Песах Амнуэль Бомба замедленного действия

ЧАСТЬ 1. Алексей Воронцов

Моросило. Тучи стояли низко, задевая крыши высотных зданий. Воронцов отошел от стола и включил свет. Стол был пуст, факс и компьютеры отключены.

Было грустно, и не хотелось никуда ехать. Обычно перед отлетом Воронцова охватывало нетерпение, он был рассеян, мысленно формировал план деятельности, прикидывал, куда пойдет в первую очередь, с кем встретится, о чем напишет. А сегодня… Сковывает сознание, давит. Может, потому что морось?

«Нет, — подумал Воронцов, — это, пожалуй, из-за Ленки».

Через какой-то месяц он станет дедушкой, но внука (или внучку?) увидит будущим летом, когда вернется в отпуск. Впрочем, часто ли он сейчас видится с дочерью? За полтора месяца, что он провел дома, много было всяких встреч, а у Ленки он побывал дважды, и она с Игорем приезжала четыре раза. Ира — это решено — переселится теперь к молодым, хотя добираться до работы ей будет сложнее. И хорошо, что он улетает — не будет путаться под ногами.

Воронцов оглядел кабинет. Ничего не забыл, можно уходить. На столе тихо щелкнуло в динамике селектора, и приглушенный голос сказал:

— Алексей Аристархович, вы еще у себя?

— Да, — сказал Воронцов. — Уже собрался, Виктор Леонидович.

— Загляните ко мне, хорошо? Они уже попрощались с главным, все нужное сказано. О чем

вспомнил неподражаемый Лев? Внешне главный редактор вовсе не походил на царя зверей, но прозвища прилипчивы. Изредка к нему так и обращались — Лев Леонидович. Он не обижался.

В редакции была обычная суета — не авральная беготня, как перед сдачей номера. Лев стоял у стеллажа с подшивками газеты за последние десять лет. Воронцов отрапортовал:

— Собкор Воронцов по вашему приказанию явился!

— Вольно, сержант, — буркнул Лев, как обычно, и Воронцов отметил, что нынче главный не желает раздавать званий, а не далее как вчера назвал Воронцова штабс-капитаном.

Сели в кресла. Отсюда был хорошо виден дисплей, по которому бежали строки сообщений. Изредка слышался зуммер — отмечалась информация повышенной важности.

— Сейчас, — сказал Лев, — это идет по второму разу. Вот, ЮПИ сообщает…

Он ткнул пальцем в клавишу на пульте. Стрекотнул принтер, на стол выпал лист бумаги. Воронцов пробежал глазами текст, узнал телеграфный стиль Дэвида Портера, с которым часто сталкивался в Нью-Йорке, и не только по делам.

«12 сентября 2005. Нью-Йорк (Юнайтед Пресс). Физик, лауреат Бишоповской премии Уолтер Льюин выступил сегодня перед студентами университета Нью-Йорка с изложением своих взглядов на современную физику. Лекция, как, впрочем, все последние выступления Льюина, касалась скорее не физики, а политики. Льюин привел ряд аргументов в пользу необходимости скорейшего ядерного конфликта между США и Россией (как вариант — между США и Китаем). Только ядерная война способна вернуть Соединенным Штатам главенствующее положение в мире и дать толчок развитию наук, которые сейчас имеют главным образом прикладной характер из-за необходимости „играть в оборону“. Лекция неоднократно прерывалась криками протеста. На 14 сентября намечено выступление Льюина в Национальной галерее.»

— Чепуха какая-то, — сказал Воронцов. Льюина он знал. Лично не встречался, но слышал о нем довольно часто. Физик был одним из активистов общества «Ученые за мир». Как-то даже ездил в Ирак с контрольной группой МАГАТЭ. Занимался ядерной физикой или чем-то подобным. Выступление Льюина перед студентами по меньшей мере странно. Даже оголтелые «ястребы» из ВПК сейчас не позволяют себе таких высказываний, понимая, что политического капитала с ними не наживешь. Студенты — не та аудитория, перед которой стоило бы пропагандировать идеи ядерной войны, крайне непопулярные в наше время. Значит, выступление было рассчитано, скорее всего, на кого-то другого. Если человек вчера был пацифистом, а сегодня призывает к войне, тому должна быть серьезная причина.

