.

Пять уровней они миновали относительно быстро и безболезненно. Открывшаяся за дверью лестница вилась вдоль стен циклопической шахты, украшенных все теми же барельефами богов и демонов, шахты, пробитой в желтовато-сером пористом камне, похожем на вулканический туф. Через равные промежутки на лестнице встречались площадки, где дежурили жутковатые подобия Нети (а, может, и сам Нети), только с каждым разом все выше, мускулистей, красноглазей и зубастей. Также на площадках были небольшие ниши, куда следовало складывать предметы и атрибуты власти. Туда пошли: веревка, призванный Аресом Анафема и его крылатые таларии, уже давно позабывшие блудного Гермия и вручившие свою верность новому владельцу. На четвертом уровне Андрас положил в нишу золотой меч-гигант, который он называл почему-то Тирфингом, хотя всякая тварь между Эмпиреями и Бездной знала, что имя клинку Иштар Свет Жизни, и предназначен он вовсе не для убийства. На пятом спутник Ареса расстался с Истоком – вроде бы неохотно, но вроде бы и с облегчением.

- Мы заберем их на обратном пути, не переживай, - сказал ему бог войны.

- А я и не переживаю, - ответил полудемон, смерив Ареса взглядом бледных глаз.

На шестом уровне атрибуты кончились. Нети или его двойник зарычал, приблизив к путешественникам узкую шакалью морду и ощерив клыки. Из пасти его несло той же тухлятиной, что и из черной расселины. Воитель мысленно пожалел, что у него не осталось меча – снести твари голову сейчас не казалось такой уж плохой идеей.

- Я могу забрать твои надписи, - проревел Нети, ткнув когтем почти в лицо Андрасу.

Татуировки призрачными змеями продолжали скользить по всему телу полудемона, то проявляясь, то исчезая, словно черви, ползающие под кожей. Ареса от одного этого зрелища мутило, это даже если забыть о клубке живности внутри.

- Не назвал бы это артибутом власти, - хмыкнул полудемон. – Мне всю жизнь казалось, что они меня сковывают.

- Позволь уж мне иметь свое суждение, жалкий червяк, - заорал шакалоголовый, обрызгав путников вонючей слюной. – То, что сковывает, держит воедино, значит, имеет ценность.

«Может, свернуть ему шею», - мысленно предложил Арес, полагаясь на ясновидение полудемона.

«Было бы неплохо, - так же беззвучно откликнулся Андрас. – Но нельзя. Он Страж Врат, без него по миру расползется куча погани».

Следующую мысль, на тему того, какая именно погань расползется по миру, воитель с трудом, но сдержал. Этому поспособствовало еще и то, что Нети ухватил Варгаса когтистой пятерней и принялся трясти, как уличный пес – пойманного шелудивого котенка. Андрас, похоже, не слишком стойкий к боли, вскрикнул. Пару мгновений богу войны казалось, что Страж сломает полудемону шею, а заодно и сдерет кожу, и он нехотя изготовился к схватке с шакалоголовым – однако тот, похоже, получил, что хотел, и отшвырнул Андраса к стене. Вместо татуировок все его тело теперь рассекали кровавые полосы, словно парня отхлестали бичом. Нети ухмыльнулся острозубой пастью и запихнул в нишу нечто светящееся нехорошим бледно-зеленым светом, извивающееся и практически шипящее, если слушать не слухом смертных.

- Встать можешь? – спросил Арес, протягивая руку.

Полудемон зло блеснул глазами и встал без помощи. На серой стене шахты остался кровавый отпечаток.

На седьмом уровне Страж, головой уже, казалось, под самый свод шахты, уставился на Ареса. При этом Нети вывалил язык, пыхтел и капал слюной, словно покусанная бешеной лисицей дворняга. Или как будто узрел нечто немыслимо аппетитное.

- Ты, - прогремел он, пялясь на бога войны горящими зенками, - ты хочешь пронести в царство моей госпожи сильный артефакт. Но ты не пройдешь по этой лестнице, если не отдашь мне Факел.

Арес сильно подозревал, что этим и закончится, и сжал зубы. Андрас обернулся к нему.

- Факел? О чем он?

Бог войны скривился.

- О моем втором сердце, о чем же еще.

Страж подземного мира уже тянул лапу к его груди, и там, в ответ на угрозу, разгорался факельно-алый, яростный свет. Свет в форме сердца. Пламя просвечивало сквозь кожу, мышцы и ребра, насколько их плоть в этом проклятом месте можно было назвать кожей, мышцами и ребрами, и казалось, что в груди Ареса бьется и сокращается огромный кровавый рубин.

- Убери лапы, тварь, ничего ты не получишь, - рявкнул бог войны.

- А это не тебе решать, - проревело в ответ чудовище. – А ему. У него я отнял кое-что ценное, хоть он и не считал это ценным, так что теперь твой черед.

Он кивнул на полудемона. Воитель напрягся, готовясь к схватке. Разумеется, Андрас, пожертвовав собственной шкурой, захочет, чтобы и Арес расстался с чем-то действительно важным…

- Есть еще способ пройти к дворцу царицы Эрришкигаль? – вместо этого спросил полудемон.

Нети дернул шерстистой башкой, указывая на узкую щель, даже трещину, в стене шахты у него за стеной. Проем был непроглядно-черным, а края его затянуло паутиной. Оттуда несло запахом тления и холодом. Отдельные паутинки развевались на этом ветру, удлинялись, как будто тянулись к путникам.

- Можете попробовать пройти там, - прорычал Нети. – Но сильно не советую. Оттуда никто не возвращался. Так что лучше отдавай мне Факел, жалкий божок…

- Хрен тебе, а не Факел, - крикнул в ответ Арес, прикидывая, как бы половчее оторвать чудовищу лапы, и делая шаг вперед.

Полудемон встал между ними, так и не дав начаться побоищу.

- Мы пойдем там, - тускло сказал он.

И, не оглядываясь, шагнул к проему.

- Смотри не пожалей, человечек, - провыл ему вслед Страж. – А ты, бог войны, не слишком радуйся – с Факелом тебе все равно отсюда не выйти.

- Выкуси, шавка, - буркнул Арес и двинулся следом за полудемоном.

Глава 5. Адская кухня

В этом коридоре, узком, как кишка – Арес то и дело ударялся плечами о стены – царил непроглядный мрак. Полудемон опять зажег над головой бледные кружащиеся огоньки, только они темноту не рассеивали, а, скорее, подчеркивали. Проход вел вниз, как и лестница, но значительно более полого. На третьем или четвертом шаге под ногой Ареса что-то хрустнуло, и, опустив взгляд, он обнаружил, что наступил на утончившийся и совсем хрупкий от старости человеческий череп. Весь коридор под ногами был усыпан костями: тазовыми, реберными, длинными бедренными и крошечными плюсневыми и, конечно же, черепами. Часть уже искрошилась и рассыпалась в мелкую, дурно пахнущую пыль, часть костяков выглядела относительно свежими.

- Вот дерьмо, - вслух сказал Арес.

Над головой что-то прошуршало, но, когда он быстро взглянул вверх, не увидел ничего, кроме серой колышущейся паутины.

Путь был неприятен и монотонен, он тянулся – мгновение за мгновением, час за часом, или так казалось, и Арес уже начал сомневаться, а не наступил ли над Террой рассвет, и не напрасно ли все их здешнее странствие. Заодно он задумался над посланием Абигора. Чего в нем было больше – искренности или страха перед тем, что натворил демон? Наследник Бельфегора знал, что убитый им олимпиец может вернуться из царства смерти. Знал, и не хотел ли просто обезопасить себя, придумав очередную складную ложь? В конце концов, если ему так приспичило выручить мать из когтей Эреш, почему он не отправился сам или не попросил прямо о помощи? Но и он, Арес, хорош – почему не додумался до такого, узнав, куда именно и почему делся Астарот/Астарта? И, наконец, самое интересное – зачем сумасшедшей бабе было так упорно рваться в объятия смерти, чтобы спасти оттуда того, кто даже не был ей сыном? Кто, и это более чем очевидно, не достоин спасения?

- Не мог бы ты заткнуться, - тихо донеслось спереди, - ты думаешь так громко, что у меня начинает болеть голова.

Бог войны, на время забывший о способностях своего спутника, только зубами скрипнул. Сам он легко читал в умах и сердцах смертных – лишь некоторые, вроде Мардука, оставались для него загадкой – но вот так запросто копаться в мозгах олимпийцев, это было немыслимо и даже оскорбительно.

- Голова болит, говоришь? – резко ответил он. – Может, не из-за моих громких мыслей, а потому, что там у тебя тоже что-нибудь развелось? Гусеницы, жуки, тараканы?

Полудемон резко остановился и развернулся к нему. Узкое лицо почти сияло во мраке туннеля, в глазах отражались бледные огни светляков.

- Тараканы у меня развелись? И это говорит тот, кто просто так, ради собственной прихоти, сотни лет мучил и убивал беззащитных? Ты, кажется, вообразил себя тут героем и праведником, Арес, но на деле ты падаль ничем не лучше меня.

Бог войны радостно оскалился. Нет ничего полезней хорошей драчки, чтобы рассеять скуку путешествия. Правда, как бы его противнику не развалиться на части без сдерживающих цепочек символов…

- Да, Андрас. Мне плевать на смертных и их мучения. Они прах на ветру, не сегодня, так завтра обреченный царству Эреш. Вон их сколько валяется у нас под ногами. Но ты-то сам? Сколько тысяч своих возлюбленных человечков ты прикончил при атаке на Терру? Сто, двести? Я видел, как падали их души, разбиваясь о купол Пламени Бездны и растворяясь в нем. Не тебе читать мне нравоучения.

Варгас тоже ухмыльнулся, но как-то безрадостно.

- Да, я убивал людей, Арес, но никогда не делал это от скуки или ради развлечения.

- Но лишь для их сугубой пользы, верно? – вкрадчиво проговорил воитель. – Какая же ты лицемерная тварь. Я разжигал войны, в которых гибли сотни и тысячи, но всегда – лишь по желанию людей, лишь потому, что им самим хотелось сжечь свои трудности, свою боль и ненависть в пламени битвы. А ты чего хотел? Убить отца и брата, может быть, уничтожить саму Бездну? И что потом? Кто защищал бы людей Земли от ядовитого ветра, народ Оникса – от ярости вулканов, а Аквамарин – от тотального затопления? Или ты сам воссел бы на трон, объявив себя богом нового мироздания? Поясни, какие конкретно у тебя были планы?

Андрас перестал улыбаться и пристально смотрел на бога войны.

- Вот, значит, какие мысли ты вложил в голову Томаса.

Арес некоторое время удивленно глядел на него, а затем расхохотался.

- Да ты, оказывается, наивный дурак, Варгас. Мне не надо было вкладывать ему в голову эти мысли. Эти мысли и так были там, они прямо роились, словно твои насекомые, плавя ему череп. Достаточно было просто их прочесть.

На секунду воителю показалось, что полудемон сейчас набросится на него, и на сей раз схватка будет нешуточная, но тут издалека, из темной утробы коридора, донеслись глухие удары. Как будто кто-то стучал там гигантским молотом или, скорей, тесаком, разрубая кости. Потянуло новой волной зловония – сладковатая трупная вонь, металлический запах крови и густое, мускусное амбре крупного хищника. Андрас, отвернувшись от бога войны, повел носом и сморщился.

- О, вот и старые знакомые подоспели, - сказал он.

- Какие еще знакомые?

- Я узнал эту вонь, - ответил Варгас. – Хотя ее быть не должно, нигде, ни на земле живых, ни в царстве мертвых. Похоже, опять полезла какая-то хтонь из моей головы.

- Так запихни ее обратно!

- Поздно.

И он двинулся вперед. Мысленного прокляв своего спутника и пожелав ему поскорее сгнить заживо, Арес последовал за ним.

Спустя стадию или меньше коридор начал расширяться и вдобавок озарился багровым светом огня. Вонь стала гуще, к ней добавился запах горелого мяса и копоти.

Арес сделал вперед несколько быстрых шагов, ухватил Варгаса за плечо и толкнул себе за спину.

- Уйди с дороги, задохлик, - прошипел он. – Как бы тебя тут случайно кухарка кипятком не обварила.

Варгас ничего не ответил, а впереди открылась, действительно, кухня, выложенная идиотски белой и глянцевой керамической плиткой. Посреди кухни стояла колоссальная железная жаровня. В ней на углях жарилось то, что подозрительно напоминало куски человеческих тел.

У разделочного стола возвышался крупный демон с бычьей башкой, поросшим обильным волосом мужским торсом, болтающимся между ног внушительным достоинством и раздвоенными копытами. Развлекался он тем, что рубил на части человеческие тела, поступающие в дьявольскую поварню по конвейерной ленте, и швырял куски окровавленного мяса на жаровню.

- Здесь такого быть не должно, - мрачно, но почти беззвучно констатировал бог.

- Я же говорил, - шепотом ответил топчущийся позади Варгас, - эта дрянь из моей головы. Халфас, только мертвый и сгнивший. А обстановка смахивает на компьютерную игру, в которую я играл в детстве.

Последней фразы Арес не понял, но демон, это факт, был далеко не свеж. Бычьи глаза вытекли. По морде ползали черви. Кое-где на могучем некогда торсе плоть отстала от ребер и висела разлагающимися лохмотьями. И от него все сильнее смердело тухлятиной.

- Он слепой, - пробормотал бог. – Попробуем мимо него пробраться.

- В игре это было большой ошибкой, - возразил Варгас. – Слышит и нюхает он отлично.

Однако Арес уже самоуверенно вступил во владения Халфаса. И это, действительно, стало большой ошибкой.

Демон стремительно развернулся. Разинул пасть, из которой вывалился черный гнилой язык и пахнуло еще большим зловонием, и издал злобный рев. А затем, вскинув тесак, ринулся прямиком на бога войны. Тот ловко отпрянул, и монстр с разбега врезался в стену. Раздался громовой удар, от которого задрожали своды пещеры. Плитка треснула, осколки брызнули во все стороны. Демон, ничуть не смущенный, тряхнул головой и, развернувшись, повторил свой маневр. Арес снова отскочил в сторону, оглядываясь в поисках хоть какого-то оружия, и тут поскользнулся на раскиданной по полу человеческой требухе. Не упал, но замедлился на секунду, и этой секунды Халфасу хватило, чтобы ухватить его огромной клешней поперек туловища. Ростом тварь была раза в четыре выше Ареса и легко вздернула бога войны в воздух. На этом, впрочем, радость рогатого и закончилась, потому что он получил пяткой в нос и взвыл от боли, как корабельная сирена в густой туман. Однако бога из лап не выпустил. Напротив, отшвырнул зазвеневший о пол тесак, сцапал противника за голову и потянул, явно намереваясь разорвать его надвое. Арес, в свою очередь, взвыл и забарахтался, но разжать хватку не удавалось – а божественных сил он тут, внизу, был лишен почти начисто. И неизвестно, чем бы закончился поединок, если бы не свистнул отброшенный демоном мясницкий нож, чудище не издало бы утробный вопль и не рухнуло на колени. Это забытый на время Андрас, недолго рассуждая, подобрал орудие Халфаса и перерубил тому подколенные связки.

Арес грохнулся на пол, мгновенно вскочил, вырываясь из ослабивших хватку когтей, и вырвал секач из руки Андраса. Его ладони едва сошлись на рукояти.

- Да брось его, - сказал полудемон. – Он не может теперь толком двигаться, а в игре главное было его обойти и забрать тесак. Самое сильное оружие на этом уровне.

- Ты можешь сколько угодно общаться с собственным безумием, Андрас, - рявкнул бог, - а у меня есть дела поважнее.

Широко размахнувшись, он без усилий снес рогатую башку. Та покатилась по полу и, наконец, остановилась, ударившись о ножки жаровни. Пока бог взвешивал в руках здоровенный секач и прикидывал, самое ли сильное это оружие на шестом уровне царства Эреш, Андрас присматривался к кожаному фартуку, который валялся рядом с разделочным столом. Видимо, демону стало жарко от усердной работы, и он сбросил фартук прямо на пол.

- Дай-ка нож, - сказал Варгас.

Арес неохотно протянул ему тесак. Варгас не без усилий раскроил фартук, вырезав что-то типа четырехугольного полотнища, посередине прорезал дыру и просунул в нее голову. Получилось убогое подобие кандиса, который таскали жители Нью-Вавилона.

- Может, еще и мне прикажешь приодеться в вонючие обноски демона? – ядовито поинтересовался бог войны, вновь отбирая оружие.

- Это как хочешь, - равнодушно ответил Андрас.

Он завертел головой, пытаясь найти выход, но выхода не было – если не считать кровавую и тесную пасть остановившегося конвейера.

- Похоже, нам туда.

Арес скривил губы. Интересно, в какие еще омерзительные места ему предстоит залезть, следуя за полудемоном?

- Что там было дальше в твоей игре?

- Ничего. Обычно после этого боя я поднимался на поверхность передохнуть, полечиться и скинуть лут, - хмыкнул Андрас.

- Такой исход нам явно не светит, по крайней мере, не сейчас, - сказал Арес и полез в дыру, наполовину заваленную человеческими останками.

Глава 6. Река Тойбодым

Некоторое время Арес был уверен, что им не пролезть, даже тощему Варгасу – так и застрянут в вонючем проходе, забитом мертвечиной. Однако потом потолок пещеры ушел вверх, и они вывалились… на горный склон. Внизу синей лентой тянулась река, а в небе – настоящем небе, которого в царстве мертвых отродясь не было – над кромкой темного леса пылал тревожный закат. Ветер был свеж и напоен запахом хвои, влажной земли и воды.

- Это еще что такое? – пробормотал Арес.

Сзади раздались какие-то непотребные звуки. Там стоял на четвереньках Андрас, и его тошнило червями.

- Сучья пакость!

Арес успел отскочить, прежде чем очередной поток извергся изо рта полудемона, иначе все это богатство угодило бы ему прямиком на босые ноги. Черви, коснувшись земли, ловко расползались в разные стороны, и не раздавишь такую дрянь, голой-то пяткой.

Отблевавшись, полудемон сел, опираясь спиной о камень. Кстати, никакого зловонного, набитого мертвецами лаза по эту стороны горы не было, сплошной отвесный склон в редких кривых сосенках и желтых пятнах мха.

- Идти можешь? – снова спросил бог войны, с трудом удерживая свои мысли от того, чтобы не скатиться в сплошную ругань, с поминанием половых привычек Гадеса и всей его мрачной свиты.

- Помнится, ты что-то говорил про кровь… - прохрипел в ответ Андрас.

Арес с сомнением поглядел на тесак. Он, конечно, кое-как вытер с клинка кровь демона и то, что там еще оставалось от разрубленных Халфасом тел, и все равно оружие выглядело до предела нечистым. Поморщившись, бог войны наставил на него ладонь и окатил струей рубиново-красного пламени – придушив в зародыше заманчивую идею, что этим огнем неплохо бы окатить и самого Андраса.

- Красивый трюк, - с одобрением заметил полудемон. – Я здесь так не могу. Сил не хватает.

Он явно задыхался, каждая фраза давалась с трудом, словно в легких тоже кишело… всякое.

- Это Факел, - сердито ответил Арес. – Без него и я бы ни беса не смог.

Убедившись, что от лезвия не разит неотвратимой чумой и гангреной, бог полоснул себя по левой ладони, из которой только что тек огонь.

- Подставляй пасть…

Дважды просить не пришлось. В глазах полудемона вспыхнули голодные синие огни, он рыбкой нырнул вперед и впился в руку Ареса зубами – очень, как оказалось, острыми.

- Ах ты паскуда, - прошипел воитель, и все же ладонь не отнял.

Андрас некоторое время вгрызался так жадно, словно намеревался перекусить ему сухожилия. Бог войны уже начал подумывать, а не отвесить ли ему пинка – и все же полудемон сумел оторваться сам. Снова отвалился к камню. Слизнул с губ алую кровь. Выглядел он после кровавой трапезы чуть получше, даже на щеки вместо мертвенной белизны вернулось некое подобие румянца.

- Благодарю.

- Маму свою благодари, что не придушила тебя в колыбели, - отозвался Арес.

Перемотать руку было нечем, но кровь вскоре перестала течь. Подозрительно быстро – видно не так много ее, живой, у него осталось. Зато остался красивый зубастый след от укуса, белый, словно кусал его не полудемон, а сам Владыка Зимы.

Они сползли с горы и пошли вдоль реки, причем Аресу все казалось, что Варгасу эта местность очень даже знакома – слишком уж уверенно он вышагивал, не только в крови же дело? Берег был обрывистый, скальный, высокий, внизу – пороги в белой пене и камни. Лес вдоль реки молчал, не подступая к воде. Это было удобно. Слишком удобно, чтобы не закончиться крупными неприятностями, на взгляд воителя. Он настороженно следил за частоколом пронизанных косыми лучами стволов, все опасаясь – или даже надеясь – увидеть за ними серые или черные тени. Но не было теней. Желтая подложка хвои. Красноватые прямые стволы, темная зелень над головой. Обычный лес, даже не сухой и ломаный, как в преддверии царства Эреш, только больно какой-то тихий – ни птичьего щебета, ни треска сучьев, ни беличьей перебранки. Ни даже ветра, шевелящего кроны. Лес молчал и стоял, вытянувшись, словно почетный караул вдоль реки.

Чуть заметная, протоптанная то ли животными, то ли Аид знает кем тропа, вывела их к перекрестку. От него одна дорога уводила в лес, вторая вела дальше вдоль берега, а третья обрывалась прямо над рекой, что не имело смысла – не прыгали же идущие по ней с обрыва в воду? На перекрестке горел костер. На костре побулькивал черный закопченный котел. Арес заглянул в него с недобрым предчувствием и ничуть не удивился, когда среди рыжих хвоинок и ягод можжевельника обнаружил всплывшее из-под воды человеческое лицо. Это даже было каким-то облегчением, значит, они не умерли в той тесной дыре финальной смертью и не угодили ненароком на Элизийские поля… Он уже намеревался плюнуть в котел, но из-за спины негромко раздалось:

- Сильно не советую.

Арес оглянулся. Варгас стоял, выпрямившись во весь свой невеликий рост, и пристально смотрел на тропу, уводящую в лес. По тропе шли люди. Много людей, или точнее, как понял Арес, приглядевшись, теней. Большая часть была обожжена и изранена, хотя некоторые казались с виду неповрежденными. На тех, на ком сохранилась одежда, она выглядело странно, совсем не похоже на наряды жителей Нью-Вавилона, Персеполиса и других земных и марсианских городов. Бог войны заподозрил, что это тени жертв битвы за Терру, иначе с чего бы Андрасу так на них пялиться? Вдруг полудемон вздрогнул и издал низкий горловой звук, словно поперхнулся собственной желчью.

Арес проследил за взглядом Андраса и понял, что тот смотрит на старика. Старик в такой же необычной одежде шагал в ряду остальных, в правой руке он тащил за кожаный ремень укороченную винтовку. Впрочем, несмотря на непривычную конструкцию, оружие было, судя по всему, рабочим – в затылке старика красовалась здоровенная дыра, какая бывает, если выстрелить себе в рот.

- Что еще, демон? – нетерпеливо сказал Арес. – Что ты так на него пялишься? Очередной из твоих неполноценных братьев?

Андрас стремительно обернулся, и по расплывшемуся по его лицу удивленному – да что там, пораженному – выражению, бог войны понял, что случайно угадал. Прежде, чем Арес успел сказать еще хоть слово, Варгас сорвался с места и понесся за стариком прямо в чащу.

- Да чтоб тебя, - простенал Арес, и все же пошел следом.

В котел с вареной головой он, несмотря на предостережение, напоследок плюнул, уж больно хотелось.

Когда бог войны нагнал строй теней, Варгас уже тащился рядом со стариком и настойчиво его о чем-то расспрашивал. Языка Арес не знал, но полудемон упрямо повторял одно имя: «Линда». Жена его, что ли? Из того, другого мира? Или жена старика?

На брата Андраса он был менее всего похож. Бог войны был не слишком искушен в определении человеческого возраста, но Андрасу он не дал бы больше тридцати, и это еще с натяжкой. Старику наверняка уже стукнуло шестьдесят, если не все семьдесят. Волосы, когда-то темные и курчавые, а теперь почти совсем седые и редкие, обнажали желтоватый череп. Руки в возрастных пятнах и узловатых венах подрагивали. Призывов Варгаса он не слышал и никак на них не реагировал, даже когда полудемон дернул его за рукав. Продолжая всматриваться в старческое лицо, Арес обнаружил, что сходство кое с кем он все же улавливает. Если запихнуть Златокрыла в смертное тело, отрастить ему седую бороду, избороздить лицо морщинами, согнуть спину, заставить руки трястись… да, пожалуй. Что там говорил Андрас? Когда-то Златокрыл прикидывался его братом? Возможно, не врал…

- Он тебя не слышит, - громко сказал он. – Тени не слышат и не видят живых, если не напоить их кровью, но свою кровь я на это не дам. Пошли уже.

- Дай тесак.

- Держи карман шире, - осклабился бог войны. – Да и нет в тебе годной крови, малыш. Одна живность.

Пока они препирались, череда теней успела углубиться под сень сосен… а нет, уже елей. Лес над их головами стал заметно мрачнее, просветы пропали, исчез подлесок, и у корней распростерся мрак. И потянуло, уже привычно, холодом и ароматами склепа.

- Идем, - повторил бог.

- Я иду за ним, - упрямо заявил Андрас. – А ты ступай куда хочешь.

И рысцой рванул за мертвым старцем. Арес пожал плечами и зашагал вдогонку – тропа вроде шла под уклон, и он все равно понятия не имел, куда им двигаться, только ясно, что надо спускаться ниже.

Арес не понял, как они очутились в этом доме. Шаг назад, они еще были в хмуром ельнике. Череда теней расточилась, и на тропе, усыпанной хвоей и шишками, остались лишь они трое. Целеустремленно двигавшийся куда-то старик с винтовкой, Варгас и он сам. Еще шаг – и вот они стоят в какой-то комнате, похоже, на втором или третьем этаже здания. Окна комнаты выходили в сад, или, точнее, в то, что осталось от сада – пепел, головешки, обугленные стволы. Гора за садом была затянута дымом. Там, за ней, чудился Аресу большой горящий город, хотя никакого города не было видно, только столбы дыма, много дыма и искры пламени.

Комната, на взгляд Ареса, привыкшего к просторным залам Диона, была тесной – однако Абигор, пожалуй, такое бы оценил. Массивная деревянная мебель, кожаный диван, стол… И шкафы, от пола до потолка, набитые… книгами? Арес в жизни не видел столько книг. Не факт, что он видел одновременно хотя бы две книги, потому что в его мире предпочитали пергаменты, папирусы и глиняные таблички, если уж речь шла о слове изреченном и записанном. Основную информацию люди хранили в кристаллах памяти. Последние изобрел почти две тысячи лет назад еще не окончательно сошедший с ума Гермий, который все прикидывал, куда бы деть миллионы душ, покинувшие в первые годы зимы Фимбул свои тела … Однако книги тоже встречались, тяжелые инкунабулы в кожаных и сафьяновых переплетах. Только тут их было намного, намного больше.

За столом, в большом кресле, спиной к окну со сгоревшим садом, восседал давешний старик. Только сейчас голова его не была разворочена выстрелом. Винтовка стояла рядом, опираясь о кресло. Он смотрел на Андраса и как бы сквозь него, то ли не видя, то ли не осознавая, что он видит. И, когда старик заговорил, речь его оказалась понятной.

Он сказал:

- Ты явился… спустя четырнадцать лет. Все такой же, не постарел ни на йоту, только избитый и выглядишь бледно. Где же твои знаменитые татуировки, братик? Ты их срезал ножом?

Арес оглянулся на Андраса… Андрея Варгаса. Тот смотрел на брата, словно увидел перед собой ожившего мертвеца – как, собственно, и было.

- Линда мертва, если это тебя интересует, - продолжил старик. – Не пережила прошлую голодную зиму. А Энди… ушел со своим настоящим отцом, говорят. Слышал такую русскую поговорку, Андрей: «Сколько волка не корми, все в лес смотрит»? Так было и с тобой, братик. Так стало и с ним.

- Кто… кто начал войну, Леонид? – хрипло спросил Андрас. – Атлант? Это он?

Но Леонид, казалось, его не слышал. Покачав головой, он продолжил свое:

- Кстати о лесе. Ты ведь знаешь, что я был счастлив только в лесу, в джунглях? Но и это ты украл у меня. Жену, сына, мать, все крупицы счастья, и даже мое детство ты украл. Права была Амайя, права – надо было удавить тебя еще в колыбели.

Беседа начала приобретать совсем неприятный оборот, и бог войны подумал, что пора бы им отсюда убираться. Однако Варгас будто врос в темные дубовые доски пола и пустил корни.

Леонид вскинул голову и уставился в лицо брату темными, лихорадочно горящими глазами.

- Мать тебе не рассказывала, братик. А стоило, стоило рассказать…

- О чем? – выкрикнул Андрас.

Брат его по-прежнему совершенно не слушал и гнул свое.

- Как думаешь, почему мы убрались из Тиваэно? Потому что ты родился болезненным и хилым, как тебе говорила мать? Бедный Анрьюша, он нуждался в городской медицине… Трижды ха. Не нуждался ты ни в какой медицине, никогда. Вспомни, братец – ты хоть раз болел? Хотя бы один раз, когда я притаскивал из школы кашель и насморк, грипп, ротавирус – ты заразился, кашлянул, чихнул?

Андрас медленно покачал головой. Арес не понимал, почему это должно кого-то удивлять – ясно же, что полудемон не по зубам человеческим хворям, но Варгас все хмурился, видимо, не догадываясь, к чему ведет брат.

- А знаешь почему? – на губах старика появилась широченная сумасшедшая улыбка. – Потом что мертвым ни бактерии, ни вирусы не страшны. Мать слишком долго тянула. Ей говорили, что рожать надо в городе, но у нее всегда был еще один урок, еще один ненакормленный ребенок уарани. И вот, дотянула. Ты родился мертвым, братик. Не больным, не хилым. Мертвым. Ты даже не заорал. Я видел, как отец держал тебя на руках. Ты был весь в крови, синий, сморщенный, ты не дышал. Я честно думал, что он тебя выбросит в реку. Но он отдал тебя маме, и она так закричала…

Старик и сам застонал и, вскинув руки, схватился за голову и дернул себя за остатки волос. Бог войны оглянулся на своего спутника. Андрас стоял, бледный, как молоко, и опять, кажется, не дышал, как и в день своего рождения.

- Надо было отцу тебя сразу выкинуть, сжечь или закопать. Но мама не дала. Она как будто сошла с ума, выла, как собака, весь день и всю ночь. Не разрешала тебя даже тронуть. Думала, что виновата. А вечером из джунглей пришел колдун. Из тайной, настоящей деревни, не той, что была на берегу для туристов. Я не знаю, о чем они говорили, только утром ты был живее всех живых, братик. У тебя даже зубы выросли, и ты кусал ими маму за грудь.

Арес невольно взглянул на свою левую ладонь. Да, зубы выросли что надо.

- Мы должны были уехать сразу, но маме было так плохо, что отец решил остаться еще на несколько дней. Только все ава[8]… все люди ушли из деревни. А мои друзья, их дети, прятались в зарослях и закидывали меня камнями, и кричали, что мой брат живой мертвец и демон, что он съест всех в деревне, и что надо нас сжечь…

Леонид слепо зарыскал по столу. Непонятно, что он искал. Стилос и бумагу? Тут было много бумаги, но он все смел на пол одним движением.

- Только Амайя. Моя лучшая подруга, дочь вождя. Только у нее хватило смелости той ночью пробраться в Тиваэно, чтобы все мне объяснить. Хотя она тоже боялась, смертельно боялась. Их колдун хранил один старый меч, огромный, с золотой рукоятью. Много-много лет назад его принес колдуну немец-старик, может, даже беглый нацистский преступник. Тот нацист хотел очистить меч от проклятия, от сидящего в нем демона. Но демона можно только переселить, в кого-то или во что-то, и не было в деревне сосуда достаточно крепкого, чтобы вместить злого духа. Тогда нацист отдал меч колдуну и ушел. А колдун… он прожил больше столетия, владея мечом. Намного дольше, чем дозволено человеку. Этот уйи глубоко познал тайны магии, он умел врачевать, умел говорить с мертвыми… и, когда мать родила тебя, понял, что час настал. Он забрал твое тело у матери, Андрей, забрал мертвого человеческого ребенка, чтобы переселить в него демона из меча. И велел матери и отцу на следующий же день убираться из Тиваэно. И мы убрались, иначе ава сожгли бы нас заживо… Как хохотал бы тот нацист. Он же наверняка тоже сжигал живых людей в печах.

Аресу казалось, что на месте Андраса посреди комнаты стоит айсберг. Ему совсем не хотелось оборачиваться, но он чувствовал спиной струящийся от полудемона смертный холод. Если бы не Факел, может, он и сам бы уже превратился в глыбу льда. Странно, что изморосью не обметало бесчисленные книжные шкафы и стены комнаты…

Старик вновь поднял взгляд на брата.

- Как я поначалу ненавидел тебя. Старался сдержаться изо всех сил, но не мог. Я толкал тебя, пинал, щипал даже. Ты был совсем маленький и так плакал… до смерти не забуду этот плач. Я не понимал, почему из-за тебя мы должны были уехать из джунглей, уехать от моих друзей, почему мои друзья начали кидать в меня камнями… Мне казалось, если ты умрешь, все снова станет хорошо. Мы вернемся в Тиваэно, я снова увижу Амайю, родители снова меня полюбят. Потом это прошло. Думаю, после колодца. Я ведь не просто так запихнул тебя туда. Кажется, это было последней вспышкой ненависти. Мать и отец были так напуганы, и я тоже испугался, все же сейчас ты был живым и был моим братом. Я поклялся, что никогда больше не обижу тебя, и даже защищал от отца, когда ты устроил то ограбление и подговорил Гнуса и его банду скинуть в колодец меня. Отец тебя никогда не любил, Андрей. Он тебя боялся. Но мать, мать всегда думала лишь о тебе…

- Это неправда.

Голос Андраса больше напоминал воронье карканье.

- Неправда, она любила тебя. Она видеть меня не могла, когда ты пропал, не позволяла брать в руки твою гитару...

- Это не любовь, Андрей. Это вина. И Линда… ты знаешь, как она хотела ребенка от тебя? Не от меня, своего мужа, а от тебя. Чтобы у нее осталась хотя бы частица тебя, когда ты опять уйдешь, исчезнешь, как ты всегда исчезал. И я не мог ей сказать, что не будет у нее никаких детей. Какие дети от мертвеца, верно, братик?

Леонид взглянул в окно через плечо. Там что-то разгоралось, набухало, по небесам бежали полосы и волны пламени.

- А сейчас все уже неважно. Пришла война. Тебя нет, и пришла война. Когда ты спал с моей женой, я утешал себя тем, что ты защитник, ты защищаешь людей, а кто я – бесполезный и жалкий кусок дерьма, утративший свой Дар. Ты был героем, и она была права, что выбрала тебя. Ты даже меня спас. Ты спас наш мир… но теперь, как видишь, тебя нет. Ты ушел, и нас не спасет уже никто.

Он стремительно схватил винтовку и вставил дуло себе в рот. Андрас кинулся к нему… и беременное огнем небо вдруг прорвалось, вмялось в окно, выбивая стекла. Огненная воронка охватила комнату и находящегося в ней человека, и в грохоте и реве пламени Арес не услышал винтовочного выстрела.

Глава 7. Милосердие

Задержка злила Ареса все больше и больше. После вспышки и взрыва, в котором без следа сгинула комната с книжными шкафами и со своим странным обитателем, они вновь очутились в лабиринте темных, пропахших смертью туннелей. Обметанный паутиной потолок, где время от времени происходило подозрительное шевеление, бога войны совсем не радовал. Но менее всего его радовал Андрас.

Полудемон сидел у стены, поджав ноги, уронив голову, и не проявлял ни малейшего стремления к тому, чтобы двигаться дальше. Со сводов туннеля на неровный, усыпанный костями пол, текла жижа. Что-то капало вдалеке, уныло и монотонно, в остальном не раздавалось ни звука, кроме свистящего, тяжелого дыхания Андраса.

- Так и будешь сидеть? – в конце концов угрюмо спросил Арес.

Полудемон и не взглянул на него. Он даже погасил свои болотные огоньки, так что Аресу пришлось засветить собственный светляк – алый, как пламя Факела, и нетерпеливо пляшущий в воздухе.

- Ждешь, когда наступит рассвет, чтобы нам уже точно не выбраться?

- Какая мне разница? – свистяще ответил Андрас, когда бог войны уже и не чаял дождаться ответа.

- Не хочешь жить? С пониманием, но ты кое-что мне обещал.

- Какая разница? – уже громче повторил полудемон.

Глаза его, затянутые белой пленкой, мутно отражали свет блуждающего огонька.

- Я и так не живу. Меня нет… А раз нет, никто тебе ничего и не обещал.

- А на вид пока есть, - возразил воитель. - Но если будешь сидеть здесь и ныть, то вскоре точно не будет, черви сожрут тебя без остатка. В мире живых еще есть шанс тебя подлатать, тут – никакого.

- Ты, Арес, что-то не понял из сказанного моим братом? – прошипел полудемон. – Я не живу. Я никогда и не жил. Меня нет!

Это он почти прокричал, насколько способен был кричать.

- Нет никакого смышленого пятилетнего мальчика, свалившегося в колодец инков, нет и не было. Есть ходячий мертвец, слепленный смертным колдуном из человеческой падали и обрывков души безумного демона…

Андрас закашлялся, клокоча тем, чем были сейчас забиты его легкие. Потом продолжил:

- Я всегда думал, что демон вселился в меня в колодце. Ошибка. Он был во мне всегда, с первого дня, а в тот день просто пробудился, почуяв что-то родное. Отголоски человеческих жертв, крики загубленных душ. Старая полковая лошадь, услышавшая звук трубы…

Андрас расхохотался, правда, Арес не сразу догадался, что булькающие звуки – это смех, настолько они были мерзкие. Вдобавок, бог не понимал, что за околесицу насчет колодца он несет. Парень расклеился по-настоящему, и как некстати. Они ведь были уже близко. Может, его действительно до сих пор держали змеи-татуировки, а без них он рассыпался, как необожженная статуэтка из глины?

- Послушай, - начал бог войны, в роли утешителя чувствовавший себя так же уютно, как в шкуре жабы. – Мало ли кто и как появился на свет? Историй много, и не все приглядные. Моя жена, например, была обычной белой ракушкой на берегу Кипра, если вообще не плевком пены, в который угодила сперма из отсеченного члена Урана. Отец зародился из страха смертных перед грозой, а что касается меня…

Он знал, что обычно следует за этими словами. «Арес, ты первенец Дия и Геры, твоя кровь чище, чем горный хрусталь и слезы убитых тобой девственниц».

- …то, что я иногда вспоминаю, - все же договорил Арес. - То, что вижу во снах, вообще ни в какие ворота не лезет. Так что неважно, какой отец, мать, колдун или сраная кочка на болоте тебя родили. Важно, что ты есть сейчас.

Однако полудемону, судя по всему, было плевать на его излияния, как и вообще на всех и на всё. В ответ на слова Ареса он только мотнул головой, запустил пальцы в волосы, совсем как его старший брат недавно, и внезапно что было силы треснулся затылком о стенку туннеля. Со свода от силы удара посыпались мелкие камешки. Арес, потеряв всякое терпение, подскочил к нему, схватил за шиворот грязной хламиды и потащил за собой. Через два шага Андрас вырвался, но драться на сей раз не стал. Просто отбросил руку Ареса и пошел сам, пошел в темноту впереди, так и не зажигая огня. Он пошатывался и вроде бы не спешил, но темный силуэт быстро растворялся во мраке, и бог войны ускорил шаги, чтобы его догнать. Потом побежал. Но, как бы он ни спешил, Андрас всегда оставался впереди, словно едва различимая фигура Эвридики, за которой не поспевал Орфей.

- Эй, постой! Подожди меня! – крикнул Арес.

Ему ответило лишь многоголосое эхо. «Жди меня, меня, меня». Он замер и начал оглядываться. Вокруг раскинулось все то же сумрачное нутро пещеры со множеством боковых ответвлений, едва освещенных сиянием красного огонька – и лишь богам тьмы известно, в какое из них свернул Андрас. На мгновение Аресу сделалось не по себе. Ноющий, истерящий, разваливающийся на ходу мальчишка-демон всё это время был с ним, и, несмотря на все свои прибабахи, неизменно готов был подставить плечо. Что теперь? Идти дальше одному или броситься его искать, теряя драгоценное время? По всему выходило, что второе…

- Андрас! – заорал он во всю глотку, чувствуя себя последним идиотом.

Как можно было упустить этого калечного, который и на ногах-то едва держался? Или его действительно сожрала тьма, внешняя или – что более вероятно – внутренняя, сожрала окончательно?

- Андрас!

«Ас-ас-ас», - расхохоталось эхо. Бог войны сделал несколько неуверенных шагов, как вдруг откуда-то справа раздался крик. Слабый, как будто из-под земли.

Арес напряг слух.

- Не… ходи… сюда!

«Сюда-сюда-сюда!»

Вопреки воле кричавшего, Арес решительно нырнул в пасть туннеля, ведущего направо. Крики не стихли, а сделались громче.

- Тут чертова паутина! Не суйся!

Бог войны поднял руку и, конечно, тут же вляпался покусанной ладонью в липкие нити на потолке. Выругавшись, оторвал руку чуть ли не с кожей и продолжил продвигаться вперед.

- Тут дыра! – заорали уже громко, с перерывами на кашель и приставучее эхо. – Не подходи, свалишься!

Арес резко затормозил и пустил огонек ниже, над самым полом. Пол тоже оказался оплетен паутиной, она серым клейким налетом покрывала старые кости. Он прошел еще два десятка шагов и остановился у обрыва. Заглянул за край.

Яма, глубиной в два десятка локтей, была вся залеплена паутиной, но самая обширная сетка раскинулась на дне – если это, конечно, было ее дном. В сетке, как гигантская черная бабочка, и застрял Андрас. Руки раскинуты, бледное лицо смотрит вверх. Похоже, приклеился он так плотно, что едва мог шевельнуться – только слабо подергивался.

- Не дергайся, приманишь паука, - проорал Арес. – Сейчас спущусь и тебя вытащу.

- Ты идиот? Говорю – не лезь сюда.

Воитель, не обращая внимания, сгреб со стены толстый пучок нитей и примотал ими к груди тяжелый тесак. Затем вцепился руками в край ямы и свесил ноги. В принципе, наполовину держась, наполовину прилипнув к паучьей сетке, можно было спускаться, разве что ладони приходилось отдирать с кровью. Эх, пригодились бы сейчас таларии…

И тут паутина у него в руках лопнула, и он спиной вперед повалился прямиком в сеть.

Паук не заставил себя ждать. Нет, поначалу Арес, бранясь на чем свет стоит, сумел оторвать от проклятой сети одну руку, отцепить от себя тесак и попробовал разрубить остальное, но в итоге только больше запутался. Железо не резало эти нити, и руками их, в отличие от тех, что наверху, было не разорвать. Затем бог попробовал их поджечь, но только обжег ладони. В конце концов он впился в сетку зубами. Андрас, распятый на паутине слева от него, наблюдал за этим не без интереса. Сам он вырваться не пытался, но, кажется, потуги бога войны его слегка развеселили.

- Тебе не откажешь в жизнелюбии, да?

- Захлопни пасть! – рявкнул Арес, отплевываясь от резавших губы нитей. – Откуда тут вообще взяться паукам? Ламии, призраки, пьющие кровь, ослоногие эмпусы, да сколько угодно. Но пауки?

Андрас промолчал и молчал ровно до того момента, пока паутина не закачалась, и в круг света, отбрасываемый огоньком Факела, не выбралось кошмарное существо. Хотя, не будь оно размером с Халфаса и не обладай внушительными жвалами, бог войны назвал бы его скорее нелепым, чем кошмарным.

На голове существа болталась дурацкая высокая шляпа. Часть туловища – та, что не висела раздутым мешком между восемью волосатыми лампами – была обряжена в не менее дурацкий желтый кафтан, а лицом – тем, что оставалось от лица – тварь походила на помесь печальной обезьяны и сморщенного краснокожего человечка. Увидев чудище, Андрас присвистнул.

- Очередной твой знакомый? – яростно прошептал Арес.

- Можно и так сказать, - отозвался полудемон. – Его звали Оззи[9]. Только тут он заметно… крупнее.

Не вдаваясь в подробности анатомии обезьяноликого Оззи, бог войны вскинул единственную свободную руку с тесаком и попытался рубануть чудище по ноге. Уязвленная нога металлически зазвенела, рукоять вырвало из пальцев, и тесак сгинул где-то в темноте внизу. Вот вам и лучшее оружие на шестом уровне – хотя, может, они провалились уже до седьмого?

Сморщенное личико, украшенное гигантскими, крайне поганого вида жвалами, склонилось к нему.

- Так-так-так, что мы имеем, - проскрежетал Паук, - мы имеем аж целого бога войны. Как повезло бедному индейцу Орлиному Зубу, мое нижайшее почтение.

- Засунь свое везение себе в яйцеклад, тварь, - отозвался бог.

- Но у бедного индейца нет яйцеклада, - посетовал Орлиный Зуб, мелко тряся головой. – Поскольку он является мужской особью. Он уникальный, последний представитель своего вида, о это вечное одиночество и неприкаянность!

По морщинистой смуглой щеке индейца поползла слеза.

- Андрас! – взвыл бог войны. – Ты совсем уже спятил. Что за непотребство ты сюда тащишь?

Слева раздался смех, каким бы вполне мог смеяться и сам Паук.

- Не следует называть несчастного одинокого Оззи непотребством, - откликнулась тварь, перестав рыдать. – Он лишь порождение твоих собственных недобрых дел, Арес. Однако есть у старого паука к тебе вопрос. Щадил ли ты хоть кого-нибудь в своей жизни, бог насилия и убийства? Был ли ты хоть к кому-нибудь милосерден? Если ответ «да», то добряк Оззи мигом тебя отпустит, и пойдешь себе дальше по своим суетным делам. Но вот если нет…

Морда со жвалами надвинулась. Челюсти Паука хищно шевелились, хитин был покрыт слоем густого черного яда.

- Сейчас ты сдохнешь, уродище членолапое, - посулил Арес.

- Неверный ответ. Сейчас я не сдохну, сейчас мы узнаем правду…

И, прежде чем бог войны успел хоть что-то предпринять, два черных ядовитых серпа вонзились ему в грудь.

…Он несется на своей золотой колеснице, воздев копье. Собаки и коршуны мчатся следом, а внизу раскинулось поле боя, сгрудившиеся, сцепившиеся в схватке бойцы. Для тех из них, что обладают вторым зрением, золотой просверк в небе становится последним, что они видят. Раненые тянут к нему руки с земли, умоляя о пощаде, но он лишь смеется и пролетает мимо. Иногда добивает…

…Перед ним лесная поляна. Посреди нее в луже крови лежит прелестный умирающий юноша. Адонис, осмелившийся крутить шашни с Афродитой. Арес даже не испытывает ревности, ведь он не любит Пенорожденную, однако наглеца надо покарать. Адонис умирает, пронзенный не клыком вепря, как принято считать на Олимпе, а его копьем…

…Израненная Афина тянет к нему руку, надеясь, что брат поможет ей встать. Но брат вовсе не собирается ей помогать. У брата другие планы, в руке – кинжал с покрытым окалиной лезвием и плоской крестовиной рукояти. Глаза Совоокой расширяются, когда клинок входит ей под нижнее ребро, и горячая кровь хлещет ему на руку…

…Девчонка и грязная баба, они вместе стоят на углу припортовой улочки, кажется, улицы Катерников в самом нищем квартале Нью-Вавилона. Это мать и дочь. Дочери нет еще и пятнадцати. Арес находит это пикантным. Он откидывает капюшон плаща и делает им приглашающий жест. Баба радостно ухмыляется остатками зубов – молодой господин красив и богат, сегодня им найдется на что поесть и на что выпить, и даже жилье, возможно, удастся снять на несколько дней, чтобы не спать на улице с собаками. Девочка пьяно улыбается. Она тоже рада. В руках у ее матери сумочка с яркой застежкой…

Яд жжет ему грудь, подбираясь к сердцам, и, когда доберется, наступит смерть. Последняя, окончательная. Арес пытается вспомнить. Что-то там было тогда, в истории с дочкой и матерью, и вот этой сумкой, да и с Афиной тоже…

- Эй, вы не роняли?

Он опускает нож и делает шаг вперед, и нос к носу сталкивается с толстяком в пыльном кандисе. Тот протягивает ему дурацкую, оброненную старухой сумку. Арес улыбается, толстяк испуганно замирает…

Но…

«Беги, Мардук, беги».

«Не хочешь чуда исцеления, не хочешь моего покровительства, бери милосердие. Я отпускаю тебя. Ступай, куда хочешь».

Сморщенная рожа Паука обиженно отодвигается. Слышится разочарованный вздох, будто сотня кузнечиков трет лапками о надкрылья.

- Какая жалость, - шепчет Паук. – Но у меня нет над тобой власти. Ступай, куда хочешь, Арес.

Паутина под богом войны рвется, и он валится с высоты в здоровенную груду человеческих и нечеловеческих костей внизу.

Глава 8. Пляска некроманта

Выбравшись из целой горы костяных обломков, откуда так и разило падалью, Арес поднял голову и уставился вверх, где все еще висел его светлячок. Подсознательно он ожидал, что полудемон и Паук как-нибудь да договорятся, все же близкие формы жизни. Возможно, подсознательно этого ждал и Андрас, потому что ни страха, ни гнева в его голосе не слышалось.

- Ну привет, Оззи, - спокойно сказал он, когда тварь развернулась к нему.

Паук как будто бы колебался. Пошевелил полудемона лапой, он примерился и начал старательно оплетать добычу дополнительными слоями паутины, словно опасался, что та может вырваться.

- Оззи, что ты делаешь? – все еще очень спокойно спросил Андрас.

- Старый Паук не знает никаких Оззи, - громко прошипело существо. – Но знает, что добыча ему попалась сладенькая, куда слаще того первого, противного и жесткого.

- Ты в своем уме? Ты ведь знаешь… тех, других меня. Эрлика Черного и Иамена.

- Ничегошеньки я не знаю, - свистнул Паук. – Кроме сладких белых костей. Кости поют на поземном ветру так приятно. Старику уже давно пора сделать себе новую флейту, вот ты на нее и пойдешь.

- А ну отпусти меня.

Паук гаденько захихикал, усердно работая лапами.

- Не отпущу, - сообщил он. - Но прежде, чисто ради формальности, маркграф Бездны Андрас, он же Андрей Гарсия Варгас, я хочу задать тебе тот же вопрос. Ведомо ли тебе милосердие? Щадил ли ты хоть кого-нибудь в своей жизни, или даже в двух своих жизнях? Не ради выгоды, не из расчета, не с мыслью использовать дальше, а просто так, от чистого сердца? Если ответ «да», то старый добряк Паук мигом тебя отпустит, и пойдешь себе дальше по своим суетным делам. Но вот если нет…

Арес уже представлял, что за этим последует, и принялся разбрасывать ногами кости в поисках тесака. Сверху чавкнуло, а потом заорали. Парень совсем не умел терпеть боль… Бог войны все пытался понять, с какой стати он собрался спасать самоуверенного щенка, который и пальцем не пошевелил, чтобы отогнать от него чудовище – и в то же время рылся в останках так яростно, что они рассыпались в прах у него под пальцами. Тесака он, конечно же, не нашел, и снова взглянул вверх. Паук там присосался к серо-черной куколке, которая еще недавно была Андрасом, и явно не собирался упускать своего. Милосердием тут и не пахло. Помянув парочку демонов Бездны, Арес ухватился за свисающую липкую нить и уже начал карабкаться на помощь Андрасу без всякого оружия, когда сверху началось нечто очень странное. Куколка из паутины забарахталась намного сильнее и взревела, только это был не человеческий крик. Мгновение спустя из клубка вырвалась белая лапа с длинными когтями и приласкала Паука по шее. Сверток дергался, извивался, рычал, и было понятно, что вот-вот он лопнет, извергнув из себя… что?

Паук тоже был не дурак. Почувствовав, что запахло жареным, он начал пятиться, но не тут-то было. Сверток наконец прорвался, и вылупившийся из него белый ягуар, злобно взвыв, подпрыгнул локтей на шесть вверх, вцепился в загривок неприятеля зубами, а лапами начал кромсать раздувшееся брюхо. Паук заскрежетал, завертелся, пытаясь сбросить зверя со спины, однако шансов у него не оставалось. Из порванного брюха уже вовсю хлестала гадкая жижа и свисали желтоватые пленки внутренностей. От рывков паутина лопнула, и чудовищный комок тел рухнул вниз, на кучу костей – Арес едва успел отскочить в сторону. В падении ягуар как-то ухитрился опять очутиться сверху, и, когда парочка приземлилась, огромная арахнида под ним была уже мертва.

Бог войны восхищенно присвистнул. Нет, он, конечно, помнил, как полудемон во время их схватки превращался в такого же здоровенного белого ягуара. Он и сам принимал форму и льва, и золотого леопарда. Но одно дело там, наверху, в мире живых, при атрибутах власти и божественной силе. Другое – здесь. Сам бы он не сумел сейчас перекинуться и в таракана.

Он шагнул к Андрасу. Ягуар поднял верхнюю губу и зарычал, обнажая клыки. Что-то тут было не так.

- Андрас? Андрей? Все, хватит, ты его уже прикончил.

Зверь смотрел на него желтым немигающим взглядом, словно прикидывая, а не стоит ли выпотрошить и этого. Потом опустил голову, уставившись на все еще лежавшую под ним огромную добычу, обнюхал, лизнул… и сомкнул челюсти. Не прошло и секунды, как он оторвал небольшую головку Паука с ее сморщенным личиком и нелепой шляпой и заглотал, спеша и давясь. Потом захрустел хитином…

- Так, - сказал Арес. – Может, хватит? Брось эту дрянь, оборачивайся обратно и пошли.

Ягуар оторвался от трапезы и рявкнул, защищая свое добро от другого хищника.

- Эмпуса тебя зацелуй, Андрас… Варгас! Ты вообще собираешься вернуть себе человеческий облик?

Зверь деловито жрал, выдирая из-под жесткого паучьего панциря большие куски мякоти и урча.

И тут Арес наступил босой ногой на тесак. Он поднял оружие, посмотрел на зверя, на собственную левую руку, опять на клинок… Это могло плохо кончиться, но особого выбора у него не было. Надо было вернуть этому существу разум и память.

На сей раз он полоснул по запястью, стараясь только на зацепить сухожилие. Кровь хлынула рекой, распространяя такой знакомый железистый запах. Варгас-ягуар оторвался от Паука. Задрал морду, принюхался, тихо фыркнул. И прыгнул, тяжело и мягко ударив бога лапами в многострадальную, еще арахнидой продырявленную грудь. Арес повалился на спину, успев еще подумать, что это он совершил зря, как и многое другое в своей жизни…

Варгаса опять тошнило, на сей раз сожранной паучатиной. Арес уже ко всему привык и был благодарен хотя бы за то, что полудемона рвало не его мясом. Ягуар все же сумел остановиться, вдоволь налакавшись льющейся из запястья крови – а ведь мог бы и продолжить, и бог войны сильно сомневался, что способен был бы сейчас дать ему отпор. Оставалось избавиться от паутины, которой Андрас был залеплен с ног до головы, особенно спина. Импровизированный кандис прилип к телу, так что, вернув человеческий облик, полудемон едва мог двигаться.

- Готов? – спросил Арес, когда его спутника перестали сотрясать рвотные спазмы.

Андрас кивнул. Бог войны распорол плащ и рванул, надеясь, что не сдерет шкуру заодно и с Варгаса. Получилось так себе. Плащ слез с большими ошметками кожи. Вопреки ожиданиям, Варгас даже не заорал, только задумчиво произнес:

- Больно.

Рана у него на груди выглядела погано. Там уже отчетливо копошился беловатый клубок, а края обметал как будто налет плесени. Также по обе стороны от дыры виднелось два красных пятна с разбегающимся от них черными прожилками. Следы паучьих челюстей и впрыснутого имя яда.

- Больно – беги мамке пожалуйся, - угрюмо ответил Арес, который тоже еще толком не очухался от отравы.

Он ожидал вспышки, но полудемон только криво улыбнулся.

- Знаешь, а я бы с радостью. А ты нет?

- Что нет?

- Пожаловался. Сел бы на пол, прижался головой к ее коленям и сказал: «Мама, как мне больно, как я устал, как меня все достало». А ты нет, не хотел бы?