Воронцов произнес последнюю фразу вслух, и Лев согласно кивнул:

— Если причина личного характера, то это не так интересно. А если есть какие-то другие факторы?

— Вы предлагаете мне поговорить с ним? — спросил Воронцов.

— Было бы неплохо, хотя на интервью я не рассчитываю. Но попробуйте. Главное — информация. В общем, вы понимаете, чего я хочу.

— Вполне.

— Это не к спеху, но, по-моему, очень любопытно.. .. Любопытно. Как это часто бывает, слово прилипло, и Воронцов повторял его, спускаясь в лифте и перебегая под дождем к машине, а потом выезжая на Минское шоссе, он еще раз повторил это слово. Действительно, любопытно. Человек призывает уничтожить все живое, включая, естественно, и себя. Он хороший физик, писал в свое время о ядерной зиме, хорошо представляет последствия любого, даже самого локального, конфликта.

* * *

«Прежде чем снять скафандр, проверьте — можно ли дышать воздухом этой планеты!» — такую надпись Воронцов увидел как-то в Централ-парке на иллюзионе «Космические приключения». Он не пожалел денег и пошел смотреть. Это действительно оказалось очень интересно — полная имитация иного мира, настоящий скафандр. Приборы показывали: снаружи смесь хлористого водорода с еще какой-то гадостью. Один посетитель не поверил наставлениям, и Воронцов видел потом, как он заходился в кашле, стоя у ограды аттракциона. Если уж делать гадость, то — добросовестно.

Приезжая в Нью-Йорк, Воронцов, будто в Централ-парке, натягивал на себя скафандр — невидимую психологическую броню, которая постепенно таяла.

В квартире его ждала бумага с уведомлением: арендная плата повышалась на пятьдесят процентов. По местным понятиям квартира была более чем скромной — две комнаты и кухня. Но комнаты были уютными, особенно привлекал Воронцова вид с семнадцатого этажа. Переезжать не хотелось. Он послал запрос в Москву, и Лев ответил коротко: «Оставайтесь».

Для того, чтобы отобрать из хаоса информации о деловой и политической жизни материал для своей первой корреспонденции, Воронцову понадобилось четыре дня. В госдепартаменте прошла волна перемещений. В отставку подали сразу пять министров, президент заявил, что не желает дурных разговоров о кабинете. Воронцов дал анализ ситуации, отправил материал и надеялся, что Лев будет доволен. Материал пошел сразу и спустя неделю после приезда Воронцов позволил себе, наконец, расслабиться.

Вечер он решил провести в пресс-клубе — здесь заводились знакомства, нащупывались связи, но вести сугубо деловые разговоры считалось дурным тоном. Пошли они вдвоем с Крымовым, корреспондентом ИТАР. Отправились пешком. Сентябрь в Нью-Йорке выдался довольно прохладным, и воздух был прозрачнее и чище обычного. Разговор вели необязательный. Воронцов больше смотрел по сторонам. Купили в автомате вечерние газеты и постояли, перелистывая страницы. Сенсаций не было. Воронцов привлекла фотография на шестой полосе — некий Льюин, погибший от рук грабителей на перроне подземки. Конечно, это был другой Льюин, но фамилия напомнила о поручении Льва, и Воронцов подумал, что пора уже вплотную заняться физиком.

— Николай Павлович, — спросил он, — вам знакома фамилия физика Льюина?

— Конечно, — ответил Крымов. — Говорил с ним год назад. Очень приятный человек, но показался немного банальным. Его разговоры не выходили за рамки обычных рассуждений человека, который много смыслит в науке, но полный профан в политике. А я, к сожалению, профан в физике, так что ничего у нас не получилось.

— Вы читали его последние высказывания?

— Читал и убедился лишний раз, что он недалекий человек. О войне рассуждает так же банально, как и о мире.

— Вы думаете?

— Да, это неинтересно. Льюин не один такой среди ученых. В науке — светлые головы, но в политике путают плюсы и минусы.