Арес усмехнулся. Достаточно вспомнить случай на озере, да и несколько других похожих случаев. Жаловаться владычице Гере было намного бессмысленней, чем убитому Варгасом Пауку. Хотя у Паука, возможно, нашлось бы больше слов сострадания…

- Нет, - сказал он вслух. – Не хотел бы. Идти можешь?

Полудемон кивнул и с трудом встал.

Срезав через паучью нору, они, в конечном счете, неплохо сэкономили время. От кучи остатков паучьих трапез вел широкий лаз, который открывался – Арес уже успел проверить – на горный склон. Совсем не тот склон под закатным небом, с редкими сосенками, переходивший в просвеченный солнцем лес у синей реки. Нет, здесь не было никаких деревьев, вместо неба терялся в бледно светящейся дымке над головой свод пещеры, а река казалась металлически-черной.

И все же они были почти у цели, потому что за рекой, едва различимое в тусклом свете, виднелось колоссальное сооружение, будто сложенное из костей великанов. Костяной Дворец, престол Эрришкигаль.

- Нам только бы перебраться через реку, - сказал Арес.

Он не знал, Стикс или Ахерон катит перед ними темные воды. Ни моста, ни перевозчика за время своей краткой вылазки бог войны не заметил, но уж как-нибудь, они уже столько перетерпели. Наверняка осилят и этот не слишком широкий и бурный поток.

- Ты так думаешь? – непонятно ответил Андрас.

Они уже выбрались из лаза и начали медленно спускаться по склону – как и все здесь, заваленному человеческими костями. Полудемон шагал неуверенно, то и дело спотыкаясь. Арес, превозмогая отвращение, предложил:

- Слушай, ты едва тащишься. Забирайся мне на спину, донесу.

- Донеси для начала себя, - усмехнулся Андрас.

Бог войны огляделся. Никакой угрозы он не заметил – плоский, унылый берег, стелющийся над ним туман… Туман, правда вот, становился все гуще по мере того, как они спускались, и начали в нем мелькать едва различимые тени.

- Ты что-то видишь?

Полудемон обернулся к нему. Радужки Андраса оказались снова затянуты белой пленкой, похожей на катаракту, и было непонятно, как он вообще способен видеть – однако, похоже, видел, и получше Ареса.

- В мире мертвых лучше смотреть мертвым взглядом.

Опять эта жутковатая улыбка.

Арес напряг второе зрение… и содрогнулся. То, что он поначалу принял за стену тумана, состояло из отдельных фигур. Душ. Теней с голодными прозрачными лицами, с распахнутыми в беззвучном крике ртами. И их были на речном берегу не десятки, не сотни – тысячи. Они приближались, медленно колыхаясь на эфирном ветру, и бог войны, казалось, уже различал шепчущие голоса.

- Что им надо? – выкрикнул он, отлично, впрочем, зная ответ.

Андрас молчал. Арес оглянулся. Полудемон отстал и теперь стоял на месте, развернув незрячее лицо к сонму теней. Он как будто прислушивался и принюхивался, и сам – с холодком в душе отметил Арес – уже больше смахивал на призрака, чем на живого человека.

- А как ты думаешь? – прошелестел он. – Им нужна твоя кровь. Моя им давно не интересна, а в тебе еще достаточно жизни, Эниалий.

От стены мертвецов тянуло холодом. До нее оставалось не больше двух десятков шагов. Арес покрепче перехватил тесак, но Андрас позади рассмеялся все тем же неприятным паучьим смехом.

- Это оружие не способно им повредить.

- Хорошо, - ответил Арес. – Прикроешь меня со спины или мне ждать, когда твои зубы вопьются в затылок?

Ответа не последовало, и тогда бог войны отшвырнул тесак, вскинул руку навстречу толпе голодных душ и запалил Факел.

Струя багрового огня, вырвавшаяся из его ладони, прошлась по первым рядам, испепеляя, испаряя. В туманном приливе образовалась широкая брешь, словно раздвинулись волны призрачного моря. Арес сорвался с места, пробежал несколько шагов, различая в дымке по сторонам искаженные отчаянием и свирепым вожделением лица – и замер, обнаружив, что никто не следует за ним.

Он крутанулся на месте, не забывая обдавать голодных призраков пламенем Факела.

Андрас так и остался стоять выше по склону холма. Сизая мгла уже подкатывалась к его ногам, змеилась щупальцами, осязая, пробуя на вкус, затягивая – свой, не свой?

- Да чтоб тебя!

Он обдал окруживших полудемона призраков широкой полосой пламени, надеясь, что не поджарит заодно и Андраса. И шагнул обратно, готовый опять тащить щенка за шиворот, если понадобится. Но тот неожиданно крикнул:

- Уходи!

- Что? Я дал слово, и я тебя тут не оставлю.

- Я уведу их, - хрипло ответил Андрас. – Я справлюсь. Вспомнил кое-что из прошлой, правда, не своей, жизни.

Оба сердца Ареса уже стучали в бешеном ритме. На то, чтобы поддерживать поток огня, в этом гнилом месте уходило слишком много сил. Так он до реки не дотянет…

- О чем ты говоришь?

- Уши заткни, и отвернись.

- Что?

- Заткни, идиот, уши, и беги к воде!

Прокричав это, Андрас закинул голову, уставившись в мертвенное сияние наверху, и взвыл. Это не был вой ягуара или впавшего в отчаяние человека. Так воет, наверное, голодная ламия, упустив долгожданную добычу – только в звуках, издаваемых полудемоном, различались слова. Настойчивый, недвусмысленный приказ.

Арес не заметил, как потухло пламя, но тени больше не пытались наброситься на него. Призраки плотным кольцом окружили Андраса. Слыша вой, бог войны и сам ощутил странную тягу, болезненное желание присоединиться к хороводу теней…

Андрас вскинул руки над головой. Хлопнул в ладоши. Звук пронзительно раскатился под сводом пещеры, вдоль пустого скального берега, его отразили воды реки… А затем полудемон вновь широко развел руки и… затанцевал?

- Мать твоя эмпуса! - рявкнул воитель, чувствуя, как ноги сами пускаются в неестественный пляс, и наконец-то заткнул уши пальцами.

И так, с заткнутыми ушами, помчался вниз, к реке. Он оглянулся лишь раз, чтобы увидеть, как некромант – в этом уже не осталось ни малейших сомнений – медленно движется вверх и вбок по склону горы, не прерывая своей чудовищной пляски, и как бредет за ним, скованная его волей, череда послушных теней…

Интерлюдия. В мире живых

По наущению Гураба они все же сложили погребальный костер и хорошенько полили и его, и тело Андраса сандаловым маслом.

- Если вернется, - прокомментировал это Бальдр, - обнаружит, что кожа стала гладкой и шелковистой. А если нет, гореть будет ярко…

- И быстро, - добавил практичный ассасин.

Костер они окружили рядом рун (так решил Бальдр), кольцом из соли (идея Гураба), а еще, поднапрягшись, сын Одина сотворил вокруг места погребения наполненный водой ров. Демоны-вороны, рассевшись кругом, наблюдали за ними с ироничным выражением черных птичьих глаз. Днем они не решались лезть ни к молодому богу с его помощником-ассасином, ни к трупу, но до ночи оставалось всего ничего. Правда, сожрать лекаря они все же попытались. Возможно, у демонов было какое-нибудь особое поверие насчет мяса предателей и убийц, например, они считали, что их печень обладает дивными целительными свойствами. Когда Гураб с Бальдром вернулись от сарая, Гудвил уже лишился глаз, большей части лица – зубы картинно просвечивали сквозь дыры в щеках – и фрагментов плоти рук и ног. Ас, ругаясь на чем свет стоит, его исцелил, хотя ассасин предлагал прикончить бедолагу из жалости.

- Не нам это решать, - мрачно, против обыкновения, бросил Бальдр. – Это право Андраса.

- Если он вернется.

- Если вернется.

Гураб, который в этот момент вязал вновь прозревшего, но потерявшего от хорошего удара по голове сознание медика, поднял голову и взглянул в лицо своему несостоявшемуся зятю.

- Почему мы все еще здесь, Бальдр? Почему ты так верен этой дурацкой клятве?

Бог, стоявший, опираясь на меч, нахмурился.

- Смертному или даже альву не понять, Амрот. Боги не нарушают данные ими обещания. Практически никогда, поэтому так редко клянутся или дают слово. Подумай головой: мы живем человеческой верой. Ну нарушишь ты слово раз, ну два – непременно об этом прознают, и какая вера тебе после этого? А без веры мы попросту исчезнем.

Он зарылся пальцами в светлую шевелюру и взглянул на солнце, которое валилось за островерхие черные палатки, за море, прямо в обитель Эрришкигаль и Нергала. Красный свет бежал по его лицу, как тень невидимого алого знамени.

- Вот что, Амрот. Закинь дока в наш сарай и сворачивайся. Уходи. Я останусь.

Гураб некоторое время смотрел на него снизу вверх, как будто размышляя над предложением. Потом медленно покачал головой.

- Нет, ас. Моего бегства ты не увидишь, не в этот раз. Но вот что нам предстоит решить: где будем держаться эту ночь, внутри или вне начерченного круга?

В это же время в замке Пламя Бездны Бельфегор собрался в очередной раз без стука наведаться в покои сына, такое уж у него было обыкновение. Распахнув дверь, он быстро сделал шаг назад – вдруг опять там окажется какая-нибудь гадость, а состояние здоровья хозяина замка было сейчас крайне шатким. Гадости не было, хотя это еще как посмотреть. На ложе Абигора лежал обнаженный труп. Без всяких сомнений, то был труп Ареса, и зрелище это порадовало бы Князя Бездны при любых других обстоятельствах, однако в нынешних его физиономию перекосило от злобы.

Служанки Абигора (вот уж кто, вероятно, радовался совершенно искренне) обмыли тело и умастили, поэтому воитель выглядел в смерти довольно благообразно. Сам наследник Пламени Бездны сидел в своем резном деревянном кресле. На коленях его лежал меч, на лице застыло скорбное выражение, и он таращился в окно, где набережная сожженного Теллаирика, столицы Терры, купалась в последних лучах заката.

- Абигор, - начал хозяин замка. – Я уважаю твои чувства… Нет, впрочем, не уважаю. Ты тупой ублюдок. Зачем ты приволок сюда эту падаль? Ты в курсе, что у меня внизу торчит Меркурий?

Абигор нехотя отвел взгляд от окна и рассеянно улыбнулся.

- Неужели он вылез из черепашьего панциря?

- А как ты думаешь, недоумок? Да, вылез, и топчется у меня в тронном зале, требуя вернуть труп своего брата.

Взгляд Абигора стал сосредоточенным и злым.

- Перетопчется.

- Также, - продолжил Бельфегор, наливаясь дурной кровью и яростью, - он утверждает, что прирезал Марса именно ты, пустив в ход кинжал-Богоубийцу. Следует ли мне понимать это так, что олимпиец все же не ответил тебе взаимностью при жизни, и ты хочешь насладиться его телом хотя бы после смерти?

Вот этого говорить, похоже, не следовало.

Абигора в мгновение ока смело с кресла, и уже в следующий миг он прижимал отца к двери, приставив известный кинжал ему к горлу.

- Если ты, папа, еще хоть раз откроешь свой поганый рот, я вырежу твой язык и скормлю собакам на псарне. А теперь пошел прочь и не вздумай мне больше докучать.

Распахнув спиной отца дверную створку, он вышвырнул Бельфегора из комнаты. Тот звучно грянулся о панель из темного дуба, которым были отделаны коридоры в этой части здания, и сполз на пол, изумленно вылупившись на сына. Такого Абигор не позволял себе еще никогда.

- Очевидно, ты спятил, - процедил Великий Герцог. – Оно и неудивительно, учитывая дурную наследственность…

Его сын и наследник шагнул вперед, сжав рукоять Шипа Назарета так сильно, что побелели костяшки пальцев.

- Ладно, охолони, - прокряхтел Бельфегор, безуспешно пытаясь встать.

Подводила нога, где все еще не зажила, все гнила огромная язва.

- Может, тебе интересно будет знать, что тело супруга требует Венера. И, если мы не выдадим его этой истеричной сучке, она угрожает войной.

- Полагаешь, мне не плевать? – ответствовал сын и захлопнул дверь перед носом отца.

В это же время в Дионе, что в Эмпиреях, Афродита учинила разгром в покоях своей внучатой племянницы, ныне покойной Афины Паллады. Целью ее были доспехи воительницы – собственные Киприда (да, у нее были доспехи, и в них она даже принимала участие в Троянской войне, тени Тартара, как давно это было) бросила во время поспешного бегства с Земли. К счастью, все комнаты Промахос в Дионе были набиты боевым снаряжением. Кое-что пришлось подгонять, но вскоре Киприда уже облачилась в бронзовую кирасу, высокий шлем с металлическим гребнем, наручи, поножи, и вооружилась коротким мечом, копьем и щитом с застывшей в крике головой Медузы. Затем она прошествовала на конюшню и велела растерянным слугам, еще не оправившимся от смерти своей госпожи, запрячь золотую квадригу воинственной богини.

Все это время Киприда кипела от ярости и негодования. Конечно же, после учиненного ею скандала Дий отказался отправить войска для спасения тела Ареса. Ей все же удалось подговорить Гермия слетать к Бельфегору в Пламя Бездны и пригрозить войной, но Пенорожденная не сомневалась, что демон догадается – все это пустые угрозы. До того, как легконогий бог удалился, Киприда еще спросила, не являлся ли он ей в пророческом сне в виде черепахи, на что Гермий смерил ее весьма странным взглядом и разве что пальцем у виска не покрутил. Какой позор, теперь все считают ее ненормальной.

- Арес, - прошипела она, с трудом волоча копье и прочее снаряжение к колеснице. – Видишь, до чего ты меня довел. О, если бы ты ожил, я бы тебе за это такое устроила!..

Возничий, юный Иолай, бросил на нее испуганный взгляд, и Киприда прикусила язык. У нее и так уже была скверная репутация, не стоило давать повод для дополнительных сплетен.

Когда колесница выехала из конюшни на широкий, вымощенный брусчаткой двор, обнаружилось, что у богини есть и другие зрители. И довольно много.

Первым стоял могучий, заросший густой бородой Посейдон с трезубцем. За ним, небрежно держа связку дротиков и лук, Золотой Стрелок, и рядом его сестра-близнец с таким же оружием. Они были практически неотличимы, оба высокие, поджарые, оба с лучистыми серыми глазами и строгими лицами, и сражались всегда, как одно целое. Киприда не сомневалась, что и любовники у них общие. Рядом скособочился – вот уж сюрприз – Гефест, опираясь на свой огромный кузнечный молот. А в задних рядах виднелись и Геракл, и Хирон, и угрюмые Диоскуры, и много кто еще.

- Это как понимать? - спросила стоявшая за спиной Иолая Киприда, заносчиво вскидывая подбородок.

- Мы, морские, своих не бросаем, - мрачно прогудел Колебатель Земли. – А ты, девица, как ни погляди, своя.

«Девица, значит», - ядовито подумала Киприда, и все же сдержала дерзкий ответ – что само по себе для нее было подвигом.

- Мы с тобою, сестра, - хором откликнулись Лучник и Лучница.

Она перевела взгляд на Гефеста. Хромец, брошенный и обесчещенный ею супруг, опустил глаза, и все же сказал надтреснутым басом:

- Конечно, Арей не был мне хорошим братом. Но это не значит, что его тело следует осквернить и бросить в отхожее место демонов…

«Вот поэтому-то я и наставила тебе рога, колченогий урод», - передернувшись от гнева, подумала Киприда, но вслух опять ничего не сказала.

- В общем, - гулко промолвил, словно припечатал волной, Энносигей, - мы с тобой, Афродита Арея. Веди нас на Пламя Бездны!

Глава 9. Река Стикс

Он чувствовал… усталость. Он почти ничего не видел, ни первым, ни вторым, вообще никаким зрением, весь мир состоял из тьмы и чуть более светлых, чем тьма, пятен. Болела спина. Болели руки. Нестерпимо жгло грудь в местах паучьих укусов. Он вспоминал, как черная кровь текла изо рта и из глаз Ареса совсем недавно, там, в мире живых, и думал, что богу войны было еще хуже – но и эта мысль не утешала. Она не давала ничего. Отзывалась пустотой. Он весь состоял из пустоты. Более плотные ее сгустки, которые виделись богу войны как черви и пятна плесени, обладали собственными голосами. И чувствуя их шевеление, их рост, тот, кто прятался в пещере, не испытывал отвращения. Их движения внутри были… завораживающими, как заворожила тех несчастных мертвецов пляска некроманта. Все, чего касались Голоса Пустоты, подвергались немедленному распаду, и в этом тоже заключалась сила, пускай и неприятная для живых. Нет, неверно. В них тоже была жизнь. Необычная, извращенная, но очень цепкая. Не прах и пепел, как у Светоносного, нет – ему рисовалась целая вселенная тления и распада, бесконечного, вневременного. И в ней не было смерти, ведь гнить можно вечно… Достаточно просто лечь на пол пещеры, куда он забился, отделавшись от теней. Лечь, закрыть глаза, отдохнуть. Перестать сопротивляться. Голоса Пустоты все сделают сами. И он не исчезнет – он сольется с ними, он станет царем этого нового, вкрадчивого и неторопливого мира, мира спор, усиков и личинок, мира опутавшей галактику сети невидимых гиф, мира вечного тлена и вечного возрождения, преображения.

- Отдохни, - твердили голоса.

- Не дергайся. Перестань дышать. Кислород вреден. Он лишь убыстряет распад.

- Спи, усни, усни в мягкой колыбели из мха и лишайника. Покройся шкурой из шевелящихся грибов. Они будут мерцать в темноте, и гнилое тело трутовика станет твоей короной.

- Усни…

- Усни…

Он почти и уснул, но тут одно из светлых пятен, за которым он рассеянно наблюдал уже какое-то время, вдруг громко всхлипнуло и сказало, шмыгая носом:

- А что ты тут делаешь, дядя? Ты знаешь, что у тебя из груди лезут червяки? Ты не видел моего папу?

Он дернулся, резко выныривая из приятного сна, и сел. Зрение не прояснилось, но слух еще работал. Пятно между тем продолжало хлюпать и ныть голосом маленького мальчика:

- Мама послала меня в лес поискать подснежники. Но началась зима, и я не нашел никаких подснежников. Только снег, очень глубокий. Мои крылышки замерзли. Я потерял стрелы и лук. Мне было очень холодно, я очень устал, и лег в сугроб отдохнуть. Снег был такой пушистый и мягкий. А проснулся уже в этом плохом месте… Ты случайно не видел моего папу?

- А кто твой папа? – спросил он с недобрым предчувствием, едва проталкивая слова сквозь затянувшие глотку грибные заросли.

- Мой папа лучший воин земли и небес! – гордо заявил мальчик – если это был мальчик – даже забыв шмыгать носом. – А мама самая красивая! Она подарила мне лук, чтобы я стрелял во всяких плохих дядь и теть.

Светлое пятно приблизилось, будто вглядываясь. Малыш засопел перед самым его лицом, а потом рассмеялся.

- Дядя, я узнал тебя! В тебя я тоже стрелял один раз. Мама меня тогда похвалила и дала медовых фиг, целую миску. Я стрелял в тебя и очень красивую девочку, она еще жила в таком большом замке с высокими стенами…

- Ты Эрот? – перебил его лежащий на полу пещеры.

- Мама звала меня так, а еще своим любимым масипусиком Амурчиком и сладкой булочкой…

- Вот ведь хрень, - проговорил Варгас, окончательно отбрасывая манящий сон.

- Мама говорила еще, что нехорошо ругаться, - тут же ввернул мертвый ребенок.

- А что посылать детей посреди зимы в лес за подснежниками нехорошо, она случаем не говорила?

- Нееет… - с сомнением протянул малыш. – Дядя, прости, что я в тебя стрелял. Ты отведешь меня к папе?

- Отведу, если ты мне скажешь, куда идти. Видишь ли, дядя совсем плохо видит.

Варгас слепо протянул руку, и в нее тут же вцепились ледяные детские пальчики. Слишком когтистые для пухлого младенца с луком с картин эпохи Ренессанса, так ведь и он не в Сикстинской капелле.

- Да, я тебе покажу, - залепетал малыш. – Тут много мертвых людей и река. Через реку ведет мост, но он тоньше конского волоса. Мертвые люди хотят пройти по нему и постоянно падают, и их уносит течением. А я боюсь. Вдруг тоже упаду? И потом, эти мертвые такие страшные. Ты можешь пронести меня по мосту?

- Пронесу, - обреченно ответил Варгас, подставляя цепкому мальчику плечи.

Арес Эниалий брел по берегу мрачного потока и проклинал себя за трусость. Он позорно сбежал, испугавшись не теней – конечно нет – а вот этого безумного, безнадежного круговращения, в которое некромант втянул и призраков, и сотканный из душ туман, и пол, и стены, и свод, и сам воздух огромной каверны. «Можешь называть меня Горизонтом». Понятно теперь, почему. Там, на горном склоне, Аресу на миг показалось, что он не вырвется из тенет проклятой пляски и тоскливого загробного воя, и что теперь? Где искать этого ненормального? Богу войны хотелось бы верить, что Варгас нужен ему не только для того, чтобы пересечь реку – оказавшуюся вблизи совсем не узкой и точно глубокой – но и чтобы сдержать данное полудемону слово. Однако он уже не был ни в чем уверен. Ничто в мире не вызывало у бога-воителя такой оторопи, как это треклятое существо. Не надо было его тянуть сюда, пусть валялся бы себе под деревом, медленно прорастая червями и мечтая о материнских коленках. И все же, не давши слова – крепись, а давши…

От неприятных размышлений его отвлек тихий плеск. Арес вскинул голову, ожидая увидеть все что угодно, хоть причаливший к берегу труп крокодила, хоть Лернейскую Гидру, вынырнувшую из бездны, хоть парочку резвящихся в воде пышногрудых ламий. Но это была лодка. Обычная, или, скорей, дрянная лодка, со скрипучими уключинами и протекающим днищем. Она выплыла из клубящейся над рекой серой пелены и ткнулась носом в берег. На веслах сидел человек в кожаном плаще с капюшоном, закрывавшим лицо.

Арес одним прыжком очутился рядом с утлым челном и уже вознамерился вышвырнуть лодочника за борт и самому взяться за весла, но тут сидевший в лодке откинул капюшон, смерил бога войны неприязненным взглядом и сказал:

- Не так быстро, Арес.

Бог войны пригляделся, потом пригляделся еще раз, и яростно выкрикнул:

- Так ты все-таки еще и Харон?!

- Что значит «еще и Харон»? – процедил сумрачный перевозчик. – Я Харон и есть, и много чего еще, как ты, Эниалий, есть Нергал, и Марс, и Маахес, и Сканда, и Хатиман, и даже где-то Один… но не мать Тереза, вот это наверняка.

«Копьем Одина тебя в бок», - подумал Арес, который терпеть не мог сварливого одноглазого старика и недолюбливал его недоразвитое потомство.

- Ты знаешь, где Андрас?

- Кто о чем, а лысый о расческе, - проворчал в ответ Адский Кормчий. – Ну, допустим, знаю. Допустим, вы встретитесь на том берегу, если ты сумеешь пересечь реку. Только не уверен, что тебя порадует эта встреча.

- Если я сумею пересечь реку? Ты что, меня не перевезешь?

- Перевезу? – осклабился Мореход. – Здесь тебе не озеро Пластира, мальчик, никого не катают за просто так. Вы разрушили фальшборт «Вингелота», повредили палубу и форштевень. Кто заплатит мне за починку? Да и тут паром не бесплатный. Подавай два обола.

Он протянул руку мозолистой, крепкой ладонью вверх, как будто и правда ожидал, что голый и злой Арес неведомо откуда извлечет два обола и вручит ему.

- Откуда я возьму тебе тут деньги? – надменно спросил бог войны. – Заскочи потом в Дион, все отдам сполна.

- Делать мне больше нечего. Дорога ложка к обеду, - хмыкнул Мореход и оттолкнулся веслом от берега.

Лодка, на вид медленная и перегруженная, легко скользнула во тьму.

- Эй! – заорал Арес. – Эй, стой!

Он по пояс вбежал в воду, обжигающе-ледяную, вцепился в нос лодки – и получил веслом по рукам.

- В следующий раз по голове прилетит, - предупредил Адский Кормчий. – Посмотрим, как ты выплывешь без помощи своего ручного демоненка.

- Да помоги ты хотя бы ему! – взвыл Арес.

Азрубел, казалось, над этим задумался. Бог войны стоял в реке, дурак дураком, а вода медленно прибывала – вот уже выше пояса, по грудь, по шею, по… Он оттолкнулся ногой от неприятно мягкого, илистого дна и забарахтался, и тут, как давеча на туманном берегу Фэйри, в Море Безмолвия, ему прилетела в лицо веревка.

- В лодку лезть не думай, - предупредил Арзубел-Харон. – Перевернешь, поминай как звали. Плыви следом.

Это плавание Арес запомнит до конца своих дней. Вода была холодней входящего под ребра Шипа Назарета, холодней всех снегов и льдов зимы Фимбул. Она высасывала жизнь быстрее, чем поцелуй ламии. Вдобавок, под ее черной поверхностью обитали чудовища. Сотни рук цеплялись за него и немыслимым грузом тянули на дно. Он погружался с головой, и кругом мельтешили скользкие тела, человеческие и змеиные. Он сражался с кем-то там, в глубине, расцепляя тугие кольца, выныривал, чтобы глотнуть воздуха, и погружался вновь. Чудовища не кончались. Ему мерещились белые лица всех замученных им женщин, отрубленные конечности всех убитых им воинов хватали его за ноги, не давая всплыть. Вода то и дело окрашивалась кровью.

А потом все кончилось. Под ступни поднырнуло илистое дно, и, задыхаясь, все еще держась за проклятую веревку, словно без нее он мог погрузиться и в камень, Арес вывалился из воды на плоский берег. Он лежал на животе, тяжело отдуваясь, когда сзади опять послышался плеск. Лодка отчаливала.

- Кстати, - раздался голос Адского Кормчего, ровный и безразличный, голос того, кто прожил не одну сотню жизней и сохранил память обо всем прожитом, - Нети передает тебе привет и возвращает твое добро. Страж просит простить, что не признал сразу царственного Нергала и принял за какого-то проходимца.

На камень рядом с богом войны шлепнулся холщевый мешок. Внутри что-то возилось и мелко трепетало, как будто городской шутник отловил и сунул туда пару голубей.

Арес с трудом оторвал голову от земли и развязал мешок. Оттуда тут же выпорхнула пара таларий и радостно засуетилась вокруг, сияя золотыми крылышками во мраке.

- Ну ты сука, - тихо сказал Арес, глядя на крылатые сандалии, - заставил меня плыть через сраную реку, а ведь мог бы сразу отдать.

Он обернулся с самыми мрачными намерениями, но ни Азрубела, ни лодки не было уже на темной глади воды, лишь серые полотнища тумана.

- И я, идиот, мог бы догадаться, - договорил в эту тьму и пустоту бог войны.

Веревка, которую он держал в руках, была той самой, что связывала их с Андрасом, когда они только начали спуск в зловонную расселину. Наверное, всего несколько часов назад, а казалось, годы.

Быстро натянув на себя тунику, он проверил остальное содержимое мешка. Да, Анафема тоже был там, а вот вещей Андраса не наблюдалось – похоже, шакалоголовый Страж продолжил считать его проходимцем, или сам имел виды на золотой меч-гигант.

«Или, - подумал Арес, - решил, что имущество мальчишке уже не понадобится».

Надо было спешить, если ему не хотелось, чтобы эта мысль стала правдой. Он примерно помнил, куда ушел Андрас с толпой теней, и, обувшись в таларии, помчался вверх по течению. Через некоторое время впереди действительно показался мост. Ну как мост. Нить, протянутая над водой, не тоньше конского волоса. На том берегу нить штурмовали полчища мертвецов и упырей, но никто не мог пройти по ней и шага – все беззвучно или с призрачным эфирным воплем падали вниз, исчезая в молчаливых водах реки. Однако по мосту шли. Шел один человек, уже приближаясь к этому берегу. Он что-то тащил на плечах. Рассмотрев, что именно, Арес уже собрался предостерегающе крикнуть, но остановил сам себя. Человек пошатывался, один звук, один неверный шаг, и плюхнется в воду. Тут непонятно, успеешь поймать в полете или нет, особенно учитывая его зловещую ношу – а второй раз лезть в эту реку Арес не собирался ни за какие богатства Бездны и Эмпирей.

Поэтому он просто спикировал к земле, встал на берегу, вытащил из заброшенного за спину мешка меч и стал дожидаться того, кому осталось до цели всего несколько шагов.

Глава 10. Факел

Он чувствовал реку под собой, медленно текущий из небытия в небытие поток душ. Чувствовал, как в плечи ему впиваются острые коготки, как сидящий на плечах ребенок нетерпеливо колотит его пятками, подгоняя и направляя. Но он ничего не видел. Вообще ничего, до того момента, как впереди не засветилось тускло-алое пятно, а рядом с ним еще одно – горящее нехорошим, жадным пламенем. Он уже успел забыть, куда идет и зачем, однако огненные пятна во мраке его отчего-то встревожили. А маленький тяжелый ездок беспокойно завозился.

- Что там, впереди? – спросил идущий.

- Дядя, там что-то нехорошее. Давай повернем. Ну пожалуйста, - проныли сверху.

Человек нахмурился.

- Ты же хотел на тот берег?

- Там стоит чудовище. Большое, страшное. Оно нас ждет, чтобы съесть. Дядя, поворачивай.

Развернуться на этом мосту было невозможно, но можно остановиться. Идущий замер, пытаясь не вглядеться, а хотя бы вслушаться. Впереди чувствовалась опасность. Для него? Для маленького мертвого седока? Или что-то еще большее?

- Дядя!

Мальчишка вцепился пальцами ему в волосы, пытаясь развернуть. Пятна впереди качнулись, приближаясь, и тогда ребенок завыл уже совсем нечеловеческим голосом.

- Нет, дядя, нет! Оно нас убьет!

И, когда человек все же сделал неуверенный шаг вперед, когти впились ему в лицо.

- Андрас! – заорал Арес.

Ламия, сидевшая на плечах полудемона – несомненная ламия, с плоской мордой летучей мыши и нетопырьими крыльями – пронзительно завизжала и принялась рвать лицо своего перевозчика когтистыми лапами. Пара пошатнулась, нить у них под ногами опасно задрожала – и богу войны все же пришлось взвиться в воздух, чтобы подхватить орущий комок. Он отшвырнул его к берегу, сам при этом перекувыркнувшись в воздухе и чуть не потеряв сандалии, с трудом выровнялся, приземлился на твердую землю и принялся отдирать чудовище от того, что осталось от Андраса. Это ему удалось не сразу – тварь отчаянно цеплялась, одновременно продолжа когтить полудемона. Потянешь чуть сильнее – оторвешь Андрасу голову. В конце концов пришлось ткнуть упыря Анафемой, отчего чудище затихло и повисло мертвым грузом в руке Ареса, и лишь потом медленно отцеплять его пальцы, один за другим.

Отшвырнув труп ламии, бог войны молча воззрился на то, что лежало перед ним на земле. Лицо Андраса, голова, плечи – все было жестоко исцарапано, на месте глаз кровавые провалы. Но это было не самым худшим. Губы обметал белесый налет плесени. Дыра в его груди расширилась, захватив почти все ребра, и лихорадочно пульсировала. Превозмогая отвращение, Арес опустился на колени и заглянул внутрь. И тут же сильно об этом пожалел, потому что ощутил ответный взгляд. Так смотрел на него тысячи лет назад Тартар во время Гигантомахии, когда молодой бог войны разил порожденных Геей чудовищ на Флегрейских полях. И раньше, намного раньше – то, о чем он вспоминал лишь в самых смутных, самых тревожных снах – он тоже видел этот взгляд. У него были разные имена и обличья, но Арес помнил его под именем Скверны, или Искажения, или Хаоса, и ненавидел с первых своих младенческих дней.

Меч Анафема тревожно загудел в руке. Арес знал, что сейчас это еще можно остановить. Достаточно вогнать в кишащую червями и гнилью рану огненный клинок, напоив его силой Факела, и все закончится. Но… но Андрас был, как ни удивительно, еще жив.

Сглотнув горькую слюну, Арес вложил меч в ножны и сказал:

- Объясни мне, какого Гадеса ты тащил ламию на этот берег.

Андрас закашлялся – казалось, при каждом выдохе у него изо рта вылетали облачка спор, но, может, это просто у бога войны разыгралось воображение – и прошептал:

- Лучше тебе не знать.

- Лучше мне не знать, что ты свихнулся окончательно? Ну как скажешь.

И внезапно до него дошло. Полудемон же ни хрена не видел, еще задолго до того, как упырь выцарапал ему глаза.

- Что эта тварь тебе наплела?

- Говорю, лучше тебе не знать.

Арес все еще стоял на коленях, честно не понимая, что делать дальше. Он дал Андрасу слово, а боги не нарушают обещаний. Но тащить это в мир живых …

- Да не майся ты так.

Вот паскудство. Он все еще мог читать мысли.

- Я и сам не собираюсь, - с придыханием заявил Андрас. - Отдохну немного и пойду обратно. Лучше, чтобы между мной… тем, во что я превращусь довольно скоро и воротами, ведущими наружу… Лучше, если между нами будет река.

Полудемон едва мог говорить, какое там идти.

- Ступай, Арес. Ты сдержал свое слово. Сделал все, что мог. Я освобождаю тебя от клятвы, если это тебе так важно. Или…

Андрас с трудом приподнял голову и завертел ей, пытаясь определить, где находится собеседник.

- Или, если хочешь оказать мне, себе и всему миру услугу, прикончи меня. Твой меч, Анафема… Откуда ты его взял?

Арес уселся на землю, положил меч в ножнах между собой и тем, что ворочалось в луже собственной крови и слизи, вытекающей из раны, и сказал:

- Отец утверждал, что Анафема появился на свет одновременно со мной, что бы это ни значило. Но если так, отчасти понимаю нелюбовь Геры – рожать меч поперек ножен та еще работенка.

Удивительно, но существо на земле даже попыталось улыбнуться.

- Хороший клинок. Думаю, он справится.

«Он-то, несомненно, справится, - мрачно подумал бог войны. – А вот справлюсь ли я?»

Это было странно. Не было случая, чтобы его рука дрогнула, отнимая жизнь. Он убивал богов, демонов, бессмертных и смертных, он даже Афину не пощадил. А теперь почему-то сомневался.

- Послушай, мне все равно не жить, - прохрипело то, что было Андрасом. – Но если эта тварь выберется… если выйдет из врат, то все чаяния Светоносного будут для вас как прогулка в светлом раю. Вы не умрете, но будете ежедневно молить о смерти. Только смерть не придет. Никогда.

- Я собственными руками прикончил гиганта Порфириона, малыш, и два десятка других, помельче. Я видел Тартар, и кое-что похуже Тартара. Так что не надо меня пугать.

- Тогда просто уйди! – выкрикнул Андрас. – Уйди, я все сделаю сам.

Удивительно, но, покорячившись на земле с полминуты, он ухитрился развернуться. Перекатился на живот, передохнул и, уже не обращая на Ареса никакого внимания, медленно перебирая руками, пополз к реке. На камнях за ним оставался серебристый слизистый след, словно ползла огромная личинка. Непонятно, что именно он собирался сделать, добравшись до берега – то ли действительно попробовать одолеть мост, то ли просто перевалиться через край и рухнуть в воду, чтобы поток душ унес его дорогой без возврата.

Арес некоторое время наблюдал за ним. Потом встал, поднял меч, сделал несколько шагов – далеко полудемон уползти не успел – и наступил крылатой сандалией ему на спину, прижимая к земле. Андрас безропотно ткнулся лицом в пыль и грязь, и только чуть слышно пробормотал:

- Ты все же решился.

- Угу, - отозвался Арес. – Решился, да.

Он пинком перевернул Андраса на спину. Ему мучительно не хотелось делать то, что он собирался сделать. Бог войны знал, что из всех идиотских поступков, совершенных им в жизни, этот по тупости достоин войти в анналы истории, в песни слепого Гомера, в список рекордов «Как не следует заканчивать свою жизнь, очутившись в Иркалле напару с подыхающим демоном». И все же иначе он поступить не мог.

- Давай, - улыбнулся Андрас.

Более жуткой улыбки видеть Аресу не доводилось. Тонкие серебристые нити затянули рот полудемона, словно кто-то взял хирургическую иглу и старательно – слишком старательно – зашил ему губы кетгутом, полученным из светящихся тел подводных моллюсков. Черви в ране беспокойно возились, некоторые уже начали выползать, почуяв неладное, и их Арес раздавил подошвой сандалии. Потом снял эту сандалию и запихнул в по-прежнему улыбающийся мерзкой улыбкой рот.

Андрас дернулся, попытался выплюнуть кожаную подошву, талария тоже замельтешила крыльями, не понимая, что происходит.

- Зубы покрепче сожми, - буркнул Арес. – Сейчас тебе будет так больно, что вся ярость Эриний покажется сладким сном на медовом лугу.

И, подняв руку над гнусным отверстием в груди полудемона, запалил Факел.

Багровое пламя, вырвавшееся из его ладони, ухнуло в черный проем и начало там свою работу. Арес явственно услышал крик – крик разочарования, бешеной злобы, крик, с которым смыкает жадные губы земля, не дождавшаяся своих мертвецов. Крик палимой огнем чумы. Крик самого Тартара, так и не сумевшего поглотить олимпийцев. Крик иного мира, которому осталось всего несколько секунд до рождения – но вот нет, не случилось, опять не дали явиться на свет. Бог войны зло ухмыльнулся и притушил Факел.

Дело было сделано. В ране ни осталось ни одного червя, ни одной личинки, ни плесневой нити, ни чавкающего тела лишайника или гриба – только чистая гарь.

Плесень сошла и с губ полудемона, и с лица, и теперь оно стало пугающе юным – совсем как в тот день, когда парень свистнул у Ареса меч и поплатился за это – и таким же израненным.

- Ну, я хотя бы не пытался выбить ему глаза, - сказал сам себе бог-убийца.

Не то чтобы это сильно утешало.

Андрас, лежащий сейчас перед ним, был абсолютно и безнадежно мертв, мертв последней смертью.

Но работа была еще не окончена.

Арес вытащил из ножен Анафему. Клинок тревожно светился, чувствуя беспокойство хозяина.

- Ладно, - процедил воитель, - ладно. Допустим, я даже не сдохну.

И, примерившись, вонзил меч себе в грудь и резко потянул вниз.

Боль была запредельная, но к боли за последние дни Арес уже привык, поэтому продолжил делать то, что начал. А именно, сунул руку в дыру, запустил себе под ребра, справа, и, порвав околосердечную сумку, вытащил второе свое сердце. Факел пылал, как планета Марс на темном небе полуночи. Арес запихнул его в обугленную дыру в груди Андраса и потратил последние божественные силы на то, чтобы затянуть рану на теле полудемона – а дальше тьма сомкнулась над ним ледяными водами Стикса, и он, если честно, был этому даже рад.

Глава 11. Дворец из костей

- Река называется Ахерон.

Арес открыл глаза.

- В Аиде пять рек: Стикс, Ахерон, Флегетон, Коцит и Лета. Ты переплывал Ахерон, также известный под именем «река печали».

«Померев, ты стал редким занудой», - хотел сказать Арес, но с губ его сорвался только лающий кашель.

Он повернул голову.

Андрас сидел рядом. В строгом черном одеянии, неведомо откуда взявшемся. Перед ним на земле лежал Исток в рунических ножнах. Сжав пальцы, Арес обнаружил в ладони привычную рукоять Анафемы. Он снова попробовал заговорить, и на сей раз даже получилось, хотя голос его сильно напоминал хрип удавленника:

- С рукоятью меча в руке хоронят вождей нордов, Андрас. Опять ты все перепутал.

Полудемон обернулся к нему, и Ареса пробрало холодом. Его глаза сияли – но не синими мертвецкими огоньками, не красным пламенем Факела и даже не фиолетово-розовым огнем Бездны. Это было ровное, мерное свечение звезд.

- А я тебя не хороню, потому что ты не мертв, Арес. По крайней мере, до рассвета... Такие мечи рождаются раз в тысячелетие, если не реже. Тирфинг один из них. Он может исцелить раны хозяина, даровать бесконечно долгую жизнь. Твой…

- Свет Жизни, - оборвал его бог войны.

- Что?

- То, что ты зовешь Тирфингом. Это меч Иштар, и он зовется Свет Жизни. Говорю же – ты вечно путаешь.

Туман, некоторое время застилавший зрение Ареса, окончательно рассеялся. Он валялся все на том же берегу Стикса, или Ахерона, надо будет уточнить у Гадеса при случае. По ту сторону толпы мертвецов так же продолжали штурмовать мост толщиной с конский волос. Анафема тревожно и в то же время победно сиял, отбрасывая красноватые блики на лицо рассевшегося рядом полудемона. Уже не столь юное, как в смерти, и покрытое сеткой шрамов, особенно вокруг глаз.

- И у тебя постоянно какая-то хрень на морде, - добавил Арес. – То змеи. То шрамы.

Андрас в ответ криво улыбнулся.

- Все еще хочешь узнать, что сказала мне ламия?

Воитель немного подумал и ответил:

- Нет. Не хочу.

- Ну и отлично. Тогда я хочу узнать… почему ты это сделал, Арес?

«Я серьезно не понимаю, что тобой двигало, Марс».

Эти двое точно были братьями, даже вопросы у них звучали похоже.

- Ты не ответил Абигору, - тут же отозвался Андрас, так, к сожалению, и не утративший способности и желания читать мысли небожителей. – Может, мне скажешь?

Арес напружинил мышцы плеч, рук, спины. Грудь побаливала, но терпимо. Там ощущалась непривычная пустота на месте Факела. Второе сердце – а, точнее, первое, пробитое Шипом Назарета – билось, не слишком уверенно, однако достаточно, чтобы встать и продолжить путь.

- Некогда тут рассиживаться, - буркнул воитель. – До рассвета, наверное, осталось совсем мало времени.

Он поднялся, расправил плечи. На талии все еще болталась грязная веревка, с помощью которой бог пересек то ли Стикс, то ли Ахерон – и, вложив Анафему в ножны, Арес засунул меч за этот импровизированный пояс.

- На твоем месте о рассвете я бы не беспокоился. Абигор вполне способен остановить вращение Терры, если мы задержимся, - тихо сказал Андрас и тоже встал.

Они стояли спиной к реке, а перед ними – достаточно пройти десяток стадий – бледно светился во мраке Костяной Дворец богини Эреш. Даже отсюда были различимы две гигантские фигуры египетских сфинксов, застывшие по обе стороны от его врат.

Арес уже сделал несколько шагов, когда сзади раздалось:

- Я тебе благодарен.

«И почему я не пляшу от радости», - намеренно громко подумал бог войны, не замедляя шаг.

- Ты все-таки лучший воин земли и небес.

Это откровение заставило его остановиться и оглянуться.

Полудемон стоял, пялясь на собственный черный клинок, и не поднимал головы.

- А что, были сомнения? – ухмыльнуся Арес. – Если бы не отрава, Андрас, я бы разделал тебя в поединке, как бог черепаху.

Полудемон кивнул с неведомо откуда взявшимся смирением, хотя даже сам Эниалий сильно сомневался в собственных словах.

- Так и будешь торчать тут и восхвалять меня, или все же пойдем?

Андрас снова кивнул, убрал меч за пояс и наконец-то тронулся с места. Похоже, по части благодарности дела у него обстояли не лучше, чем у Ареса – как у собаки, которая понимать, конечно, понимает, но сказать может разве что «гав-гав».

Когда дворец замаячил уже у них над головами, желтовато-костяные стены, башенки и контрфорсы, обнаружилось, что проникнуть туда будет не так просто, как надеялся Арес. Один из сидящих у ворот сфинксов был действительно каменным, из выветренного красновато-черного гранита. Зато второй оказался вполне живым – и, когда бог войны увидел его лицо, раненное и единственное уже сердце на миг дало сбой. Прекрасная черноволосая женщина, с горделивыми и резкими чертами, высоким лбом, чувственным ртом и глазами цвета звездного неба.

- А чем дело? – тут же спросил идущий рядом Андрас.

- Погляди ей в лицо, - шепнул Арес. – Не узнаешь?

Андрас всмотрелся и нахмурился.

- Я видел ее прежде.

- Еще бы не видел. Это же Инанна.

Женщина-львица, заметив путников, повернула к ним массивную голову и уставилась прямиком на Ареса. Мощные лапы напряглись, огромные кости заскребли по камню ее ложа.

- Кто вы такие, - прогремело чудовище, - что смеете с оружием приближаться ко дворцу моей госпожи?

- Ну, очевидно, это не Инанна, - констатировал полудемон.

Подняв голову, он выкрикнул:

- Разреши нам пройти, мы не причиним твоей хозяйке вреда.

Полные губы сфинкса раздвинулись в улыбке. Блеснули острые зубы.

- Я пропущу вас, чужеземцы, - заявила она, - если вы отгадаете мою загадку.

- А если нет? – мрачно поинтересовался Арес.

- Тогда съем.

Отлично. Игра в загадки была одной из вещей, которые воитель искренне ненавидел. Все это «днем на двух, вечером на трех», «а безногая в зубах» и «зеленое, красное и кружит, и кружит, и кружит». Обычно те, кто пытался поиграть с ним в подобные игры, кончали с мечом в брюхе или где-нибудь на дне реки, или и то, и другое.

- Спрашивай, - крикнул Андрас.

- Вот тебя она и съест, - ухмыльнулся Арес. – Потом я, конечно, вскрою ей брюхо, но приятных ощущений не обещаю.

Сфинкс свел густые брови к переносице и все так же громогласно рявкнул:

- Что это – всегда перед тобой, но ты не можешь его увидеть?

В обычных обстоятельствах бог войны наверняка бы ответил что-то вроде «мой кулак, когда летит тебе в морду», но отвечать такое Иштар не следовало – ни в образе богини, ни в образе демона, ни, тем более, в обличье голодного монстра.

Он оглянулся на полудемона. Тот со скучающим видом процедил:

- Это слишком просто. Ответ – то, чего у тебя не будет, если ты нас не пропустишь[10].

- Ты о чем сейчас вообще? – прошипел Арес.

Однако тварь уже убрала с прохода когтистые лапы и склонила голову, слишком напоминавшую голову Астарты. Огромные обитые медью створки ворот распахнулись, на сей раз беззвучно, опустился подъёмный мост. И они вошли во дворец. Сфинкс проводила их внимательным взглядом, и светлые пятнышки в ее полуночно-черных глазах горели и голодом, и насмешкой.

Дворец изнутри смахивал на огромный склеп. Или на храм с кремового цвета колоннами, поддерживающими высокий потолок, со стенами, облицованными то ли пористым камнем, то ли старой, источенной временем костью, и с уже знакомыми барельефами сражающихся героев и мертвых богов. И еще здесь было пусто. Тихо. По залам гулял сквозняк, хотя во дворце не было окон. Сквозняк почему-то нес осенние листья, в которых Арес признал рыжевато-желтые листья ясеня.

- Опять твои штучки? – шепнул он полудемону.

Тот только пожал плечами.

Пройдя под очередной узорной аркой в три человеческих роста, они оказались в сумрачном сводчатом зале. В дальнем конце зала стоял трон из обсидиана. К трону вела широкая, но невысокая лестница, всего семь ступеней, гранит, мрамор, базальт, кварц и иные породы, которых воитель не узнал. А на этом престоле восседала фигура, с ног до головы закутанная в черную хламиду. Виднелась одна лишь узкая бледная кисть, сжимавшая подлокотник – на взгляд Ареса, женская.

- Приветствую тебя, богиня Эрришкигаль, - звучно произнес воитель.

Фигура не шевельнулась, но голос – вполне обычный, человеческий и тоже женский – ответил:

- Приветствую вас, доблестные божества и герои. Не желаете ли присесть?

Рука в широком рукаве поднялась, указывая на что-то за спиной Ареса. По обе стороны от арки входа стояли два трона, поменьше и вырезанные из кости, с ножками в виде сплетенных змей. Полудемон уже шагнул к одному из них, но бог войны перехватил его за плечо.

- Не стоит, Андрас, если не хочешь провести здесь тысячу-другую лет. Тесей и Пирифой уже как-то так посидели. Причем Тесея потом освободил Геракл, оторвав ему половину задницы, а Пирифой вроде бы должен сидеть до сих пор, но, может, уже рассыпался прахом.

- А ты не дурак, братец, - неожиданно заявила фигура в черном. – Даже странно.

Голос ее внезапно показался Аресу очень знакомым. Он сделал два шага вперед, однако существо на троне вскинуло руку.

- Еще шаг – и окажетесь снова в начале лестницы, и вам придется проделать весь путь заново. А до рассвета не так много времени, верно? Так что садитесь, куда сказано.

Арес подумал, а не стоит ли просто швырнуть меч в грудь правительнице Эреш, но Андрас – вот ведь глупец – уже послушно уместил свой тощий зад в левом кресле. Костяные змеи немедленно ожили и оплели его тело, привязывая к спинке и подлокотникам.

- Я жду, - повторила фигура.

Арес смерил ее мрачным взглядом, и все же приблизился к правому трону и сел. Змеи ожидаемо опутали его руки, ноги и грудь, так что дышать стало больновато. Хотя к чему мертвым дыхание? Кожа змей, чешуйчатая, холодная и сухая, напомнила о тех тварях, что тянули его на дно реки Ахерон.

Убедившись, что гости надежно связаны, существо на троне выпрямилось и откинуло капюшон. Блеснули пепельно-русые пряди, показалась шея, белая, как лучший проконнесский мрамор, и огромные серые глаза с золотистыми крапинками уставились прямиком на бога войны.

- Узнаешь, братец? – тихо спросила она. – Я ведь в смерти не так уж и изменилась?

…Арес никогда особенно не лез за словом в карман. Его нельзя было назвать шутом-балагуром, типа ничтожного Бальдра, или оратором и остроумцем вроде покойного ныне Улисса. Тем не менее, он помнил в своей жизни мало случаев, когда не знал, что сказать. Теперь его губы, челюсти и язык как будто сковало параличом.

Первым заговорил Андрас.

- Ты Паллада? – спросил он. – Извини, я плохо тебя помню. Разве на этом троне не должна сидеть богиня мертвых Эреш?

Афина молча махнула рукой куда-то вправо. Арес обратил туда взгляд и вновь удивился, хотя сейчас изумление было, конечно, намного слабее. И все же как он мог не заметить костлявую фигуру в черном тряпье, свисавшую со стены на крюке? Голова повешенной упала на грудь и смахивала на желтый, обтянутый кожей череп, поросший редкими седыми прядями. Обноски, в которые она была облачена, не скрывали худобы ее рук и ног, под пергаментного цвета и сухости кожей проступали ребра и острые позвонки.

- Она попыталась дать мне отпор, - сухо улыбнулась Промахос. – Ошибка.

При этом она смерила Ареса красноречивым взглядом, в котором явственно читалось, что ошибкой было все существование бога войны – и он в этом немедленно убедится. Прямо сейчас. Воитель рванулся, но змеи зашипели, и ядовитые зубы впились в его тело. Опять накатила омерзительная слабость. И он все еще не знал, что сказать.

- Мы пришли сюда за Инанной, - сказал вместо него полудемон. – Ее ты тоже подвесила на крюк?

Богиня кивнула, указывая себе за спину, в темный угол. Там скорчилась хрупкая, чуть заметная тень.

- Я не держу на нее зла, - угрюмо ответила Промахос. – Она была такой уже тогда, когда я сюда пришла. Она не помнит себя. Слишком много времени провела в мертвом царстве.

Тут в голове Ареса что-то звучно лопнуло, словно перед глазами проткнули наполненный кровью рыбий пузырь. Он рванулся еще раз. Кресло под ним затрещало. Тела змей начали рваться, их хватка ослабла. Пошли мелкими трещинами и закачались стены зала. Афина испуганно вскинула руку, прикрывая голову от падающих с потолка камней – а уже в следующий миг воитель стоял на коленях перед Инанной. Тень шарахнулась, забиваясь в угол, пряча в ладонях лицо.

- Ἀγαπητή, ἐγώ εἰμι[11], - прошептал Арес, протягивая ей руку.

Тень богини еще сильней вжалась в стену, дрожа от ужаса.

- Она не слышит тебя, брат, - прозвучало за спиной. – Она уже давно никого и ничего не слышит.

- Заткнись! – рявкнул он.

- А иначе что? – бросила в ответ сестра. – Еще раз пырнешь меня кинжалом-Богоубийцей?

Сзади раздались шаги, и тихий голос полудемона произнес:

- Это Астарот/Астарта? Моя приемная мать?

Тень, с темными провалами глаз, где едва тлели бледные искорки, дрожа, смотрела на них из угла. В ней не было ничего ни от гордой смуглолицей Иштар, в золотых запястьях, с тяжелой обнаженной грудью, с гордой статью воительницы и нежным взором куртизанки, которую в юности так обожал Арес. Не было ничего и от мужской ее ипостаси, высокомерного и холодного демона Астарота со звездным взглядом. Воитель предпочел бы, чтобы его еще раз напоили отравой иди воткнули в грудь Анафему, так больно было смотреть на нее сейчас. Он стремительно развернулся и яростно взглянул на полудемона:

- Это из-за тебя она здесь, тупой малолетний ублюдок!

Еще секунда, и – как знать – быть может, завязалась бы нешуточная драка, однако Совоокая шагнула между ними, примирительно поднимая руки. Смотрела она при этом на Ареса, пристально, безотрывно, и сказала так:

- А я здесь из-за тебя, брат. И хочешь знать, почему? Не потому, что ты сразил меня Шипом Назарета. Кинжал-предатель бы не подействовал, если бы я не доверяла тебе… не любила тебя. А я ведь любила тебя всю жизнь, с самого детства, Арес, но для тебя всегда находился кто-то интересней, красивей или просто старше. Так, может, прекратим обвинять друг друга, хотя бы сейчас?

Арес опустился на пол рядом с трепещущей тенью, почувствовал исходящий от нее смертный холод, и что было сил треснулся о стену затылком, как совсем недавно Андрас.

Разбить стену Костяного Дворца головой ему так и не дали, хотя все к тому шло. Сейчас Афина сидела перед ним на корточках с золотым тазом, наполненным водой, и смывала кровь с затылка брата, хотя воитель с большей охотой согласился бы, чтобы его лечила ядовитая мантикора или сама Геката.

- Какого Гадеса ты это сказала? – морщась, спросил он. – Сестра, ты же всегда меня ненавидела. Вечно строила козни. Дала Диомеду силу ранить меня в бою. Настраивала против меня Громовержца, помогала моим противникам. Так, по-твоему, выглядит любовь?

- Нет, она выглядит так, что ты режешь любимую ножом, а потом душишь, но можно и в обратном порядке, - сузив глаза, прошипела Паллада. – Не тебе говорить о любви.

Некоторое время казалось, что богиня нахлобучит таз с красной от крови водой Аресу на голову, но все же она сдержалась.

- Ты был для меня героем, брат, - опустив взгляд, спустя какое-то время договорила Совоокая. – Лучшим воином земли и небес. Ты обучал меня обращаться с оружием, и кем я виделась тебе тогда – лупоглазой некрасивой девчонкой с веснушчатым лицом и вечно исцарапанными руками. А ты был красавцем, богом войны, твоей любовницей стала совершенная, величайшая из богинь Иштар, которой я завидовала так, что сама мечтала ее прирезать… Конечно, я не могла тебе признаться, и, конечно, строила против тебя козни, чтобы ты ненароком не догадался. Но что вспоминать? Пустое. Мертвые не испытывают ни ненависти, ни любви. Теперь я спокойна, и за это тебе благодарна.

Она уронила окровавленную тряпицу в таз и встала. Арес с трудом разлепил непослушные губы и выдавил:

- Я могу остаться тут вместо тебя. Уходи с Андрасом, только заберите Инанну с собой.

Афина надменно вскинула голову:

- Не нужны мне твои подачки, братец.

- Это не подачка. Любила ты там меня или нет, плевать, но я перед тобой виноват.

- О все силы Тартара, я не ослышалась? Сам бог войны, могучий и грозный Арес-Губитель, признал перед кем-то вину?..

Рядом кашлянули, и гневные взоры брата и сестры обратились на Андраса. Смертного они бы испепелили на месте, но с полудемона все было как с гуся вода. Он стоял в трех шагах от олимпийцев, держась за рукоять меча и сосредоточенно глядя на тень Иштар.

- Очень занимательно присутствовать при вашей драматической сцене, - бесстрастно произнес он, - но у нас мало времени. Если ты отпускаешь нас, Паллада, и если Арес не собирается оставаться вместо тебя, а я так не думаю, не всерьез… Мы бы забрали Иштар и покинули Иркаллу. Если ты не возражаешь.

- Я всерьез!

- А мне ни к чему твои сраные жертвы, осел меднолобый…

И тут их перепалку прервал тонкий, пронзительный смех. Смех этот был так громок, что с потолка вновь посыпались мелкие камешки, а тень в углу съёжилась еще сильнее. Олимпийцы и Андрас развернулись на месте и уставились на источник режущего уши звука. Это, все так же свисая с крюка и дергая руками и ногами, как ополоумевшая кукла на нитках, смеялась богиня мертвого царства Эрришкигаль.

- Да в ней еще полно жизни, - протянул Арес, доставая из ножен Анафему. – Давайте-ка ткну ее мечом для верности.

- Тебе лишь бы тыкать куда не попадя, - рявкнула разъяренная Афина. – Я сама ее угомоню.

- По замыслу, - вмешался полудемон, - ты должен ухватить ее за длинные косы и увлечь с собой на ложе любви, если ты другая ипостась Нергала.

- Это что еще за чушь?!

- Не чушь, а «Песнь о Нергале и Эрришкигаль».

- Молчите, глупцы! – провизжала корчащаяся на крюке старуха. – Вы ничтожные божки, еще не родившиеся тогда, когда я уже тысячелетия правила этим царством вместе со своим супругом Нергалом – чье имя ты, Бог Убийц, и ты, Принц Ворон, смеете поганить нечистыми устами!

Голова старухи развернулась к Аресу. Глаза ее пылали, словно угли в жаровне.

- Значит, ты пришел ее спасать? Жалкое насекомое, осмелившееся поднять взор на мою сестру. Что ж, спасай, торопись, только, смотри, не передумай, когда узнаешь всю правду.

- Я ее сейчас заткну, - выкрикнула Паллада, делая движение в сторону висевшей на крюке богини.

- Нет, зачем же, - сказал Арес, удерживая ее за руку. – Пусть говорит, мне уже интересно.

Эреш заклацала челюстями и снова пронзительно расхохоталась.

- Так знай же, - сказала она, отсмеявшись, - что, когда моя сестра покидала Иркаллу, обрекая на муку своего первого мужа, Таммуза… знай, что я ее прокляла.

- Даже не сомневаюсь, - сквозь зубы процедил бог войны.

- В мире живых ее ждали одни утраты, а что касается ее сыновей… «Оба твоих сына, Инанна, будут моими сыновьями, - вот как я сказала. - И первый будет любить только боль и смерть, и убьет собственного отца. А второй родится мертвым, обрекая на мучения свою мать, а затем уничтожит родной дом и воссядет на престол Царства Смерти. И слово мое нерушимо!»

Желтый череп оскалил редкие зубы в улыбке.

- И так все и стало, хотя глупая девка пыталась сбежать от судьбы. Непраздной ушла от своего возлюбленного к другому, чтобы старший сын называл отцом его. Вложила плод в лоно смертной, чтобы второго сына родила ни в чем не повинная жрица и претерпела от него муку и гибель. Хитрая змея, вот кем была моя сестра, но суд Аннунаков не знает пощады и колебаний, и жребий все равно нашел вас – и тебя, Принц Ворон, и твоего брата, и его никчемного отца…

Неизвестно, что еще успела бы наговорить старуха, но тут ее голова разлетелась вдребезги, а в стене там, где только что желтел редкозубый оскал, задрожал меч Анафема. А сам Арес уже рвался к скорчившейся у стены тени, крича:

- Да что ты натворила, лживая шлюха! Я тебя сейчас прикончу…

- Опомнись, она уже мертва, - заорал Андрас и вцепился в бога войны, волочась за ним по полу.

Афина, как кошка, подскочила к брату и влепила ему звонкую пощечину.

Это или что иное отрезвило Ареса, но он остановился. Тень, съёжившаяся в углу, смотрела на него огромными пустыми глазами, в которых кружились звездные огоньки.

Глава 12. Nevermore

Они вновь шагали по пустынной местности за Костяным Дворцом, направляясь к реке Лета. По мнению песнопевцев, сложней всего в спасении души из царства мертвых – это не оглядываться до самых врат, хотя Аресу оглядываться не особо и хотелось. А вот слушать заунывную балладу, которую исполнял Андрас, было действительно сложновато. Афина сказала, что мертвые следуют лишь за звуками музыки – видимо, завели такую привычку после странствия Орфея за Эвридикой. Арес петь или играть на музыкальных инструментах наотрез отказался, добавив, что охотно сыграл бы разве что на флейте из костей треклятой старухи Эреш. Полудемон пожал плечами, извлек из воздуха что-то непонятное, в отдаленном приближении напоминавшее кифару со струнами, натянутыми на пузатое основание, и сейчас исполнял на нем тоскливую мелодию. Звуки недокифары он сопровождал песней на языке, похожем на наречие бриттов. Насколько Арес понял, в песне шла речь о некой похотливой смертной девке, запавшей на рыцаря альвов и пожелавшей отнять его у королевы Фэйри, для чего ей пришлось потащиться ночью на перекресток семи дорог и претерпеть преображение возлюбленного в змею, ящерицу, скорпиона, кусок расплавленного металла и прочие неприятные предметы. Единственным достоинством этой истории была ее длина, потому что, когда Андрас завершил свою сагу описанием красочных ругательств обездоленной королевы (Эреш и не снились такие выражения), они уже почти подошли к реке.

Прощаясь с сестрой, бог войны вновь предложил остаться в Иркалле вместо нее, но Афина только фыркнула:

- Арес, из тебя правитель, как из говна пуля, ты уж прости. Ты понятия не имеешь о справедливости, мудрости и сдержанности. Он, с другой стороны…

Тут Совоокая направила взор на Андраса. Однако полудемон ни малейшего желания воссесть на престо царства Кур вместо Паллады не выразил.

- А ведь тебе предсказано, - злорадно заметил Арес.

- Так и тебе кое-что было предсказано, но убийство отца Абигор бездарно запорол, - парировал полудемон. – Мне же восхождение на престол Царства Мертвых не предсказывал только ленивый, и в том и в этом мире, но я пока не тороплюсь.

- Ну, если передумаешь… - сухо улыбнулась Афина. – И кстати, насчет убийства. Я вас отпускаю. Однако есть законы, которые старше меня и даже старше Эреш. Я не властна отпустить вас просто так. До рассвета – а до него совсем мало времени – вам надо найти по одной живой душе, которая согласится занять ваше место. Подумайте, кто бы это мог быть. У врат, ведущих в мир живых, вы сможете обратиться к этой душе, но у вас будет всего одна попытка, так что выбор делайте тщательно. А ее…

Тут богиня кивнула на тень Инанны.

- Ее надо будет провести сквозь воды Леты, чтобы она утратила память о мучениях этого мира. Боюсь только, что она утратит память вообще обо всем, и не вспомнит ни тебя, ни тебя.

Она повела головой в сторону брата, а затем и Андраса.

Полудемон пожал плечами.

- Похоже, она и так мало что помнит.

Арес ничего не сказал.

Завершив балладу, полудемон наконец-то заткнулся и только продолжил задумчиво перебирать струны. Инструмент висел у него на ремне, перекинутом через плечо. Впереди, всего в паре стадий, уже поблескивали светлые воды реки, так не похожей на темные хляби Ахерона, и белели выстроившиеся на берегу скалы.

- Ты уже знаешь, кому предложишь спуститься в Иркаллу вместо себя? – тихо спросил Андрас. – Абигору?

Арес только хмыкнул.

- И все-таки?

Полудемон обернулся к нему.

- Башкой не верти, - зло сказал бог войны. – Упустим тень. Сам-то уже выбрал?

Андрас кивнул. Эниалию оставалось только завидовать, потому что он был твердо уверен – ни одно живое существо не пожелает сойти в преисподнюю вместо него. Нелюбимый сын, брат, муж, изверг и душегуб, кому он вообще сдался? Кто хотел бы пожертвовать ради него жизнью, даже если это короткая жизнь смертного, не говоря о долгих, практически бесконечных летах бога или демона?

- Ни одного?

Андрас остановился и посмотрел на него этим новым, прозрачно-светлым взглядом.

- Я провожу вас до врат и поверну обратно, - хмуро ответил Арес. - Составлю компанию сестрице. Может, даже поволоку ее за косы на ложе, как ты предлагал, если совсем уж нечем будет заняться. И давай, шевели ногами, нам надо спуститься к реке.

Полудемон нахмурился, что-то обдумывая и все еще пощипывая струны своего инструмента.

- Постой. Оззи… Паук тебя отпустил. Значит, ты проявил к кому-то милосердие, верно?

- Был такой случай, да, - ухмыльнулся бог войны. – Сам не знаю, зачем.

- Не хочешь обратиться к нему?

Арес расхохотался. Да уж, мысль, с какой стороны ни глянь, блестящая – бог войны, олимпиец уговаривает смертного отправиться в Аид вместо него, лишь на том основании, что он не разделал этого смертного, как свинью.

- Андрас, ты вроде смышленый парень, но все же дурак. Не слышал поговорку – лучше быть последним нищим на земле, чем правителем в царстве Аида?

- А ты попробуй, - все так же негромко ответил Андрас. – Результат может тебя удивить.

Он тронулся с места, продолжая наигрывать мелодию, что-то новое, более резкое и рваное. Арес, сдержав желание оглянуться, пошел за ним. Впереди замаячил частокол белых скал, сиявших во мраке, как новообретенные глаза полудемона. За ними по светлой округлой гальке катил свои воды неглубокий поток. Из реки выступали такие же белые валуны. Можно было ступать по камням или идти по воде – в самом глубоком месте она, наверное, едва покрывала щиколотку.

«За рекой уже можете оборачиваться, - вспомнил Арес слова Афины. – Мертвые забывают, что они мертвы, и древние законы теряют силу. Вопрос лишь в том, что останется после того, как душа Иштар пересечет реку. Может быть, совсем мало».

Воитель тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и ловко запрыгал по камням следом за Андрасом. Сзади раздался тихий плеск. Душа Инанны шагнула в воду, потому что выступающие из реки валуны были ей, как и всем мертвецам, не видны.

Когда они пересекли поток и все же обернулись, тени не было видно. Нигде. Все так же поблескивала галька на дне, светились застывшие в танце скалы, и больше никого, ничего – ни звука, ни силуэта, ни шепота.

Арес уже открыл рот, чтобы заорать, позвать, сделать хоть что-нибудь, когда полудемон ткнул его кулаком в плечо и указал на то, что сидело на ближайшем к берегу с их стороны камне. Птица. Небольшая взъерошенная птичка, похожая на воробья. Птица чистила мокрые перышки, не обращая ни малейшего внимания на двоих уставившихся на нее мужчин.

- Думаешь, это она? – вполголоса спросил бог войны.

- Не вижу других вариантов.

Андрас осторожно приблизился к валуну, на котором охорашивалась птица, и протянул к ней руку.

- Осторожно, - шепнул Арес. – Не спугни!

Птица не испугалась. Блестя круглыми черными глазками, она оглядела протянутую ладонь, словно искала там угощение, потом нагло клюнула пальцы полудемона и отпрыгнула. Бог войны с трудом сдержал смех. Инанна даже в облике утратившей память птицы оставалась непокорной стервой.

- Попробуй ты, - тряся уязвленной рукой, прошипел Андрас.

Воитель подошел к облюбованному птахой камню, опустился на корточки. «Интересно, как мы будем ее тут ловить, если улетит», - подумал он и тоже протянул руку.

Птичка, прыгая по камню, приблизилась, окинула руку изучающим взглядом – насколько может быть изучающий взгляд у тощего воробья – и решительно перескочила на ладонь Ареса. Она была почти невесомой, но теплой. Перышки щекотали пальцы. Птица удобно устроилась у Ареса в руке, словно не собираясь никуда улетать.

- Так, - с расстановкой произнес Андрас. – Так. Похоже, тебе не судьба ублажать Афину на ложе, Эниалий, если мы собираемся доставить Иштар в мир живых.

…Ветер гнал над Тибром осеннюю листву. Мардук Пьецух не понимал, как попал из весны в осень, из Нью-Вавилона в Новый Рим, и вообще мало что понимал в своей теперешней жизни изгнанника. Нет, динарии у него водились. Здесь тоже нужны были бойкие стилосом журналисты, и найти подработку оказалось делом несложным. Спасибо классическому образованию и родителям, отдавшим чадо в престижную эдуббу – латынью он владел свободно. Однако все было не так... И Тибр – узкий, желтый, вонючий и вздувшийся от дождей поток, заключенный в гранитные берега – был не тем Тибром, и горбатые его мосты не теми мостами, и Форум – не тем Форумом, и Пантеон. И Колизей, в котором до сих пор проводились гладиаторские игры между наемными бойцами и заключенными, а также големами и искусственно созданными на потеху публики монстрами, вроде грифонов и мантикор, не развлекал и не радовал. И даже времена года совершили нелепый кульбит, ведь во всем мире была весна, ликующая молодая весна, и лишь по этим мощеным брусчаткой улицам непрерывно лупили дожди.

Мардук скучал по солнцу и жаре, по сутолоке и суете Нью-Вавилона, по запаху выпечки и специй, шафрану и кардамону, богатому, острому аромату зиры, по блеску солнца на маслянистых водах широкой неторопливой реки, чаду курилен и даже – невозможно поверить – по ежеутреннему хоралу в честь Князей Бездны. Он не находил себе места, хотя внешне оставался неподвижен и все больше сидел у окна, поглядывая на заросшую платанами набережную и попивая дурное фалернское.

Нынче вечером он засветил лампы и в который уж раз взялся за стилос. Ему не хотелось надиктовывать свою историю кристаллу памяти, в котором не было привычной сварливой души дяди Энлиля, а пергамент все стерпит. И, уже не в первый раз, после часа бесплодных усилий журналист скинул пергаменты и письменные принадлежности на пол в приступе раздражения. Он не мог завершить репортаж. Развязки не было. Он так и не узнал, что произошло с Астаротом/Астартой, как тут задействован пощадивший его бог-убийца, и к чему вообще все это было. Приключения закончились, когда Мардук, задыхаясь от скверного воздуха и отчаяния, замолотил кулаками в двери фургона, и ему открыл беззаботно продремавший всю трагедию Гай. А потом они мучительно долго хоронили студентов-археологов и так же мучительно долго складывали погребальный костер для Афины. Конечно, Гай не поверил его рассказу и продолжал подозрительно коситься на журналиста – мол, не кровавый ли он убийца, учинивший весь этот мрак на холме? – хотя останки воинов-птиц красноречиво говорили об обратном. На пятый день пришла обещанная Каримом машина, и они с Гаем расстались. Нелюбопытные горбоносые люди передали Мардуку остаток денег, довезли до римских предместий и так же молчаливо укатили, не расспросив ни о чем. На этом все.

Первое время он со страхом ждал мести Карима Две Стены, потерявшего сына – хотя сейчас, задним числом, Мардук начал понимать, о какой наводке шла речь, а также понимать и то, что бывший приятель и должник без особого трепета отправил его на заклание на черный алтарь. Только вот к чему тогда послал машину с людьми? Сомневался, или, как всегда, просто решил подстраховаться? И все равно журналисту было жаль его, и жаль так глупо погибшего молодого Захира, и грустно, и боязно... А если не мести Карима, то демона с золотыми крыльями, олимпийцев, особенно одного олимпийца. Наверняка Арес-Губитель передумает и решит уничтожить свидетеля. Однако капали дни, утекали воды желтой реки, дождь все так же частил за окном, и ничего не происходило.

Так было и этим вечером, до тех пор, пока отбросивший стилос и завалившийся на диван Мардук не услышал стук в дверь. Запахнув полы халата, он сунул ноги в домашние туфли и спустился вниз. Дверь была стеклянная, с частым свинцовым переплетом, но по ней сплошной пленкой стекал дождь, скрывая очертания предметов снаружи. Виден был только оранжевый размытый свет фонаря.

- Кто там? – крикнул журналист.

Ему никто не ответил, лишь постучались еще раз.

Мардуку очень не хотелось открывать. Хотелось подняться по узкой внутренней лестнице, вернуться в тепло своего кабинета, зажечь еще лампы – свет, больше света! Однако рука как будто сама нащупала и повернула холодную ручку замка. Дверь распахнул порыв напитанного влагой ветра. И на пороге…

Мардук, задохнувшись, шарахнулся внутрь.

На пороге стоял он. Бог-убийца.

Стоял и почему-то не входил, только смотрел глазами голодного волка.

Вернув самообладание и присмотревшись, Пьецух понял, что Арес выглядит как-то странно. Фигура его казалась полупрозрачной, ее как будто изрядно потрепало в эфирных штормах, а руки были сомкнуты, словно бог держал что-то в ладонях. Что-то небольшое, например, потухший уголек.

- Разрешишь мне войти, Мардук Пьецух? – спросил бог, и опять Мардуку показалось, что голос его звучит из невообразимого далека.

И еще. За порогом лил дождь. Но ни волосы, ни одежда бога не были мокрыми.

- А я могу не разрешить? – прокашлявшись, голосом, севшим от мгновенного ужаса, спросил журналист.

- Можешь.

- И ты не войдешь?

- Нет.

«Не разрешаю», - что было мочи возопила душа Мардука, однако сам он сделал шаг в сторону и сказал:

- Входи.

Когда они прошли в кабинет, бог опустился в кресло, так и не разомкнув сжатых рук. Мардуку начало казаться, что он прячет там нечто живое, маленького бойкого зверька.

Вид у бога войны был не очень. Исчезла победительная ухмылка, и взгляд волчьих глаз казался скорее не насмешливым, а угрюмым и отчаянным. И по тунике под левым нижним ребром расплывалось кровавое пятно. Сквозь фигуру олимпийца видны были находившиеся в комнате предметы – стол, камин, подсвечники, и проступало пламя свечей.

- Вид у тебя неважный, - сказал Мардук, опять усаживаясь на диван. - Хочешь вина?

Губы олимпийца скривились в улыбке.

- Нет, Мардук, не хочу я вина, и вряд ли ты сможешь им меня напоить.

- Чего же ты хочешь?

Арес свел брови к переносице. Ему как будто сложно было произнести то, что он хотел сказать, и неведомо как Мардук понял, что это будет просьба. Так оно примерно и оказалось, хотя просить бог-убийца совсем не умел.

- Я застрял в Иркалле, - сказал он. – И, чтобы вернуться в мир живых, мне надо, чтобы кто-то добровольно согласился занять мое место в царстве мертвых.

Мардук вылупил глаза. Так вот в чем дело. Перед ним был не олимпиец, а всего лишь его тень, бесплотная и беспомощная. Журналист хихикнул. Бог молча смотрел на него. Мардук чувствовал, как его пробирает нервный смех, кусал губы, пытаясь удержаться, но не мог. Арес приполз к нему с просьбой отдать жизнь за его, убийцы и душегуба, свободу. Реальность не знает таких развязок, только литература – и, тем не менее, вот он сидит здесь, сидит и не уходит, хотя ему должно быть уже все ясно.

- И ты просишь об этом меня? – борясь с неуместным хохотом, выдавил Мардук. – Ты. Просишь об этом. Меня?!

Опять эта холодная усмешка, словно и теперь, из глубин царства мертвых, олимпиец его презирал.

- Поверь, если бы я мог попросить кого-то еще, то не пришел бы к тебе, Мардук. Но сделка, которую я предлагаю, не так уж невыгодна. Что ждет тебя здесь? Еще десять, двадцать лет бессмысленной суеты, после чего ты безликой тенью сойдешь в Эреб. Но вступив туда вместо меня, вступишь в силе. Может, тебе там даже будут рады.

- Рады? – выдавил Мардук, неверяще глядя на бога.

Он все же абсолютно сумасшедший, этот Арес.

- Рад кто?

- Вроде тебе понравилась моя сестрица, - хмыкнул олимпиец. – Она сейчас там всем заправляет. Ставлю два обола, что подберет тебе теплое местечко рядом с собой.

- Ты ненормальный, - вслух сказал Мардук.

Бог пожал плечами, поднимаясь с кресла.

- Полагаю, это означает нет?

И тут Мардуком овладела нехорошая, подленькая радость. Он всегда презирал это чувство в других, с того самого дня, когда в первый – и в последний, как ему хотелось надеяться – раз ощутил его в себе. В той самой престижной эдуббе, когда вместе с одноклассниками травил парня, оказавшегося еще толще и беспомощней его. До прихода этого паренька, кажется, Аркадия, Мардук был самым бесправным в классе, но тут заводилы переключились, и тогда он – от радости, от облегчения – один-единственный раз поучаствовал в общей травле. В тот злополучный день Аркадия загнали в уборную и пару раз макнули башкой в дыру… Как же потом Пьецуху было противно и гадко, будто в срамную яму головой макнули его самого.

И вот сейчас Пьецух снова с ужасом ощутил то самое чувство, и ничего не мог с ним поделать.

- Ну почему сразу «нет», - как бы в задумчивости протянул он. – Преклони передо мной колени, Арес Эниалий. Признай своим господином и покровителем, облобызай мои домашние туфли. Можешь даже поползать по ковру, вознося мне хвалы, я не против. И тогда, быть может, я исполню твою просьбу.

В волчьих глазах промелькнули яркие искры. Губы бога вновь раздвинулись в улыбке.

- Я тебя понял, Мардук. Не буду больше докучать, - сказал он и развернулся к лестнице.

Пьецуха мгновенно бросило в краску. Зачем он это сказал? Зачем, ведь это гадко, мелко, подло?

- Постой! – заорал он.

И тут, как будто пробужденное его воплем, в руках бога что-то чирикнуло.

Арес оглянулся.

- Постой, - беспомощно забормотал Мардук. – Извини, я… Сдуру я это ляпнул. Что у тебя там?

Бог немного развел ладони, и Пьецух увидел птицу. Маленькую серенькую птаху, навроде воробья. Птица взглянула на Мардука черными глазками, и под ее взглядом журналиста пробрали мурашки.

- Постой, - повторил он в третий раз. – Что это? Это чья-то душа?

Олимпиец, глядя на него безо всякого выражения, медленно кивнул.

- Чья?

«Чья-чья», - прочирикала птица.

И внезапно журналист понял все, вообще все, а в особенности хорошо понял, как заканчивается его репортаж.

«И тогда гражданин Мардук Пьецух вошел во врата Преисподней, облаченный в силу, чтобы навеки слиться со своим именным покровителем, и отпустил на волю душу многострадальной богини Иштар».

Он знал, что в жизни так не бывает, только в сказках для дураков – и все же произнес вслух:

- Хорошо, Арес Мужеубийца. Я согласен.

Ветер стучался и в окна совсем другого дома, в кампусе университета Святого Духа в Гуаякиле. Ветер и дождь. В комнате беспокойно дремал старик. Последние месяцы он почти не покидал свою спальню, а если покидал, то передвигаться приходилось в инвалидном кресле. Старика давно уже ждал молодой клон, в который ему надо было всего лишь перелить свою память и сознание, минутное дело. Однако он почему-то не спешил. Может, за последние пятьдесят лет он просто привык быть старым. Возраст давал определенные преимущества. Разум еще остер, запросы тела отходят на второй план, а окружающие, полагая, что ты потихоньку выживаешь из ума, ведут себя неосторожно и выбалтывают секреты. И все же было что-то еще. Как будто неоконченное дело, вот что тревожило его, лишало покоя. Поэтому сон старика стал прерывистым и тревожным.

В окно в очередной раз ударил порыв ветра, а потом и что-то более плотное и тяжелое. Камень? Но откуда взяться метателям камней в охраняемом кампусе? Ветка? Старик с трудом приподнялся на кровати, нащупал на прикроватном столике очки и всмотрелся. Что-то продолжало биться в окно, мягкие глухие удары, перемежаемые резким стуком. Старый человек спустил с кровати ноги, оглянулся в поисках кресла, но тут эти самые ноги, не желавшие подчиняться ему последние пять лет, вдруг проворно подняли почти невесомое тело.

- Аhora, ahora[12], - пробормотал старик, будто за стеклом ждал его нетерпеливый гость.

Он шагнул к окну, повернул тяжелый металлический шпингалет. Ветер и дождь ударили ему в лицо, сырость пробрала до костей. На подоконнике с наружной стороны сидела крупная черная птица. Ворон. Увидев старика, птица один раз каркнула, словно вопрошая: «Могу войти?»

Старик кивнул и попятился, все же опустившись в свое кресло, на брошенный туда теплый плед из шерсти альпаки. Ворон запрыгнул в комнату и уставился на старика. Его черные глаза-бусинки сухо блестели. Больше он не каркал, и ни слова не было произнесено до тех пор, пока старик не кивнул и не сказал:

- Sí. Sí, mi niño, por supuesto[13].

…Эти врата опять выглядели неправильно. Высокие железные створки, но все какие-то погнутые, искривленные, в окалине и ржавчине, а местами как будто прожженные почти насквозь, словно некто пытался пробиться наружу, используя и грубую силу, и огонь. Возможно, так оно и было. Металл створок очень походил на то железо, из которого был выкован достопамятный Шип Назарета – и, опять же, вполне возможно, что из этого железа он и был выкован.

Они стояли перед воротами, ожидая, пока створки откроются, когда сзади послышался громкий топот.

- Что еще за погань? – сказал Арес, оборачиваясь.

Ему откровенно не нравилось, что у него заняты руки, и меч толком не взять, и в морду противнику не вписать.

Из тьмы мертвого царства на них несся волк… нет, не волк. Присмотревшись, бог войны понял, что это один из тех псоглавцев, с которыми он так ловко разделался у первых врат Иркаллы. Тварь шустро скакала на четвереньках, только за спиной у нее на ремне вместо винтовки болтался огромный клинок с золотой рукоятью в кожаных полуножнах.

- Опять… - почти простонал Арес, которому здешние инфернальные сущности надоели уже до оскомины.

Однако тварь затормозила перед путниками, стоящими у ворот, почтительно склонила шакалью башку и пролаяла:

- Мой господин Нети передает нижайший привет и меч, оставленный достопочтенным…

Тут он заткнулся, словно затрудняясь, как величать полудемона. Так и не придумав, псоглавец проворно встал с четверенек, снял меч со спины и, преклонив колено, вручил его Андрасу.

- Что ж он тебе надписи твои не вернул, - ухмыльнулся бог войны.

Андрас пожал плечами.

- А они мне больше не нужны.

Приняв клинок-гигант, он взвесил его в руках – и протянул Аресу.

- Мне-то он зачем?

- Не тебе.

Полудемон кивнул на пернатый комок в руках бога войны.

- Ты же сам говорил – это Свет Жизни, меч Иштар, и предназначен он вовсе не для убийства. Значит, мне он ни к чему.

Шакал уже любезно отцепил перевязь, и полудемон закрепил оружие за спиной Эниалия.

Как раз когда он закончил, створки ворот начали медленно и бесшумно приоткрываться. Оттуда хлынул золотисто-огненный свет. Псоглавец взвизгнул, обожженный и ослепленный, и галопом ускакал обратно во мрак мертвой страны. Андрас вскинул руку, прикрывая глаза, Арес просто сощурился – он с рождения мог смотреть прямо на солнце, и Гелиос не ранил его своими стрелами.

И так, сощурившись и глядя, как светлая полоска медленно расширяется, он сказал:

- Послушай, Андрас. Ты же понимаешь, что пророчество Эреш было не про этот мир?

Полудемон промолчал, и тогда Эниалий добавил:

- Что я знаю наверняка, так это то, что тут ты мертвым не рождался. Абигор пару раз описывал мне эту волнительную сцену, врезавшуюся ему в память, так вот – после того, как Астарот вскрыл брюхо Бельфегору и вытащил тебя, ты заорал, как резаный.

- Я знаю, - тихо ответил полудемон.

- Значит, - продолжил Арес, - и насчет гибели мира – это не про Бездну. Темная Пифия Бельфегора опять ошиблась.

- Я никогда и не считал Бездну домом.

Свет уже упал на лицо полудемона. Он убрал руку и смотрел на это золотое сияние, смотрел нетерпеливо и жадно, словно еще недавно по доброй воле не полз к гибельной реке… Похоже, умирать ему на самом деле совсем не хотелось.

- Судя по тому, что мы видели, у вас там идет – или скоро начнется – война.

- Да.

- Когда станет совсем паршиво, - сказал воитель, - позови меня. Обещаю помочь.

Андрас резко развернулся и уставился на него.

- Ты еще не отучился давать опрометчивые обещания, Эниалий?

Арес усмехнулся.

- Это не из большой любви к тебе, сопляк. Я отдал тебе Факел, но он все равно остается моим. И, видишь ли, если ты сейчас сдохнешь, то умру и я, а я планирую жить долго.

С этими словами он шагнул вперед, в открывшееся сияние. А навстречу ему из врат шагнул Мардук Пьецух… нет, уже не Пьецух. Смертный человек слился со своим именным покровителем, и Аресу во всем величии предстал Сын Чистого Неба, Бог Справедливости в золотой мантии и короне, со скипетром и табличками судеб в руках. Лицо победителя Тиамат лучилось нестерпимо, даже для глаз бога войны, и Эниалий не смог различить его черты. Проходя мимо божества, Арес коротко кивнул, и Мардук кивнул в ответ.

«Надеюсь, в тебе осталось хоть что-то от моего Мардука», - подумал воитель.

Он не заметил бы еще одну, совсем невысокую и скромную тень, плетущуюся в свете нисходящего в Иркаллу божества, если бы не Андрас. Тот раскинул руки и бросился к этой тени, и обнял ее, и выкрикнул:

- Gracias, Roberto. Perdóname[14].

- No tengo nada por lo que perdonarte. Vive, mi niño. Vive mucho tiempo[15], - ответила тень дряхлого старика, обнимая полудемона.

Глаза Андраса подозрительно заблестели. Неужели после всего пережитого мальчишка еще не утратил способность плакать?

И Арес, выходя из врат Иркаллы в жизнь, мимолетно ему позавидовал.

Глава 13. Возвращение и казнь

Ночка у Гураба с Бальдром выдалась сильно так себе, из тех ночей, о которых интересно вспоминать, приятно хвастаться ими на пирах или даже на склоне лет рассказывать внукам, но вот пережить еще раз – увольте.

Круг из рун, соли и воды держался ровно до заката. С последним лучом солнца, канувшего в серебристые воды моря, стая воронов взвилась вверх. Они образовали над костром и телом Андраса черный пернатый купол, а затем, пробив защиты, вихрем ринулись вниз. И завязалась драка, где ассасину и сыну Одина поначалу выпала лишь роль зрителей. Несколько особо крупных и горластых птиц схватились над телом. В сгущающейся тьме их глаза неприкрыто сияли красным огнем алчности, во все стороны сыпались перья, клювы долбили о черепа. Остальные под шумок пытались пробраться в труп, пока сражались сильнейшие. Какому-то особо проворному ворону даже удалось почти протиснуться в рот покойника, но проныру вытащили за хвост и растерзали товарищи.

- Давай делать ставки, - предложил Бальдр, откупоривая очередную бутылку местного пойла. – Пять динариев на того жирного, с проплешиной на затылке.

Гураб сощурился. Альвы в сумерках видят не хуже кошек, и все же у бога тут было преимущество.

- Десятку на тощего и клювастого, - в конце концов, сделал выбор он.

Как раз в этот момент тощий растрепанный ворон с длинным клювом всадил этот самый клюв точнехонько противнику в глаз.

- Ты жульничаешь! – возопил Бальдр.

Гураб невозмутимо протянул руку за выигрышем, однако тут из задних рядов пробился запоздалый претендент. Сын Одина присвистнул, потому что перья у нового участника потасовки были из черной стали, когти из чего-то, сильно смахивающего на легендарный адамантий, а глаза горели неукротимой яростью. Он легко отшвырнул в сторону тощего собрата, застрявшего клювом в черепе противника, походя прихлопнул еще несколько чрезмерно резвых птиц и рванулся к трупу. В следующий момент тело изогнулось в судороге так, что, будь Андрас жив и будь обычным человеком, у него бы вдребезги разлетелся позвоночник. А еще через миг очухавшийся тощий и десяток других воронов, гневно завопив, пролезли в мертвеца следом за железнокрылым.

- Вот сейчас начнется веселье, - мрачно сказал Бальдр, прикладываясь к горлышку.

Забулькала покидающая бутылку сивуха. Тело полудемона снова немыслимо изогнулось, свалилось с погребального костра и заплясало, словно десяток сумасшедших кукловодов дергали за нитки бескостную марионетку. То и дело изо рта у марионетки вылетали то несколько перьев, то оторванное крыло, а то и целый ворон. Покинув труп, птицы усаживались на землю, прихорашивались с таким видом, будто ничего необычного и не произошло, ну подумаешь, с кем не бывает, и присоединялись к толпе зрителей.

Постепенно тело стало дергаться реже, и, наконец, с последним рвотным позывом на землю перед погребальным костром плюхнулся тощий и клювастый. Гураб разочарованно скривился. В трупе остался железнокрылый победитель.

К этому времени уже совсем стемнело. Над горной цепью, лежащей к востоку, показалась огромная, цвета старой кости, луна. Бальдр, выругавшись, отшвырнул опустевшую бутылку в ров с водой, и вода вспыхнула неестественным зеленоватым пламенем.

Демон в теле Андраса запрокинул голову и пронзительно расхохотался. Он легко переступил рунический круг (стая воронов семенила за ним), разметал соль и на какое-то время задержался лишь у рва.

- Жутковато, - заметил сын Одина.

И, действительно, было жутковато. Некто, выглядевший совсем как Андрас, только голый, облитый сандаловым маслом и с непроницаемо-черными глазами, стоял по ту сторону пылающего рва и пялился на них, не говоря ни слова. Слева между ребер мертвеца темнел узкий разрез, видна была запекшаяся черная кровь.

- Труп не загорится? – нахмурился Гураб. – Андрасу не понравится, если по возвращении он обнаружит, что превратился в обугленный скелет.

- Не знаю, - ответил Бальдр. – Готовь свои трюки. Долго ведьминское пламя его не удержит.

- Валите отсюда, - прошипел ворон-барон, засевший в теле их вожака. – И, может, я вас пощажу.

Одинсон вздрогнул – и голос был похож на голос Андраса, да и слова вполне могли бы принадлежать ему.

- Это не он, - предостерегающе шепнул Гураб. – Даже если спьяну тебе кажется иначе.

- Знаю, что не он...

Тут демон прыгнул. Он легко, как на упругих крыльях, перелетел через ров – и навстречу ему из рукава ассасина метнулась тончайшая серебристая сетка. Сетка охватила его, плотно, словно прилипнув к телу, и прервала полет. Демон упал на землю и забился. Бальдр неуверенно хмыкнул – но, не прошло и минуты, как сеть лопнула, и ворон вскочил.

Его свита наверху глумливо закаркала.

Ассасин поднырнул под ноги чужаку, так что тот опрокинулся, и в следующий миг его горло опутала гаррота.

- Не дергайся, голову снесу, - тихо сказал Гураб, натягивая почти невидимую струну.

Демон, несмотря на удавку, хихикнул.

- Снеси, - хрипло прошипел он. – Снеси, если посмеешь.

Ассасин напружинил руки, но Бальдр крикнул:

- Нет! Мы не должны повредить тело!

- Слышишь, что говорит твой божок. Вы не должны повредить тело, - поддакнул демон, запуская под струну превратившиеся в когти пальцы, и вдруг хитро крутанулся, так, что Гураб перелетел через его голову и хлопнулся на спину.

Демон приземлился на него, на время вышибив из ассасина дух. Легко вырвав гарроту из пальцев противника, он одним движением порвал ее и острозубо улыбнулся.

- Что дальше?

Бальдр свел руки перед лицом, особым образом сложил пальцы и выдохнул заклинание. Из земли под ногами самозванца полезли жесткие узловатые корни, оплетая тело демона. Он задергался в импровизированной клетке.

Ассасин сел, мрачно глядя на их пленника. Легионеры-вороны тоже расселись по земле кругом, не вмешиваясь в поединок. Над морем сгустилась тьма, ветер нес с залива туман и влагу. Луна спряталась в облаках. На севере тускло мерцали над разрушенным Теллаириком огни пожарищ.

- Что дальше, Бальдр? Это его надолго не удержит.

Словно в подтверждение, опутавшие демона корни охватил фиолетово-розовый призрачный огонь, и они рассыпались в прах.

- Дальше, - сказал Бальдр, - становись на колени и начинай молиться.

- Что? Кому? – выкрикнул ассасин.

- Разумеется, мне.

Одинсон ринулся вперед, как борец на ринге, и плотно обхватил руками невысокого противника. Сделал ему подножку, и они покатились по земле. Самозванец рванулся, но Бальдр сцепил руки и ноги, удерживая его, как брыкающееся животное. Усложняло положение то, что труп был с головы до ног покрыт маслом, так что Одинсону казалось, будто он пытается удержать скользкого извивающегося угря.

- Молись! - взревел он.

- Чтобы тебе пусто было, асгардский шут, - пробормотал Гураб, опускаясь на колени.

- Громче! Истовей! Ах ты ж Хель твою за ногу…

Последние слова он обратил уже к демону, который впился зубами ему в предплечье.

- Славься, великий сын Одина! – заорал во всю глотку стоящий на коленях ассасин. - Да преумножится сила твоя, да пребудет с тобой благословение всех четырех стихий, восьми ветров, корней и ветвей могучего ясеня…

Ворон выплюнул откушенный им кровавый кусок мяса, взревел и перекинулся в змею. Бальдр продолжал сжимать его и в образе змеи. Тварь хлестнула противника хвостом, свилась узлами, затем вновь распрямилась и стала раскаленным железным прутом. Кожа на ладонях бога зашипела, но он продолжал цепляться и за прут. Демон рассыпался двумя десятками черных огромных скорпионов, а Бальдр превратился в десяток птиц и принялся клевать скорпионов. Самозванец стал водой, сын Одина – ковшом, потом настал черед огня и железного котелка, стаи мух и выводка мухоловок, ветра и огромных мехов…

Гураб, стоя на коленях, ожесточенно молился, и все же аса спасали совсем не его молитвы, а лишь тот факт, что другие вороны без вожака не спешили ввязываться в побоище. Тянулись минуты, складываясь в часы. Луна, ухмыляясь, как череп, выбралась из туч, повисела, глумясь над бойцами, и тоже рухнула в море. С востока медленно наползал рассвет. Небо уже чуть приметно засерело, стало еще холодней. Ассасина, на что он был крепок, била мелкая дрожь. Бальдр держался. Его руки и ноги оплетали противника, словно ветви старого ясеня, который сотни лет противостоял стихиям – крепче камня, неразрывней металла. А демон, казалось, начал уставать. Он уже перестал принимать чужие обличья, и теперь просто слабо подергивался в могучей хватке сына Одина.

- Отпусти, - наконец, прошипел он. – Я признаю поражение и покину это тело.

- Так я тебе и поверил, - пропыхтел Бальдр. – Ты же сдохнешь, стоит взойти солнцу.

- Предпочитаю сдохнуть на свободе, а не в твоих объятиях, сын Вотана.

И снова Бальдру стало не по себе – настолько это было похоже на то, что мог бы сказать приятель юности. Эта секундная растерянность его и сгубила. Может, он на миг ослабил хватку, а, может, подвело мысленное сосредоточение, но только ворон-барон в теле Андраса превратился в меч и вонзился прямиком ему в глотку. Ас расцепил руки и захрипел, зажимая горло. Хлынула кровь. Демон встал, отряхнулся. Одним движением отмахнулся от бросившегося на него ассасина.

- Сдохни, божок, - сказал он и поставил ногу на грудь Бальдра, как недавно другой обитатель Бездны.

Невыносимая тяжесть придавила Одинсона к земле, не давая дышать, затрещали ребра, горло и легкие наполнились кровью… и тут из-за восточного горизонта ударил солнечный луч.

Он заплясал на песке пляжа, на ласковых, лижущих берег волнах, на углях и дымах городских пожарищ, на палатках военного лагеря, и алым заревом отразился в зрачках ворона-победителя. Черные глаза расширились. А затем чернота исчезла, сменившись прозрачным сиянием звезд.

Андрас закашлялся, согнулся пополам, убирая ногу с груди потерявшего сознание аса. Из его глотки вывалился ворон с железным оперением и попытался улететь, но не тут-то было – хозяин перехватил его за крыло и в мгновение ока свернул шею. Отшвырнул труп птицы, выпрямился, все еще кашляя и стирая с губ выступившую кровь… и только тут заметил бледного, как сама смерть, Бальдра и стоявшего рядом с ним на коленях Гураба.

- Что тут… что тут произошло? – выдавил он.

Ассасин развернул к демону перекошенное от ярости смуглое лицо.

- Что произошло, Андрас? А что всегда происходит вокруг тебя? За тебя, из-за тебя погибают хорошие люди, альвы, боги, да кто угодно! Все гибнут, только ты выходишь сухим из воды.

- Я не умер еще, - чуть слышно прохрипел Бальдр. – Слезь с меня. Дай мою фляжку.

Ассасин поспешно сорвал флягу с пояса и протянул другу. Солнце, известное в атласах верхнего моря как Гелиос-V, вытаскивало себя за корону лучей из-за гор, рожая длинные тени. Над западным горизонтом искрилось серебристо-лазоревое зарево, и где-то в кустах щебетала мелкая птаха, уже не боясь убравшихся в лагерь ворон. Пахло солью, морем, жизнью. Андрас опустился на колени, зарылся пальцами в землю. Набрав в пригоршню чернозема и выкопанной с корешками травы, поднес к носу, понюхал. Удивленно сказал:

- Пахнет.

- Он совсем умом тронулся, - заметил уже отлипший от фляги и чуть порозовевший Одинсон.

- Он всегда таким был, - угрюмо ответил ассасин.

- А почему я весь в вонючем масле? – растерянно спросил полудемон. – Вы что, сжечь меня собирались?

Приятели обменялись красноречивыми взглядами, и Бальдр расхохотался, хотя рана на горле еще не успела толком зажить.

Гураб одолжил ему свой минтаф – щедрость для ассасина почти немыслимая. Он шел по берегу моря, медленно разгребая прохладный песок пальцами босых ног, и каждый шаг доставлял радость. Каждый глоток воздуха. Прикосновение солнца к щекам. Ветер, ерошивший неведомо как отросшие волосы. Крики чаек были волшебной песней сирен. Подойдя к воде, он скинул плащ и с наслаждением вступил в белое с золотой оторочкой кружево прибоя. Под ногами перекатывались мелкие камушки, волна относила от берега раковины, и пятки постепенно погружались в песок. Поначалу вода показалась ледяной, но через пару шагов сделалась теплой, как молоко. Он разбежался, поднимая фонтаны брызг, и с головой поднырнул под накатившую с глубины волну. Тело пробрало дрожью. Преодолевая сопротивление стихии, он нырнул еще глубже, открыл глаза и увидел пронизанную солнцем зелень, мелкие пузырьки, стайку серебряных рыб, водоросли и ракушки на дне, золотую солнечную сетку. Он поплыл под водой, делая мощные, размеренные гребки, а, когда воздух в легких наконец-то кончился, выскочил на поверхность и закачался на мелких волночках, подставив солнцу грудь и лицо.

Это было так не похоже на черный холод Ахерона, на беззвучное течение Леты, на синюю гладь Тойбодым, реки слез. Это не было похоже ни на что, испытанное им прежде, в той или в этой жизни. Радость вскипала в груди легкими воздушными пузырьками, и, глядя прямо на солнце, не щуря глаз, он рассмеялся и сказал:

- А хорошо быть тобой, Арес.

И тут же понял, что говорить этого не стоило, потому что следующей пришла мысль о том, чего лишился бог войны – ведь наверняка лишился, утратив Факел? Или нет? Большая волна с белым пенным гребнем накатила сзади, накрыла его с головой. Он глотнул соленой воды, вынырнул, отфыркиваясь, и саженками поплыл к берегу, до которого внезапно оказалось не меньше полумили. Но радость не ушла. Он знал, что радость будет жить в нем еще долго, радость просто от того, что он – есть.

Выбравшись на пляж, он обнаружил, что на песке рядом с минтафом сидит старик в коричневом бурнусе, сидит и щурится на солнце, как ни в чем не бывало. Пловец остановился, неприязненно глядя на нового гостя.

- Ну привет, старая нацистская обезьяна, - звонко произнес он. - Пришел снова сообщить, как двести лет пытался вернуть мне меч, или придумал какую-нибудь еще небылицу?

Старец поморщился.

- Андрей, вам не пошло на пользу общение с Эниалием. Раньше вы были вежливей.

- Раньше я не жалел время на разговоры с предателями и глупцами.

Отто фон Заубервальд покачал головой.

- Вы, значит, любите плавать?

- Я не люблю, когда от меня несет сандалом. Какого хрена тебе надо?

Старик вздохнул.

- Я пришел просить вас. Просить за Томаса Гудвила.

- Можно было догадаться.

Пловец поднял плащ, отряхнул от песка и накинул на плечи, которые уже немилосердно жгло почти полуденным солнцем. Время катилось здесь быстро.

- Вы его пощадите?

Пловец насмешливо улыбнулся.

- Один знакомый Паук недавно нашептал мне на ушко, что я не щадил никого и никогда в жизни. Не вижу повода начинать.

- Просто вы еще очень молоды, Андрей…

- Совсем я не молод.

- Для бога вы молоды, вы практически только что родились… И, как и всякому юному созданию, вам чужды полутона. Вы не знакомы с концепцией милосердия и видите мир лишь в черной и белой красках…

Его собеседник поднял руку, и в ней сам собой возник клинок в черных рунических ножнах.

- Не думаю, что всякой нацисткой собаке следует заливать мне о милосердии. Гудвил получит ровно то, что заслужил.

- И это смерть? – взволнованно проговорил Отто. - Вы казните его, Варгас?

- А вы хотите, чтобы я его пощадил? Может, еще и планируете сделать этого бесхребетного червя настоятелем Равнинного Храма?

Видимо, тут он попал в точку, потому что старик отвел взгляд.

- Я пока не знаю, - вздохнул он, так, словно и правда был всего лишь дряхлым беспомощным старцем. - У Томаса есть задатки и для добра, и для величайшего зла. Надо дать время им проявиться, ведь он пока не прошел свой собственный ад.

Пловец развернулся и зашагал к лагерю, не отвечая. Отто фон Заубервальд с некоторым трудом поднялся и засеменил за ним по песку.

- Андрей, вы должны понимать… Не считайте себя связанным – ни с герром Йозефом Менне[16], ни с его мрачным отцом. Забудьте уже все истории о триединстве, наши миры слишком далеко ушли от христианской концепции. Они не бог-отец и бог-сын, и вы уж точно не святой дух. Не пытайтесь подражать и Аресу Эниалию. Пора вам начинать думать собственной головой...

Идущий резко развернулся к нему.

- Старик, ты даже не представляешь, кто я такой, – тихо и угрожающе произнес он.

Однако фон Заубервальд не смутился и не отступил. Напротив, он улыбнулся.

- А вы, Варгас, представляете?

Похоже, тут попал в точку уже Заубервальд, потому что его собеседник нахмурился.

- Прежде, чем прославлять величие лучшего воина земли и небес, - надавил настоятель Равнинного Храма, почуяв слабину, - вы бы лучше подумали, почему он смог нанести вам рану мечом, который никому, кроме вас, подчиняться не должен.

По лицу Варгаса пробежала тень, однако он упрямо мотнул головой.

– Ты уже достаточно нагадил мне в жизни, старик. Не намерен я выслушивать твою болтовню. И, если хочешь сохранить голову на плечах, больше мне не попадайся. Никогда. Наша следующая встреча станет последней.

И, завершив разговор, он ушел к приземистому сараю с заросшей мхом крышей и чернеющим вдалеке палаткам, а старик остался один на пустынном пляже.

Этот вечер и эта ночь были худшими в жизни Гудвила. Дело не в том, что вороны искалечили его тело, выклевали глаза, почти добрались до сердца. И не в том, что излечивший его добродушный великан Бальдр, утратив всякое добродушие, посулил ему «кровавого орла» на рассвете, если Варгас не вернется. Все это время его мучили не страх и не боль, хотя страха и боли тоже хватало, а одна-единственная мысль – прав ли он был? Не ошибся ли? Да и вообще, по своей ли воле совершил убийство, или его рукой двигала воля Ареса?

От последней идеи он быстро отказался. Слишком малодушно сваливать свои преступления на бога, да хоть и на самого дьявола, тем более – слабого и умирающего. Никто его не искушал, он уже давно вынашивал эти мысли, а у Ареса просто оказалось подходящее оружие. Оружие предателей. Это его и мучило больше всего. Не сам ли он обвинял в предательстве Эрмин? Не сам ли он осуждал Мунташи? И чем закончил…

Он не знал, куда подевали Ареса или его труп. В сарае воняло кровью и рвотой. Всю ночь, пока Гудвил метался по подстилке из тростника и сухих водорослей без сна, ему слышалось воронье карканье, будто вороны расселись на крыше и ждали, когда он наконец-то отдаст концы, чтобы можно было беспрепятственно полакомиться его трупом. В щели заглядывала мертвецкого вида луна, ее пальцы шарили у него по груди, по горлу, искали, куда вонзить нож, и врач опять просыпался с криком.

- Это все Варгас, - в полубреду твердил он. – Зачем ему понадобилось становиться демоном? Зачем он убивал? Я не хотел, нет, не хотел, отстаньте…

Где-то перед рассветом его поразила еще одна, самая страшная мысль. Бальдр говорил о возвращении. Андрей может вернуться. Может вернуться, пройдя насквозь царство мертвых, и почему бы нет, если он родня или двойник Эрлика? Этот, конечно же, вернется – и тогда «кровавый орел» и все остальные кары, на которые способно воображение ассасина и сына Одина, покажутся просто детской игрой. На какую муку его обречет демон Андрас? Гудвил заплакал, кусая пальцы, потом сообразил, насколько жалко это выглядит, и заставил себя остановиться, хотя никто не смотрел.

К рассвету он совершенно выдохся и наконец-то заснул глубоким сном без сновидений. Он не увидел, как взошло солнце, не услышал шагов воскресшего Варгаса, хотя тот прошел совсем рядом с сараем по пути к морю, не видел и слышал вообще ничего, пока ассасин не разбудил его пинком в бок.

- Просыпайся, падаль бессмысленная, - скучливо сказал Гураб. – Тебя ожидает твой господин.

Тут, к собственному стыду, Гудвил встал на четвереньки и пополз в темный угол, ладонями прямо по подсохшей крови Ареса, причитая: «Оставьте, пощадите меня»

- Вот мелкий говнюк, - удивленно произнес Бальдр.

Сын Одина, пригнувшись, шагнул в сарай и теперь с недоумением наблюдал за корчами врача.

- А казался таким приличным смертным. Я его даже Эскулапом называл.

- Твое суждение, как правило, оказывается ошибочным, Бальдр. Ты в этом еще не убедился? – с той же скукой в голосе ответил ассасин. – А я сразу почувствовал в нем гниль.

- Сильно ты в нем гниль чувствовал, когда он пользовал твои раны от шипов, Амрот, или когда помешал всем нам сдохнуть в храме Халфаса, - мрачно буркнул сын Одина и, схватив медика за волосы, вытащил его из сарая.

Через поле его гнали пинками, когда не желал идти – волокли. Жесткая трава исколола и иссекла колени и пальцы. Сверху и по сторонам снова надсадно каркали, потешаясь, вороны. Солнечный свет слепил вновь обретенные глаза, и Гудвил даже мысленно пожалел, что так и не остался безглазым калекой.

- Достали эти пернатые, - продолжал ворчать Бальдр. – Вчера-то только ленивый не желал влезть в труп хозяина, а нынче, глянь, все как один верные солдаты, бесконечно преданные своему господину.

- Ну да, ну да, - отозвался ассасин. – У нас же только ты один преданный и верный слову, остальные так – мусор под ногами блистательного владетеля Брейдаблика.

- Что-то ты зол сегодня. Жалеешь, что ли, что Андрас вернулся?

- Пощадите меня! – снова взвыл Гудвил, падая на колени. – Бальдр, прошу, убейте меня, как обещали! Я не хочу встречаться с ним.

Вороны наверху расхохотались, как стая выживших из ума кукабар. Даже сын Одина и альв остановились и изумленно уставились на преступника.

- Почему? Я бы на месте Андраса, конечно, тебя наизнанку вывернул, - злорадно заметил Бальдр. - Но он никогда не славился особо изощренной жестокостью. Никого не пытал. Его пытали, а он – нет…

- Да ты его вообще не знаешь, кусок божественного идиота! – заорал Гудвил. – Пытал, и еще как. У меня на глазах, при моем участии…

Совершенно некстати перед ним отчетливо предстало лицо Адама, опухшее, красно-черное, с выбитыми зубам…

Да и не в этом дело. Он просто не мог взглянуть Андрею в глаза. Но как объяснить им?

- Пошли, червь, - бросил ассасин, сопроводив это пинком под ребра.

И мучительный путь через поле продолжился.

Андрей-Андрас ждал его в шатре. Шатер снова установили, словно не растерзали его накануне вороны, и так же стоял в нем черный резной трон, и даже сидел Андрей на троне примерно в той же позе, только не мертвый, а вполне живой. В своей серой форме, уже отчетливо напоминавшей тюремное одеяние Эрлика, а не мундир СБ. И когда Гудвил, стоявший перед троном на коленях, на мгновение решился поднять взгляд, его охватил ужас – глаза демона не пылали больше закатным заревом, и не кружились в них звездные искорки на фоне непроглядного мрака. Нет, это был тот самый, прозрачно-светлый взгляд… Гудвил уже видел его однажды и готов был сорок раз умереть, чтобы не видеть еще раз. Безжалостный, всепроникающий взгляд бога.

- Встань, Томас. Посмотри на меня.

«ПОСМОТРИ НА МЕНЯ», - прогремело у него в голове, и сила, которой он не мог противиться, вздернула его вверх.

И он посмотрел. И первым, и вторым зрением. Ничего особо страшного он не увидел. Лицо Андрея было по-прежнему бледным и осунувшимся, хотя чуть поживее, чем до… смерти. Странно отросли волосы, как будто Варгас провел в преисподней не одну ночь, а несколько месяцев. А в груди что-то ослепительно пылало – настолько ярко, что собственные глаза Гудвила заволоклись слезами, а он снова, уже невольно, зажмурился.

Не надо смотреть. Не надо смотреть.

Ноги подкосились, и Гудвил мешком рухнул на пол.

- И что мне с тобой делать?

В голосе Андрея не было злости – но не было и доброты. Ни интереса, ни сочувствия, так мог бы говорить медный голем или камень.

Медик скрипнул зубами.

- Делай что хочешь, мне все равно. Ты разрушил все, что мне дорого. Убил Эрмин. Готов был уничтожить и этот мир, и наш прежней. Ты даже меня превратил в какую-то жалкую тварь. Так что убей. Казни. Я не жду от тебя милосердия.

- Значит, это я сделал тебя предателем?

Показалось, или в голосе этого нового бога что-то мелькнуло, что-то живое?

Гудвилу уже хотелось прямо взглянуть Варгасу в лицо. Хотелось отстоять свою правду, ведь была же она у него, эта правда? Он собрался с силами и выпрямился, насколько можно выпрямиться, стоя на коленях на земляном полу палатки.

- Да. Да, ты. Ты заставил меня предавать, раз за разом, себя в первую очередь, - хрипло проговорил он. – Я врач. Я должен лечить людей. А получилось так, что я мучил их и убивал. Эрмин. Адама. Горняков с Оникса. Жрецов, стражу, всех этих несчастных жителей Теллаирика. Даже тебя. И не стоит пенять на демона, Андрей, ты заставлял меня это делать еще раньше, на Лиалесе….

- Что же тебе мешало отказать мне? – теперь в словах его судьи звучал неподдельный интерес. – Почему ты соглашался?

Гудвил нахмурился. Почему он соглашался? Из страха? Нет, не боялся он Варгаса, до этой самой ночи. Другие боялись, даже бесстрашная Эрмин боялась, а он нет. Из служебного долга? Из неведомо откуда взявшейся преданности? Если бы он мог объяснить, хотя бы себе.

- Я не знаю…

- Хорошо.

«Хорошо»? Что вообще могло быть хорошего после того, что произошло между ними?

- Хорошо, Томас. Ты спас меня. Дважды. Затем убил. Я должен тебе как минимум одну жизнь.

Сидящий на троне уже не смотрел на врача. Он подпер кулаком острый подбородок и наклонил голову, так что отросшие волосы упали ему на лоб.

- Я не умею быть милосердным, но попробую быть хотя бы справедливым, - негромко продолжил он. - Я вижу, что мой дар тяготит тебя. Сбивает с пути. Ты ведь был неплохим человеком когда-то, и что с тобой стало? Плюс, ты задолжал мне образцового ворона…

«Он что, бредит?»

Гудвил, все еще стоя на коленях, оглянулся. Бальдр и ассасин несли стражу по обе стороны от входа в шатер. Бальдр хмурился. Ассасин кривил губы. Оба казались разочарованными, как будто ждали немедленной и жуткой расправы, а Андрей их ожиданий не оправдал.

- …поэтому ты, Томас, останешься со мной.

Он поднял руку, направив открытую ладонь на своего неудачливого убийцу – и Гудвил ощутил сильнейшую боль. Врач закричал, чувствуя, как что-то мечется внутри, пробиваясь наружу, а уже в следующий миг крупный ворон, которого он почти привык считать собой, вырвался из его грудной клетки. Черная птица перепорхнула на протянутую Варгасом руку, а потом, переступая лапами, перебралась хозяину на плечо.

- А ты, Гудвил...

Он понял, что второе зрение покидает его. Шатер со своими обитателями таял, уже просвечивало сквозь него поле с проплешинами голой земли, заросшее желтой жесткой травой.

- …ступай, куда хочешь.

И все исчезло. Демон или бог на троне, устроившийся у него на плече ворон, недовольные Бальдр и Амрот, сам шатер, военный лагерь со всеми его палатками и штандартами – сгинули, растворились в послеполуденном жарком воздухе, словно ничего и не было, словно все это было его, Гудвила, болезненной галлюцинацией. Остался лишь дымящий пожарами город невдалеке, цепочка синих гор на востоке, кривобокий сарай, а за ним – переменчивый блеск в небесах и дыхание близкого моря.

Гудвил, не вставая с колен, согнулся, прижался лбом и несвязанными руками к подсохшей после ливня земле и зарыдал, глухо, без слез. Он рыдал безнадежно и отчаянно, лишь начиная осознавать, что потерял.

Так прошло какое-то время. Ветер посвистывал в траве. Стрекотали кузнечики или их терранская родня. Мерно дышал в полумиле отсюда прибой.

Наконец врач поднялся и, пошатываясь, побрел к городу. Он не знал и не чувствовал, но за ним наблюдали две пары внимательных глаз. Одни блекло-голубые, выцветшие от возраста, хотя взгляд их все еще оставался цепким. Вторые темные, хмурые, пристальные. У обладателя этих глаз было уже не три, а две пары золотых, изрядно потрепанных крыльев.

Глава 14. Возвращение и битва

Абигор сидел на подоконнике и смотрел, как рассвет медленно карабкается в небо над сожженным и разрушенным городом. Свет зародился по ту сторону гор, богатых медной и теллуровой рудой, откуда и пошло название столицы Терры. Он карабкался по синим, заросшим лесами отрогам, просачивался в ущелья, играл гранями в водопадах. Самая высокая цепь, казалось, могла его задержать на время – но нет, не задержит.

Молодой маркграф Бездны сжал зубы. Он был твердо намерен остановить вращение Терры, если Марс не вернется в мир живых до рассвета. Это требовало определенной работы, и он ее уже проделал – на полу покоев были начерчены нужные диаграммы, в воздухе висела миниатюрная модель планетарной системы Гелиоса-V, опутанная цепочками мерцающих символов, одно движение, один знак – и ход планет нарушится, движение замрет. И все же он медлил. Ему не было жаль смертных, не так он вырос. Что с того, что в течение нескольких часов погибнет все население Терры? В ожерелье миров останутся десятки планет, люди как-нибудь нарожают еще себе подобных, и скоро о катастрофе будут вспоминать как о занятном астрономическом курьезе. Скорей, он представлял, как огромная приливная волна хлынет в город, как взревет и начнет раскалываться земля, и какая-то из этих трещин непременно поглотит тело его брата. Он не питал к Андрасу особой любви, и все же… Все же торопиться не следовало.

Демон задумчиво крутил в руках кинжал по имени Шип Назарета, и рассвет над далекой планетой не спешил, будто чувствуя, что против него замышляют недоброе. В этот момент раздался стук в дверь. Или, скорее, настойчивый грохот, будто кто-то осыпал дверь ударами копыт.

- Отец, - Абигор закатил глаза, лицом выражая одновременно величайшее отвращение и покорность судьбе. – Ну, заходи, раз явился.

В покои ввалился Великий Герцог Бельфегор, уже и не пытавшийся сохранить подобие человеческого обличья. Ростом он сейчас был под притолоку высоких дверей, так что ему пришлось пригнуть голову, заходя внутрь. Череп, обтянутый черно-багровой кожей, венчали огромные рога, сзади свисал чешуйчатый хвост, ступни превратились в копыта, а за спиной торчала пара нетопырьих – или, возможно, драконьих – крыльев. Лишь глаза изменились мало и смотрели все так же насмешливо.

- Изучаешь астрономию, сынок, как я погляжу? – ядовито поинтересовался он. – Похвально. На бой ты, видимо, не собираешься?

Плечи Бельфегора покрывал кожаный плащ пурпурного цвета, шевелившийся, казалось, сам собой, словно непокорная тень хозяина, на поясе висела здоровенная булава по имени Губитель Солнц, а в руках демон держал огромный черный клинок.

- А ты, отец, как я погляжу, быстро оправился от недомогания? – поморщившись, протянул сын.

С подоконника он так и не слез, но картина в окне изменилась. Сейчас за витражным стеклом простерлась голая, пепельного цвета равнина, вздымавшаяся на дальнем краю стеной гигантской воронки. По равнине катилось несколько светлых искр. Присмотревшись, Абигор различил детали – это были боевые колесницы олимпийцев, только число их явно не соответствовало всей мощи армии Эмпирей. Они неслись, поднимая пыль, и, более чем очевидно, неслись навстречу собственной бесславной гибели. Абигор перевел взгляд на отца. Тот выглядел вполне здоровым, не считая того, что берег правую ногу, на которой все еще коростой белела повязка.

- Пришлось ускорить поток жертвоприношений и уронить на Новый Карфаген небольшой метеорит, но да, я вполне здоров, чего о тебе не скажешь. По крайней мере, в умственном отношении. Решил, значит, остановить Терру, чтобы дождаться своего любовничка? Не принимаешь в расчет возможность, что его кости догрызают гули в самом глубоком из слоев Эреш?

Бельфегор явно рассчитывал на то, что сын вновь придет в ярость, но тут его ожидания не оправдались. Абигор просто покачал головой.

- Не принимаю. Он вернется.

- Как трогательно, - зубасто улыбнулся отец. – Какая чистая, несокрушимая страсть. Вот что, сынок… Поскольку есть шанс, что из боя я не вернусь, хотя шанс этот и невелик…

Тут он как бы задумался, помахивая клинком-великаном, который в мощных руках демона не казался таким уж громадным.

- Нет, вообще нет шанса, потому что истеричная сучка набрала немного желающих отбивать у меня эту падаль… Не дергайся, Абигор, сейчас ты вряд ли сумеешь вышвырнуть меня из комнаты, а я хочу поведать тебе на прощание семейный секрет. Я довольно долго тянул с этим делом, потому что меня бесконечно забавляли ваши любовные игры с божком… Да не дергайся ты, говорю, я в курсе, что он на тебя не польстился. Какая досада, я ведь до последнего надеялся.

- К чему ты вообще ведешь? – рявкнул Абигор.

Король Кубков смотрел на него странно человеческими глазами на демоническом лице, и улыбался тоже странно.

- Мне тебя даже жаль. Видишь ли, когда я говорил, что твоя мать была потаскухой, я не шутил и не преувеличивал. Сиди там, сынок, если не хочешь получить Губителем Солнц по лбу. Астарта заявилась ко мне уже с солидным брюхом, и совсем не от обжорства, если ты понимаешь, о чем я. Она мне нравилась, особенно, конечно, после того, как стала наполовину мужиком, а что касается тебя, сынок… я подумал, что ты можешь оказаться неплохим козырем в борьбе с олимпийцами. Ошибся, конечно. Никому ты нахрен не сдался, Марс по молодости лет и на законных-то детей внимания не обращал, а на кой черт ему еще и ты.

Абигор побледнел и вцепился в подоконник.

- Вижу, ты понял мой прозрачный намек, - хмыкнул хозяин Пламени Бездны. - По-хорошему, следовало бы тебя вышвырнуть из замка, когда эта стерва отправилась в Иркаллу за Андрасом, абсолютно, кстати, чистокровным моим наследником. Но меня так бесконечно забавляла ваша интрижка с олимпийцем, что я не мог отказать себе в небольшом удовольствии понаблюдать. Да и младший твой братик куда-то запропастился, кому оставлять наследство? Но знаешь, сынок, что-то мне надоело. Один неудачный сын плохо, два еще хуже. Думаю, возьму-ка я в жены Киприду, а то она безвременно овдовела, а стервы мне по душе. Ну и привык я уже, знаешь, подбирать объедки за Марсом, зачем традицию нарушать? Так что у нас тут будет скоро свадебный пир, потом, глядишь, и детки пойдут, а ты собирай свои манатки, забирай эту дохлятину и выметайся. Чтобы я, когда вернусь, тебя здесь не видел, а то действительно позавидуешь Андрасу.

С этими словами Великий Герцог развернулся, снял с пояса булаву и одним ударом вышиб дверные створки. Щепки полетели во все стороны. Затем он снова повернулся к сыну, махнул когтистой лапой, так что все тщательно начерченные на полу диаграммы спутались и погасли, и, гоготнув напоследок, вышел вон. Абигору показалось, что плащ, стелящийся у властителя Пламени Бездны за спиной, тоже смеялся множеством голосов. Возможно, так и было. Возможно, смеялись сами эти стены, и крыша замка, и Воронка Миров заходилась от хохота…

Он сполз с подоконника на пол и со стоном закрыл ладонями лицо. Больше всего ему хотелось воткнуть кинжал, так и оставшийся валяться на подоконнике, себе в глотку, только что пользы с того? Шип Назарета не был предназначен для самоубийства. Абигор прислонился спиной к холодным дубовым панелям и сидел так долго, глядя в никуда, и просидел бы еще дольше, если бы кое о чем не вспомнил.

Демон вскочил. За окном над побережьем Теллаирика солнечный луч, вырвавшийся из-за гор, стремительно летел к земле, зажигал блики в солончаковых озерах и, пробиваясь сквозь дымы пожарищ, играл красками на водах залива… Поздно. Он опоздал. Абигор сжал кулаки и что было сил ударил в стекло, и витраж осыпался водопадом осколков, разноцветной звенящей рекой. В этом звоне и грохоте наследник Пламени Бездны не услышал ни того, как лежащий на кровати судорожно втягивает воздух в отвыкшие от работы легкие, ни возмущенного птичьего щебета.

Кругом все звенело и грохотало. Звуки были оглушительными после вечного молчания Иркаллы, Аресу даже захотелось зажать уши, но он не мог расцепить руки. Малая птаха в них трепыхалась и пронзительно щебетала – наверное, ей тоже хотелось на волю.

Когда бог сумел сфокусировать зрение, он увидел груду стеклянных осколков. А посреди этой кучи битого стекла стоял Абигор и пялился на него, будто увидел воскресшего покойника… как, впрочем, и было. Руки молодого демона были в царапинах и крови, в глаза сияли, как тысяча крошечных солнц.

- Марс… - обморочным шепотом произнес Абигор. – Ты все-таки успел.

- А ты все-таки ублюдок, - холодно ответил бог войны, спуская ноги с кровати.

Он был гол, кровь с его тела была смыта, и многочисленные раны уже затянулись. Включая и ту, под ребрами. И все же ощущения были странными, словно чего-то не хватало. Ах да, Факел. Внизу, в Иркалле, он почти не чувствовал его отсутствия, но сейчас разница была ощутима. Цвета стали чуть тусклее. Воздух горше на вкус. Хотя, возможно, все дело в сквозняке, поднимавшем песок и гарь с пепельной равнины и вольно гулявшем по комнате. Двери были выбиты, и вообще все жилище маркграфа Бездны выглядело так, словно по нему прошелся ураган.

Абигор так и стоял у окна, не решаясь приблизиться. Надо было ему что-то сказать, но вот что? «Сынок, я не злюсь на тебя»? Трижды ха, он злился, и еще как. «Я вернул твою мать»? Может, это? Тут птица злобно клюнула его в ладонь. Арес тихо выругался и сказал:

- Позови какую-нибудь служанку. Лучше покрасивее, лучше темноволосую. С приличных размеров грудью.

Абигор захлопал глазами. Арес слегка разжал пальцы, и птаха, которую он сдавил чуть сильнее, чем хотел, разразилась птичьими ругательствами.

- Это?..

- Да, это. Служанка должна быть бессмертной, если не хочешь, чтобы Иштар лет через пятьдесят вернулась туда, откуда пришла. Давай, живее, не хватало мне еще руки отмывать от птичьего помета.

Парень наконец-то пришел в себя. Он резко кивнул и выкрикнул: «Следуй за мной», после чего пулей вылетел из комнаты. Арес встал, ощутил, как пол уходит из-под ног, еще раз проклял себя за глупость – не следовало отдавать Факел – и бросился следом за демоном.

Абигор шустро добрался до лестницы и поскакал вниз, перепрыгивая через две-три ступени. Арес в себе такой резвости не ощущал, зато ощущал боль в правом подреберье, голод и злость. Они спускались и спускались по бесконечной винтовой лестнице, освещенной лишь горящими по стенам факелами, так что богу войны начало казаться, будто он снова угодил в Иркаллу, и снова придется тащиться на нижний, седьмой ее уровень, и все начинать сначала.

- Куда мы идем? – крикнул он.

«Идем-идем-идем!» - отозвалось гулявшее по этажам эхо.

Он никогда не был в этой части дворца Бельфегора. Более того, он даже не подозревал о ее существовании, хотя стоп… Где там Великий Герцог пытал сына? Абигор что-то говорил о темнице, о казематах. Все это сильно напоминало спуск в казематы Энлиля под зданием Синедриона, что не пробуждало особо приятных воспоминаний. Здесь было так же сыро и так же холодно, и мерещились по стенам решетки, носилось эхо давно угасших криков. Таким ли должно быть триумфальное возвращение божества, вырвавшегося из лап самой смерти?

Когда спуск Аресу надоел уже окончательно, и он твердо решил, что не сделает больше ни шагу, пока Абигор не объяснит, какого Гадеса они ищут в этом гнусном месте, внизу заскрежетало, и грохнула дверь.

- Сюда! – крикнул демон.

«Выпущу птицу и сверну ему шею, если гаденыш опять что-то задумал», - мрачно пообещал сам себе Арес.

Спустившись еще на двадцать ступеней, он обнаружил, что стоит перед тяжелой, отделанной темным деревом дверью. Дверь была широко распахнута. Изнутри несло плесенью, сыростью и слегка – старым, почти выветрившимся запахом благовоний. Розовое масло. Мускус. Сандал. Все это наводило скорей на мысли о бальзамировании, чем о роскоши восточных дворцов, однако, переступив порог, Арес увидел все же что-то, отдаленно напоминавшее дворцовую опочивальню. Огромная кровать под пыльным балдахином. Ковры. Низкие столики, инкрустированные яшмой или покрытые лаковыми узорами, тоже под толстым слоем пыли. Масляные светильники вспыхнули, когда он сделал шаг в комнату, и отразились в гранях чего-то, напоминавшего гигантский прозрачный кристалл. Кристалл изнутри обметало морозным кружевом, и, только подойдя ближе, бог войны понял, что никакой это не кристалл, а крышка саркофага. Внутри был различим смутный контур человеческого тела. Женского.

- Что это опять за инфернальная дрянь? – тихо и гневно спросил бог. – Куда ты меня притащил?

Абигор стоял перед саркофагом. Сейчас он выглядел еще бледнее, чем наверху, губы его мучительно подрагивали.

- Бельфегор иногда приводил меня сюда, - проговорил он. – Чтобы «преподать урок», как он выражался. Видимо, это был урок верности, в его представлении.

Он провел пальцами по чуть заметному шву, и крышка гроба откинулась. Изнутри поднялось облако морозного пара. Арес шагнул ближе, всмотрелся.

В гробу лежала красивая девушка. Очень красивая, хотя и не в его вкусе – золотые волосы, длинные темные ресницы, чуть заостренные черты родовитой девы из племени альвов. Стройное тело лучницы или танцовщицы, плоский живот, маленькая грудь. Казалось, она спала, хотя дыхания не было слышно, лицо оставалось совершенно недвижным, а волосы обметало изморосью.

Арес узнал ее. Встречал несколько раз на пирах в Фэйри, видел, как за ней увивались и боги, и демоны, и бессмертные. Сама же девица не выказывала внимания никому, кроме его недавнего спутника. Кроме Андраса.

- Фрейя? – спросил он. – Твой чокнутый папаша хранил ее тело в ледяном гробу?

Абигор покачал головой.

- Не просто хранил. Забавлялся.

Он покосился на кровать, и Арес тихо выругался. Демоны. Пожалуй, Бездну все-таки следует уничтожить.

- Она спит?

- Она мертва. Точнее, тело ее живо, - мрачно сказал Абигор. – А вот душа… не отправилась в Иркаллу, как у Андраса. Просто разорвалась на части от пережитого. Ее нет, нигде, ни в одном из слоев реальности, ни в одном из миров.

Он взглянул на птицу в руках воителя. Та тоже притихла, словно прислушиваясь к их разговору.

- Думаешь, стоит?.. – начал Арес.

Но птаха уже деловито выбралась из его сцепленных ладоней, перепрыгнула на тело, щебетнула, искоса глядя в лицо покоящейся во льду княжне Альфхейма… и решительно пролезла ей в рот.

Секунду ничего не происходило. Потом девушка глубоко, прерывисто вздохнула, и на бледных щеках выступила краска. Иней сошел с ее волос и с лица. Теперь она просто спала.

- Я не знаю только, как ее разбудить, - угрюмо произнес Абигор. – Бельфегор как-то обходился без этого в своих забавах. Когда она просыпалась, а такое случалось несколько раз, она только кричала.

Бог войны сумрачно отметил про себя, что методы воспитания у обоих отцов бедолаги не сильно отличались, и поклялся впредь никогда не жаловаться на Громовержца. Вслух же он только хмыкнул:

- Не знаешь, как разбудить спящую красавицу? Ну смотри.

Воитель нагнулся и чуть коснулся губами холодных губ Фрейи. Естественно, ничего не произошло, хотя молодой демон пялился на это как ребенок, в чей двор впервые заглянул бродячий фокусник. Арес выпрямился и негромко рассмеялся.

- Просто дай ей время, дурачок.

- Она…

- Скорей всего, ничего и никого не вспомнит. Она прошла через воды Леты, так что не питай лишних иллюзий.

Абигор потупился и глухо сказал:

- Наверное, это даже к лучшему. Пошли наверх?

- Оставишь ее в этом гробу?

Парень хлопнул себя по лбу, сгреб девушку в охапку и исчез темным вихрем. А Арес, вполголоса ругаясь, потащился обратно вверх по лестнице, потому что сил на эфирные перелеты у него что-то не было.

Когда он вошел в покои Абигора, демон снова стоял у окна, не обращая внимания на рассыпанные всюду осколки и щепки. Фрейя – или Инанна – лежала на кровати, той самой, с которой еще недавно встал сам Арес. Она определенно спала, грудь вздымалась и опадала, по губам бродила мечтательная улыбка. Закинутая за голову тонкая рука подрагивала. Не помнит… ну и хорошо, что она ничего не вспомнит.

Когда бог войны вновь обернулся к Абигору, в руках у того был знакомый кинжал. Черное лезвие в грязной окалине тоже как будто мечтательно улыбалось, явно лелея свои планы.

- Та-ак, - протянул Арес.

Уловив его мысль, парень отчаянно замотал головой.

- Нет, ты что, ты неверно понял!

Он плюхнулся на колени, протягивая клинок рукоятью к Аресу.

- И что это должно означать? – устало спросил бог войны, присаживаясь на кровать рядом со спящей.

- Ты наверняка хочешь отомстить, - не поднимая взгляда, пролепетал Абигор.

Выглядело это, по мнению Ареса, одновременно смешно и жалко.

- А ты все так же хочешь умереть от моей руки, как я погляжу.

- Это не изменится, - глухо пробормотал демон.

- Может, тебя интересует что-нибудь еще, кроме мучительной смерти? – поинтересовался Арес. – Например, судьба твоего брата? Тогда поспешу порадовать тебя известием, что он тоже прошел Иркаллу и, полагаю, жив. А, может, ты хочешь узнать о том, что рассказала мне в Иркалле богиня Эреш? Одна из ее историй могла бы тебя рассмешить…

Абигор вскинул голову и прокричал:

- Я знаю!

- Да? И что именно ты знаешь?

Демон, все так же стоя на коленях и цепляясь за дурацкий кинжал, пробормотал:

- Отец решил навестить меня перед битвой. Хотел посмеяться напоследок… Хотя какое напоследок, у него шестьдесят легионов драконов и гекатонхейры, твоим родичам не выиграть в этой войне…

Арес вскочил и одним прыжком очутился у окна. Как раз в этот миг над равниной пронесся низкий, как рев быка, и гулкий звук. Это трубили боевые рога. Смахнув остатки стекол с переплета, бог войны высунулся наружу и увидел, как внизу сближаются две армии. Точнее, одна армия, состоящая из драконов, демонов и сторуких великанов, и горстка воителей в светлых доспехах с другой стороны. Впереди этих обреченных на золотой колеснице катилась дева, облаченная в медноблестящую броню, с мечом и копьем, в которой Арес с недоумением признал собственную супругу.

- Какого Гадеса она тут делает? – прошипел бог войны, мигом забыв обо всех душещипательных историях Эрришкигаль.

- Пришла выручать твое тело из лап нечестивых демонов, - ответил Абигор, вставший у него за спиной.

- Но зачем ей это понадобилось?

Арес и правда не понимал. Он готов был поверить в то, что какая-нибудь старая гарпия поделилась с Кипридой секретом молодящего зелья, которое можно изготовить только из семени недавно умершего супруга – но тащиться ради этого на бой с сильнейшим из Князей Бездны, да еще и прихватив с собой остальных… попахивало безумием.

- Предположу, - тихо сказал Абигор у него за плечом, - что она просто любит тебя.

- Это лишено смысла.

- Почему?

Молодой демон, казалось, был искренне удивлен.

- Тебя так легко любить, Марс. Почти так же, как ненавидеть. Что же странного в том, что тебя любит жена, и что она готова сразиться с Бельфегором, чтобы вернуть твое тело?

Еще сутки назад Арес бы только расхохотался в ответ, но теперь нахмурился. Он был не в лучшей форме, и все же смотреть, как Киприда и остальные бессмысленно гибнут под стенами Пламени Бездны – неважно, из каких извращенных соображений – было совсем не в его духе.

- Позаботься о ней, - бросил воитель, не оборачиваясь, и, одним прыжком перемахнув подоконник, выскочил в окно.

Абигор качнулся следом, но уже мгновение спустя мимо пронеслась золотая квадрига, запряженная четверкой гнедых коней. В колеснице стоял воин в полном облачении, с копьем, щитом и мечом Анафема в ножнах на поясе, за ним мчалась свора поджарых гончих псов, а над головой летела пятерка ловчих соколов.

- Алалэ! – выкрикнул воин, присвистнул и подстегнул коней, и его квадрига обрушилась вниз, в самую гущу разгорающегося сражения.

Афродита Киприда, или нет, уже Афродита Арея, была полна воинственности и самолюбования. Еще бы! Она решилась бросить вызов сильнейшему из Князей Бездны, дабы вернуть домой тело супруга. Несомненно, об этом сложат гимны, поэмы, аэды будут воспевать ее подвиг – надо лишь найти подходящего, по силе слова не уступающего слепцу Гомеру. Эти чувства тешили ее ровно до того момента, пока кучка олимпийцев, не больше двадцати боевых колесниц, не вынырнула из портала на пепельную равнину. Говоря откровенно, ей представлялось, что Бельфегор не станет упорствовать. Вероятно, он выйдет из ворот Пламени Бездны, или пошлет слуг, и они доставят тело к ее ногам. И тогда придет время настоящего траура. Киприда уже прикидывала, какой покрой похоронного одеяния пойдет к ее тонким чертам, однако расчет оказался на проверку ошибочным. Точнее, поначалу она возрадовалась – Великий Герцог действительно встречал их один. Он стоял на черной колеснице, запряженной восьмеркой пурпурного цвета драконов, перед вратами своего замка. Самого замка, правда, не было видно из-за огромного – шириной почти во всю Воронку Миров – плаща, развевавшегося у него за плечами. Плащ, такой же пурпурно-багровый, как впряженные в колесницу драконы, был настолько велик, что закрывал Пламя Бездны от взоров олимпийцев целиком – хотя дворец Бельфегора размером был побольше самого марсианского Олимпа. В ткани невероятного одеяния поблескивали редкие огненные искорки.

- Нам крышка, - хрипло и абсолютно отчетливо произнес едущей рядом с Кипридой на своей колеснице Гефест. – Здесь вся его армия и все бароны…

- В тебе совсем не осталось мужества, - высокомерно бросила богиня, но тут плащ демона разделился.

Распался на части. И каждая из частиц обернулась крылатым змеем цвета грязного, фиолетово-красного пламени. В их сонмище мелькали отдельные огненные воронки, вихри, тоже время от времени принимавшие форму летучих чудовищ, а за этим роем темными громадами выступали тела гекатонхейров. Только сейчас, крайне некстати, Киприда вспомнила, что сторукие, пятидесятиглавые великаны тоже перешли на сторону Бельфегора во время последней, не самой удачной для олимпийцев, войны Бездны и Эмпирей.

Армия Бельфегора была больше всего, что видела или могла вообразить богиня любви. И, кажется, шутить Великий Герцог не собирался.

- Мы еще можем отступить, - проворчал Хромец, держась за свой неуклюжий молот.

Над полем пронесся низкий рев – это с той стороны затрубили боевые рога, а Посейдон Энносигей, ехавший чуть позади, в ответ продудел в гигантскую белую раковину.

- Супруга моя…

- Дохлая собака тебе супруга, - рявкнула Афродита, рванув из ножен меч и отвесив хорошенького пинка возничему Иолаю.

Юноша с перепугу подстегнул коней, и колесница Киприды помчалась навстречу армии Бездны.

«Он не посмеет», - успела подумать Афродита Арея, и тут на нее налетел первый дракон.

Ящер спикировал, поливая колесницу огнем – к счастью, безвредным для богини – и выставив вперед лапы с острейшими когтями. Киприда яростно отмахнулась, к своему изумлению, отрубив чудовищу одну из передних лап, но тут обнаружила, что Иолая драконий огонь все же затронул. Волосы на голове юнца пылали, доспех плавился на его теле. Жалобно и безумно заржали кони. Четверка понесла прямо вперед, в сердце кипящей вокруг схватки, и богиня не видела уже никого и ничего – только хлопанье кожистых крыльев, ржание и огонь, много огня.

- Арес, - во всю глотку заорала она, беспорядочно размахивая коротким клинком, - если я сейчас погибну, и мы встретимся в царстве Аида, клянусь, я выдеру тебе всю бороду и выцарапаю глаза, прежде чем возродиться!

Ее как будто обдало дыханием гигантской домны – это снова мимо промчался летучий змей, окончательно сведя с ума лошадей – а затем в лицо ударило ветром, пахнущим железом и кровью. Перед самым носом возник высокий кованый борт черной колесницы. Стоящий на ней высокий рогатый демон махнул булавой, длиной превосходящей все тело Киприды – и все еще кричащего и горящего Иолая смело в сторону, а возвратным ударом раздробило ноги вставшим на дыбы коням. Золотая квадрига Афродиты на полном скаку врезалась в черную колесницу. Неведомо как богиня удержалась на ногах, но тут когтистая лапа сорвала с ее головы шлем, ухватив Афродиту за волосы, вздернула вверх – а точнее, выдернула из обломков ее экипажа, как редьку из грядки. На миг Киприда повисла в воздухе, беспомощно дрыгая ногами. С открывшейся ей высоты было видно, как Лучница и Лучник, уже спешенные, встав спиной друг к другу, отчаянно отстреливаются от целого выводка огненных демонов-драконов, как машет своим молотом Гефест, отбиваясь от пары гекатонхейров, а Посейдон Энносигей, вознесшийся над битвой, разит трезубцем крылатых бестий. Остальные бойцы армии Эмпирей были не видны под массой навалившихся на них чудовищ. А затем та же сила, что подняла богиню в воздух, швырнула ее вниз, прямо к огромным, мерзкого вида копытам правившего колесницей демона.

- Бельфегор, - прошипела она, - клянусь, я тебя прикончу.

Сверху раздался смешок, перекрывший, как ни странно, весь гам и грохот сражения.

- Если ты проявишь такую же пылкость в постели, как на поле брани, красавица, то, несомненно, прикончишь, - прогремел возвышавшийся над ней Великий Герцог. – Я не столь молод, как твой почивший супруг, и загоняешь ты меня довольно быстро.

Тут Киприда сообразила, что все еще сжимает в руке короткий меч-ксипхос. Взвизгнув от ярости, она вонзила клинок в правую ногу демона, прямо в перевязанную белой тряпкой икру. В следующее мгновение ее оглушил вопль такой силы и ярости, что богиня, выронив меч, зажала ладонями уши. Когтистые пальцы сжали ее горло и снова подняли вверх, прямо к горящим неистовой злобой черным глазам.

- Ну все, Киприда, - проревел Бельфегор, - кажется, я овдовею, не успев вступить в брак.

Пальцы сжались, сознание богини поплыло, пурпурно-красное от драконьих крыльев поле вокруг налилось чернотой – и вдруг отпустило. Она рухнула вниз, отчаянно кашляя и задыхаясь, борясь за желанный глоток воздуха, когда нависшее над ней тело демона пошатнулось. Изо рта Бельфегора хлынула черная кровь, а из груди высунулось горящее алым пламенем острие меча. Очень знакомого ей меча. Демон упал на колени, и тогда – боги, боги, должно быть, она все же умерла, и все это видится ей в предсмертном бреду, или, может, на беспросветных полях Эреба? – стоявший за спиной поверженного Бельфегора воин в шлеме с высоким гребнем выдернул меч, широко размахнулся и снес чудовищу рогатую башку.

- Чего вылупилась, дура? – мрачно сказал воин, протягивая онемевшей от изумления богине руку. – Да живой я, живой.

Кругом, как осенние листья в бурю, падали с неба драконы, земля гудела от грохота их падения, вздымая фонтаны песка и пепла.

- Он сейчас тоже оживет, - проорал воин, подхватывая Киприду левой рукой, а правой закидывая в ножны меч. – Нельзя надолго убить Герцога в Бездне.

Легко перемахнув через борт черной колесницы, он утвердил обмершую супругу в своей квадриге, легкой и золотой, и стегнул коней, заставляя их взвиться вверх.

- Алалэ! – громогласно выкрикнул он, и крик его ловчим соколом пронесся над полем. – Я живой, братья и сестры! Отступаем!

- Ты живой, - тупо повторила Киприда, сидя у ног мужа.

- Ты живой! – выкрикнула она и припала к его коленям с такой силой, что Арес чуть не кувыркнулся за борт.

- Живой, живой, идиотка, перестань меня тискать, мы еще не выбрались, - буркнул тот, ради кого она готова была пожертвовать всем.

Афродита вскочила и увидела, как с усыпанного драконами поля боя то тут, то там взмывают вверх колесницы олимпийцев – Лучник и Лучница, они стояли рядом, вместе, как всегда, и Посейдон, и Гефест, прихвативший с собой одну из голов сторуких, и Геракл, и Кастор с Полидевком. И, хотя Кипирда была уверена, что кого-то они не досчитаются, ее охватила безумная, безудержная радость.

- Ты живой, - в третий раз выдохнула она, оборачиваясь к Аресу.

Супруг смотрел на нее, как на чокнутую, и неудивительно – ни разу за время их знакомства богиня любви не выражала такого бурного восторга, как, собственно, не выражала и самой любви. Может, лишь при первой их встрече, когда вытащила из озера Пластира тонущего мальчика в тяжелом доспехе и заглянула в его зелено-карие глаза, глаза юного волчонка.

Киприда порывисто качнулась к Аресу и обняла его, обхватила руками, намериваясь никогда больше не отпускать.

- Делай со мной что хочешь, - бормотала она. – Режь на части, души, я согласна на все, только не уходи больше, не бросай меня одну.

- Не хочу я тебя резать и душить, - ответил ей воскресший супруг.

Что самое невероятное, это было правдой. Арес не был до конца уверен, что путешествие в царство Эреш излечило его от пагубных пристрастий, но резать или душить жену ему совершенно не хотелось. Зато очень хотелось швырнуть ее на ложе в форме раковины, вмять в белоснежные простыни и доказать – в первую очередь себе – что он жив, на самом деле жив…

Они уже мчались к искрящемуся кругу портала, готового унести бойцов в Дион, когда Арес все-таки оглянулся, и увидел следующее. Черные врата Пламени Бездны распахнулись. Из них, поддерживаемая под руку молодым демоном, выступила светловолосая девушка в травянисто-зеленом платье. Она шла босиком, легкой походкой танцовщицы, и в руках ее был огромный меч с золотой рукоятью – только повернут он был эфесом вверх, и по его двойной гарде тянулись, разрастаясь и набирая силу, изумрудные ростки. Босые ноги девушки ступали прямо в гарь, пепел и кровь равнины, и там, где она прошла, распускались цветы. Павшие – и олимпийцы, и чудовища тьмы – оживали, стоило светловолосой прошагать мимо них своей невесомой походкой. Вот встал Иолай, и раны на его теле исчезли, затянувшись гладкой, без царапинки, кожей. Поднялся сумрачной горой голов и рук гигант Бриарей, погибший в схватке с Хромцом. А вот и сам Бельфегор, в смерти вновь принявший человеческое обличье, завозился – а юный демон, до этого сопровождавший девушку, протянул ему руку, помогая встать. Арес усмехнулся, и тут же зашипел от боли – это Киприда вонзила ногти ему в запястье.

- На кого это ты пялишься, драгоценный супруг? – с изрядной долей яда проговорила она. – На ту ли, что ради тебя покинула небесные чертоги, и, рискуя жизнью, отправилась…

Этот поток красноречия мог литься вечно, а ногти богини впивались все глубже, так что Арес не нашел ничего лучшего, как заткнуть рот супруги поцелуем.

Postscriptum I. Прелестная Суфия

Девушка, похожая на статуэтку из эбенового дерева, выскальзывает из пустоты прямо в покоях Абигора, что в замке Пламя Бездны. Комнаты, разумеется, безлюдны и разгромлены. Ветер гуляет над усыпанным осколками стекла и обломками дерева полом, поднимая маленькие смерчи из пепла и пыли. Кажется, что девушка выходит прямиком из одного такого смерча. Она оглядывается, присаживается на корточки и поднимает то, за чем пришла. Это старый, покрытый черной окалиной кинжал, забытый наследником Пламени Бездны на полу. Девушка улыбается и прячет кинжал в складках своего одеяния, подозрительно похожего на минтаф ассасинов Башен.

Затем чернокожая ведьма прикрывает глаза и делает шаг назад – и вот ее уже нет здесь, лишь ветер шевелит простыни на кровати и упавшие со стола пергаменты.

Зато Суфия появляется в совсем другом месте, в высоком и мерзостном замке Горменгаст. А если конкретней, она входит в термы, где хозяин замка привычно нежится в своем грязевом бассейне. В комнате не продохнуть от пара и мух, с потолка капает слизь, по мозаичным стенам течет мутная влага.

- Гнусная чертовка! – голосит Вельзевул, ворочаясь в грязи, как боров. – Я тебя уже битых полчаса зову. Где ты шаталась? А ну-ка потри мне копыта!

В последнее время он привык именно к этой служанке. Она покорна, искусна и исполнительна, и пережила многих своих товарок, что для Горменгаста уже немалое достижение. Мушиный Король выделяет ее среди прочих, и сейчас крайне недоволен задержкой.

Когда Суфия выходит из облака пара, приближаясь к бассейну, Вельзевул подозрительно щурит маленькие глазки и вопит:

- Что это за нелепая тряпка на тебе? Сейчас же лезь в бассейн и услаждай меня, сучка.

- Как скажете, повелитель, - нежно произносит Суфия.

Она легким движением скидывает минтаф и делает прыжок, приземляясь на выступающее из грязи брюхо демона. Глаза Вельзевула распахиваются неожиданно широко, но прежде, чем Мушиный Король успевает что-то сказать, Суфия одним движением кинжала рассекает ему горло, а затем втыкает клинок в живот и с силой ведет его вниз. Клубок вонючих внутренностей вываливается в бассейн, слышно шипение, мухи жужжат, как помешанные – а девушка уже находит во всем этом сплетении влажных кишок, легочных пленок и ребер черное сердце демона и пронзает его Шипом Назарета. Вельзевул, почти целиком погрузившийся в чашу бассейна, хрипит, захлебываясь собственной кровью. Огонь в его красных глазах медленно гаснет, а Суфия улыбается – чуть заметно, одними уголками губ.

- Привет тебе, Мушиный Владыка, от Башни Сокола, - произносит она, - а также от Киприды Пенорожденной.

Эпилог. Новая жизнь вне смерти

Н.С. Гумилев, «Варвары»

Брейдаблик гудел, как потревоженный улей.

- Skål! – орали эйнхерии, поднимая рога со сброженным медом и элем.

- Εἰς ὑγείαν! – не отставали эфебы, салютуя чашами с фалернским и родосским, а также ароматными винами Персеполиса.

По этому случаю Бальдр, презрев гармоничную ионическую архитектуру Диона, превратил свое поместье в подобие викингского подворья – больно уж он не любил вялые симпосии ахеян. Вместо мраморных воздвиглись бревенчатые стены, в центре просторного зала запылал очаг, на котором жарили целые бычьи и свиные туши, вина и мед разносили бочонками, причем вино не дозволялось разбавлять до цвета бледного аметиста, и никто не возлежал и не произносил глубокомысленные речи. Старшее поколение олимпийцев сделало вид, что так и задумывалось, ведь повод для праздника был нешуточный.

Сын Одина созвал всех, кто, так или иначе, принимал участие в спасении Иштар.

Сам он сидел почти что во главе праздничного стола – почти, потому что самые почетные места уступил Аресу Эниалию и Андрасу. Бог войны заявился на пир с супругой. Афродита выглядела вполне счастливой, пылала новой, порывистой красотой и всем, кто соглашался ее выслушать, сообщала, что она вновь беременна, что сын ее вырастет величайшим из богов и героев и займет место Громовержца на престоле Диона.

- Я бы на ее месте придержал язык, - цинично заметил Гураб, сидевший справа от Бальдра и, даже в этот светлый час, не утративший обычной угрюмости. – Говорят, что те, кто намерен унаследовать престол Дия, долго не живут.

- Ну, за долгую жизнь! – провозгласил в ответ его приятель и побратим, припадая к очередному серебряному рогу, полному хмельного.

- Да ты уже нажрался, - кисло сказал ассасин.

- А ты, говорят, отверг щедрое предложение Башни Ворона. По слухам, они перед тобой пресмыкались и предлагали место магистра…

- Многое говорят.

И это было сущей правдой. Слухи носились по всем Семи Мирам, один невероятней другого. Богиня Жизни сошла на Землю. Отравленный ветер унялся. Бесплодные пустоши проросли молодой зеленью, на месте развалин зашумели серебристой листвой оливковые рощи, реки очистились от яда, и в них даже завелась рыба. Необходимость в Благословенных Башнях отпала. Храмы Великих Герцогов штурмом взяла толпа. Часть сожгли, часть поспешно перестраивали в святилища Фрейи, хотя, говорят, новая богиня охотней всего откликалась на имя Майя. Не забыли и про истинного князя Андраса, а также Ареса-Победителя – в Нью-Вавилоне, в Новом Риме, Цзи, Мемфисе, Фивах, Варанаси и даже в пострадавшем от метеорита Карфагене, по всей Земле. Каким-то образом смертные мгновенно узнали имена всех, кто участвовал в чудесном спасении, включая и Бальдра с Гурабом, и тех олимпийцев, что сражались на пепельной равнине у Пламени Бездны – и молитвы им возносили теперь столь же яростно, сколь истово вытаптывали память о них всего пару месяцев назад. Говорят, постарался Гермий Вестник Богов, выползший наконец-то из черепашьего панциря и запустивший веерные рассылки с новостями по всей Небесной и Темной Сети, в каждый кристалл памяти.

Как ни странно, среди героев чествовали и Абигора, так что посвященные ему алтари уцелели. Что еще более странно, молодой маркграф Бездны откликнулся на приглашение и сейчас восседал за столом вместе с остальными, правда, чуть поодаль. Его окружала стайка очарованных небесной красотой юного демона валькирий, нимф и харит, и даже несколько эйнхериев и эфебов присоединились к этому кругу почитателей прекрасного. Парень не знал, куда девать глаза, и то и дело тоскливо косился на Ареса.

Что касается самого Эниалия, то особо счастливым, в отличие от своей прелестной супруги, он не выглядел, но казался хотя бы спокойным.

- Не хочет никого прирезать прямо на пиру – уже слава Норнам, - прокомментировал это хозяин подворья.

По левую руку от пары олимпийцев сидел Андрас. Бальдр даже озаботился тем, чтобы притащить в Дион его резное кресло-трон. Полудемон сменил серую униформу на строгое черное одеяние и выглядел так, словно заскочил сюда на пару минут, глотнуть фалернского и переброситься парой слов с приятелями – а затем вновь унестись по своим непонятным делам.

- Нет, так не пойдет! – рявкнул Бальдр. – Где буйное веселье, пляски и песни? Где приглашенные мной скальды?

- Нет скальдов, - хмуро произнес Гураб, глотая из кружки светлый октябрьский эль.

- Как это нет скальдов? А я на что?!

С этими словами Одинсон извлек откуда-то из-под массивной деревянной столешницы тальхарпу и проревел во всю глотку:

- Эй! Заткнитесь все! Хозяин Брейдаблика желает исполнить вису о том, как Арей-Мужеубийца и истинный князь Андрас спустились в мрачное и полное ужасов царство Эреш…

Физиономию истинного князя Андраса перекосило. Бальдр расплылся в широченной ухмылке.

- Или, может, любезный друг моих юных лет, этот вран свирепой битвы, сам желает порадовать нас звуками музыки в сей праздничный день? Андрас, споешь?

- Да, Андрас, - подхватил Арей-Мужеубийца, по-хозяйски обнимая Киприду за округлившуюся талию и водружая ноги в крылатых сандалиях на стол, - почему бы тебе не усладить наш слух звуками музыки? Я припоминаю твои необычайно музыкальные завывания, усладившие не одну сотню мертвецов.

В глазах бога войны разгорались привычные искры, то ли от выпитого, то ли от чего-то еще, и дело явно начинало попахивать дракой.

- Это он о чем? – озадаченно пробормотал Одинсон.

- А Хель его знает, - ответствовал Гураб.

Андрас пожал плечами, и в руках его появился диковинный музыкальный инструмент, черный, лакированный, с длинным грифом и пузатым корпусом, похожий на лютню-переростка.

- Убейте меня, - отчетливо произнес Эниалий, опрокидывая в рот кубок с фалернским.

К сожалению, что собирался спеть истинный князь, так и осталось неизвестным, потому что в этот момент двери зала распахнулись. Бальдр вскочил, на всякий случай схватившись за рукоять меча – никаких гостей он больше не ждал, а всякому известно, что без стука на пир богов и героев может явиться лишь кровожаждущая нечисть с окрестных болот. Однако это была не нечисть. Это была девушка в травянисто-зеленом платье, с цветами в волосах, с глазами, сияющими той синевой, что появляется в ветреный день в просветах между туч.

Ее сопровождали две дюжины музыкантов из Маленького Народца в зеленых камзолах. Жители Холмов вовсю наяривали на дудках, лютнях и арфах, и уже через миг вся компания оказались на заросшей изумрудной травой поляне за дворцом Роз и Терний, и над ними – против всех законов природы и Фэйри – сияло ликующее молодое солнце.

- Вот тебе и раз, - огорошено произнес хозяин Брейдаблика.

Он оглянулся на своего приятеля, но вместо ассасина в черном минтафе рядом стоял уже князь Альфхейма, Амрот Прекраснокудрый. Альв с любовью и болью смотрел на юную танцовщицу. Та скользила взглядом по рядам собравшихся, как будто выбирая, и все не смолкали свирели и арфы, и всем хотелось пуститься в пляс – но никто не решался, предоставляя право Первого Танца богине.

Взгляд цвета небесной бирюзы на миг задержался на лице Эниалия, и лицо это стало жадным и напряженным, на скулах заиграли желваки. Стоявшая рядом Киприда заметно побледнела и явно приготовилась картинно рухнуть в обморок, но взгляд двинулся дальше. Девушка улыбнулась и так, улыбаясь, шагнула вперед, протягивая руки Андрасу. Полудемон, не отрываясь, смотрел на нее, и что было в его прозрачных глазах – раздражение, усталость, злость? Уж точно не страсть.

Амрот шумно выдохнул. Бальдр на всякий случай сграбастал приятеля за плечи, чтобы тот не учудил чего-нибудь непотребного.

- Кое-что никогда не меняется, брат, - тихо, с непривычной для себя серьезностью сказал он.

- И очень жаль, - ответил князь Альфхейма.

Сын Одина отвернулся. Ему было светло и больно – странное чувство, но он знал, что кое-кому на этой поляне гораздо больнее. Музыка взвилась, заплясали пары, будто и не прошло этих двух тысяч лет, будто Зеленая Страна не погибла, подернувшись ядовитым туманом, и все было по-прежнему – словно прошлое можно вернуть. Первыми в танце шли Богиня Жизни и Вороний Принц, а за ними и Геракл, отплясывавший сразу с тремя наядами, и Лучник и Лучница – как всегда, увлеченные лишь друг другом, и Диоскуры, каждый с белокрылой валькирией, и много, много кто еще.

Бальдр старательно не смотрел на Андраса и Фрейю, а поэтому увидел, как к Аресу, который был мрачнее тучи, приблизился старик. Такой неприметный старец в коричневом бурнусе, и сыну Одина даже почудилось, что где-то он этого доходягу уже видел – но, когда взглянул снова, на поляне не было ни Эниалия, ни загадочного старика. Ни, если поразмыслить об этом, Гураба.

Ассасин беззвучней тени скользнул за ограду из колючих кустов шиповника и терна. Можно было не сомневаться – стоило отойти от поляны на шесть шагов, и все уже вновь начало заволакиваться туманом. Кое над чем не властна даже Богиня Жизни. Впрочем, туман был Гурабу на руку, потому что скрывал его и глушил мелодии виолончелей и флейт с поляны, но зато слова, произнесенные стариком в бурнусе и богом войны, разносились вполне отчетливо, как будто они стояли под гулкими театральными подмостками.

- Кто ты такой, и что тебе от меня нужно? – спрашивал Эниалий.

- Меня зовут Отто фон Заубервальд, - миролюбиво отозвался старик, - и я настоятель Равнинного Храма, хотя вам, герр Марс, я, вероятно, более известен под именем старой нацисткой обезьяны.

Оттуда, где затаился Гураб, не было видно лиц, но ассасин удивился. Удивился ли Арес, непонятно, однако хмыкнул:

- А. Ты тот, кто поспособствовал появлению на свет Андраса… Хотя нет, не Андраса, Андрея Варгаса. Так?

- Так, и я этим не горжусь, - смиренно ответствовал старец.

- Отчего же?

- Видите ли, Марс… При нашей встрече он сказал нечто такое, что заставило меня задуматься и предпринять кое-какие изыскания. Вы ведь заглядывали в ту черную дыру?

Ассасин нахмурился. О чем они говорят?

- Допустим.

- Допустим. Следовательно, вы видели, что скрыто там… до поры до времени.

Голос Ареса звучал так, будто бог войны вот-вот потеряет терпение, и жизнь старика бесславно прервется прямо в терновых кустах.

- Ничего там уже не скрыто. Я выжег эту погань дотла.

- Да, и даже пожертвовали одним из сердец, воистину благородный поступок, достойный величайшего из героев.

- Кончай мироточить мне в уши, старик. Что ты хочешь сказать?

- Я хочу сказать то, - скрипуче ответил старец, - что эту погань, как вы выражаетесь, выжечь нельзя. Вы выжгли первые робкие ростки… но внутри у Варгаса целый мир. Возможно, прекрасный и совершенный, как могут быть совершенны споры гриба под микроскопом или узор из ярких волосков на спинке ядовитого паука, но – к моему глубочайшему сожалению – абсолютно несовместимый ни с вашим, ни даже с Мирами Смерти. И однажды, раньше или позже, он явит себя…

- Ты предлагаешь мне убить Андраса?

На месте Отто фон Заубервальда неробкий ассасин уже бежал бы без оглядки, услышав, каким тоном это произнес воитель. Тени в тумане задвигались, и Гураб запоздало понял, что старик вскинул руки в примирительном жесте.

- Боже упаси меня, нет. Воля Андрея, или Андраса, как вам угодно, единственное, что удерживает этот мир от рождения. Он ведь не зря зовет себя Горизонтом. Горизонт черной дыры – это не то, что затягивает материю и энергию внутрь, а то, что удерживает их от выхода наружу. Но его воля не вечна, в отличие от того, что таится в нем. Не вечен даже ваш Факел…

- Если ты не перестанешь болтать без смысла, тебя и закопают в этих кустах, старик. Говори, чего ты хочешь от меня.

- Нельзя его убивать, - торопливо пояснил настоятель Равнинного Храма. - Единственный способ помешать новой вселенной родиться и поглотить старые миры – это сделать так, чтобы Андрей вообще не появлялся на свет. Исправить мою ошибку. Я бы очень желал исправить ее сам, но я всего лишь бессильный старик…

- Ты старая лживая сволочь, - холодно прозвучал голос Ареса. – Ни у богов, ни у демонов нет власти над временем. А если бы и была, я бы не стал этого делать.

Слышно было, как бог войны разворачивается и уходит к веселой поляне. А Гураб… Гураб задержался, размышляя. Он задумался так глубоко, что не заметил, как прямо на него смотрят выцветшие бледно-голубые глаза. Смотрят сверху вниз, потому что старик оказался очень высок ростом, почти на голову выше не такого уж маленького ассасина. И как он сумел подобраться?..

- Я умею быть весьма незаметным, - улыбнулся настоятель Равнинного Храма. – Как и вы. Амрот, верно?

- Гураб.

- Хорошо, Гураб.

- Я не буду его убивать, если ты пришел за этим. Один раз уже пробовал, - криво ухмыльнулся ассасин. – К тому же, я связан клятвой на крови. И он свое обещание исполнил.

- По-вашему, он вернул Фрейю? – с неподдельным интересом спросил старик, вытягивая к ассасину тощую морщинистую шею.

- Он сделал, что смог, - пожал плечами Гураб. - И я не сомневаюсь, что в этой девушке многое осталось от Фрейи.

- Хорошо, - повторил Отто фон Заубервальд. – Я не прошу убить его, да и не получится – ни у вас, Гураб, ни даже у Марса. По крайней мере, сейчас. Но прошу передать Эниалию мои слова, когда наступит нужный момент, ведь меня он даже слушать не желает. Есть тот, кто властен над временем. Он в этом мире, хотя и находится в заточении. В каком-то смысле, он даже родня герру Марсу…

Гураб негромко рассмеялся. Наконец-то истина ему открылась – старик был совершенно безумен.

- Ты о Кроносе? Он заключен в Тартар. Никто по доброй воле не спустится в Тартар, и уж точно не станет никого оттуда вызволять. Это попросту невозможно.

- Пока не подопрет, не станет, - заметил старик, многозначительно качая головой в венчике седых волос.

- Подопрет? Чем же он так страшен, этот мир, который якобы таится в Андрасе?

Отто фон Заубервальд смерил его взглядом блеклых старческих глаз и тихо ответил:

- Этот мир абсолютно ужасен, друг мой Гураб. В нем нет ни света, ни жизни. Ни смерти.

Бальдр рыскал взглядом по толпе, выискивая приятеля или хотя бы Ареса – чье внезапное исчезновение добра не сулило – и потому пропустил большую часть танца. Но когда обернулся… ему действительно показалось, что не было всех этих горьких лет. Андрас улыбался. Он смотрел на Фрейю и улыбался, совсем как тот мальчишка-полудемон, завороженный красотой княжны Альфхейма. И Фрейя, или та, что лишь казалась Фрейей, улыбалась ему в ответ, и лица их были светлы.

Сын Одина не понял также, в какой момент все закончилось. Вот только что отплясывали на поляне пары, искрилось солнце, пританцовывая на лакированных изгибах арф и в глазах музыкантов, а в следующий миг все снова очутились в зале, словно и не было ничего, словно все перепили дурного фалернского и заснули, и им явилось непрошенное видение. Гураб сидел рядом и привычно хмурился. Арес, рядом с супругой, выглядел так, будто только что обнаружил в своей чаше с вином здоровенного мохнатого паука. И лишь Андрас, все еще державший в руках великанскую лютню, продолжал улыбаться, и только эта улыбка доказывала, что что-то на самом деле было.

Бальдр откашлялся, глотнул из так и оставшегося нетронутым кубка ассасина – брр, кислятина, - и проорал:

- Андрас, спой свою старую, про меч.

Полудемон кивнул, все так же перебирая струны своего инструмента.

- Про меч! – завопили гости, тоже только что очнувшиеся от чудесного сна. – Про меч!

- Про меч так про меч, - с неожиданной покладистостью согласился истинный князь и почему-то оглянулся при этом на Ареса.

Бальдр помнил слова наизусть, хотя не слышал их почти две тысячи лет. Он ухмыльнулся – что тогда все они знали о потерях и о мечах? Да хоть о чем-то действительно важном? Стихи мальчишки-демона, и в настоящем бою еще ни разу не побывавшего…

Андрас резко оборвал песню, накрыв струны ладонью – наверное, чувствовал что-то схожее с тем, о чем думал хозяин Брейдаблика. Последние отзвуки еще носились меж закопченных балок, пугая засевших там мелких духов полей и парочку особенно настырных Воронов, когда в дверь зала резко и громко застучали.

- Кого опять Гадес принес? – рявкнул Арес, хватаясь за рукоять меча.

Кого бы ни принес Гадес, кажется, этим кем-то воитель намерен был вышибить дверь или даже стену – но тут из-за замкнутых высоких створок зазвучала музыка. Чем-то очень похожая на ту, что только что исполнял Андрас, похожая и другая. Тот же инструмент, иная мелодия.

- Это, верно, наконец-то добрались приглашенные скальды, - неуверенно проговорил Бальдр, хотя какие, в Хель, скальды будут играть такое?

Словно в ответ, двери зала опять распахнулись. На сей раз там стоял один-единственный человек, и хозяин Брейдаблика сразу подметил его сходство с Андрасом – и лицо, и стать, и даже одежда и музыкальный инструмент в руках, только вошедший был намного старше, с проседью в коротких темных волосах. Так мог бы выглядеть отец или дядя Андраса. И играл он… что он вообще играл?

Бальдр развернулся к полудемону. Лицо Андраса побледнело и застыло, словно за ним явилась сама Смерть. Между тем незваный гость, перебирая струны, двинулся вперед. Он пел и продвигался по залу, легко, походкой не бродячего аэда или танцора, а, скорей, опытного мечника, как определил наметанный глаз Одинсона. Последние слова он пропел, почти выкрикнул, перед самым пиршественным столом, после чего, совсем как недавно Андрас, прихлопнул ладонью струны – и упал перед полудемоном на одно колено, склонив голову.

Все гости ошарашенно пялились то на маркграфа Бездны, то на чудного музыканта, по залу ходил недоуменный шепоток.

- Глупо, - тихо сказал Андрас на каком-то чужом и все же знакомом Бальдру языке. – Театрально и глупо. Но я тебя понял.

Он встал, как будто и не сжимал только что в руках свою странную лютню, встал, придерживая рукоять Истока в ножнах. И в тот же миг понялся из-за стола Арес… точнее, поднялся бы, если бы не протяжный и пронзительный вопль.

- Нет! – завопила без всякого стыда Киприда, повиснув на руке мужа. – Никуда ты с ним не пойдешь. Я тебя не пущу!

Арес молча стряхнул цеплявшуюся за него женщину, и они с полудемоном переглянулись. Неведомо, что произошло за время этого обмена взглядами, разговора без слов, но только бог войны кивнул и сел обратно, к рыдающей, как над покойником, супруге. А Андрас легко перемахнул через стол и встал рядом с гостем в черном, уже поднявшимся с колен.

Бальдр, тяжело опираясь руками, тоже начал воздвигаться со своей насиженной лавки. Он изрядно перепил, и голова кружилась от всей это свистопляски, но клятва есть клятва…

- Он освободил нас от клятвы, еще на Терре, - напомнил ему Гураб. – Прошу, пригляди за сестрой.

- Что?

Однако ассасин уже тоже выскользнул из-за стола, и вся троица безмолвно двинулась к дверям. Вот они пересекли зал. Вот дошли до порога. Вот переступили порог, все трое одновременно, потому что врата Брейдаблика были распахнуты широко. Вот скрылись из виду.

А Бальдр остался.

Postscriptum II. Песня, которую, возможно, спел бы на пиру Андрас, если бы не явление Фрейи