— Наверно, не все так просто, — усомнился Воронцов.

— Алексей Аристархович, мир для такого рода деятелей — понятие немного абстрактное. Как и война. Теоретически он знает, что столько-то ядерных зарядов такой-то суммарной мощности произведут такой-то эффект. А если войны не будет, природа пойдет по такому-то пути. С точки зрения экологии оптимальнее второй вариант. А поскольку высказывать оригинальное мнение — признак личности, он и высказывает.

— Хотел бы я послушать, как вы изложите это самому Льюину, — усмехнулся Воронцов.

Через холл пресс-центра они прошли в ресторан, заняли столик в глубине зала, и Воронцов огляделся. Портер сидел в дальнем углу с яркой блондинкой лет двадцати пяти. Разговор у них шел серьезный, и Воронцов решил подождать.

Портер встал, пропустив блондинку вперед, и направился к выходу. Воронцов разочарованно вздохнул. Однако журналист неожиданно обернулся и остановил взгляд на Воронцове. Тот поднял руку, и Портер кивнул. Теперь можно было подождать — Портер обязательно вернется.

Воронцов медленно ел, слушая рассказ Крымова о премьере в театре «Улитка». Режиссер Харрис поставил мюзикл «Буриданов осел». Шедевр, билет стоит до сотни долларов, попасть невозможно. Говорят, поет настоящий осел. Разевает пасть, и оттуда — да, из пасти! — несутся звуки. Говорят, у осла баритон.

Портер вернулся и направился к столику Воронцова.

— Хелло, граф, — сказал он. — Хелло, мистер Крымов. Крымов пробормотал приветствие, Воронцов поморщился. Он не любил, когда его называли графом, но в местных журналистских кругах это прозвище было популярно. Почему-то фамилия Воронцова четко ассоциировалась с графским титулом. Да и отчество — Аристархович — действовало безотказно. Аристархом могли звать только графа, но не служащего конторы Госбанка.

— Вы меня прямо-таки ели взглядом, — сказал Портер. — Даже Дженни это заметила. Вы не знакомы с Джейн Стоун? Она работает в отделе культурной жизни «Нью-Йорк таймс». Вы о чем-то хотели спросить, я верно понял, граф?

— Мистер Портер, — Крымов старательно скрывал улыбку. — Не называйте Алексея Аристарховича графом. У него редактор демократ и ярый антимонархист. Узнает — уволит.

— Да ну вас, — Портер подозвал официанта и заказал чашечку кофе. — Так о чем вы…

— Дэви, — начал Воронцов, — я читал вашу информацию о физике Льюине. Выступление вы слушали сами?

— Алекс, я не пишу с чужих слов.

— Льюин прежде выступал за полное ядерное разоружение сверхдержав. И вдруг такой выверт. Почему?

Портер на мгновение задумался.

— Речь его была тщательно продумана. Мне даже показалось, что Льюин способен на большее.

— Больше, чем на выступление?

— Именно. У него наверняка есть не один сценарий войны. Не знаю, для кого в наши дни можно писать такие сценарии, но они у Льюина есть.

— Он выступал и в других местах?

— Закрытые заседания в конгрессе и в клубе отставных офицеров.

— Тем более, — сказал Воронцов. — Я думал, что это лишь психологический нонсенс…

— Не переоценивайте фактов, Алекс! Мало ли кто и о чем говорит! Сценариев войны за последние четверть века разработано не меньше, чем пьес для бродвейских театров.

— Вы считаете, что этот случай ничем не отличается?

— Разве что тем, что прежде Льюин говорил совершенно иное.

— Это, по-вашему, пустяк?

— Алекс, я назову десяток причин, по которым человек может изменить свое мнение…

— Мнение или убеждение?

— Не играйте словами. Можно изменить и убеждения, если плата хороша.

— Льюину заплатили?

— Понятия не имею… Граф, если это так интересно, почему бы вам самому не встретиться с Льюином? Раньше он охотно сотрудничал с прессой.

— Я собираюсь, — согласился Воронцов, — но прежде хотел бы иметь больше информации.

— Я вам пришлю, Алекс. Какой у вас адрес электронной почты? Воронцов продиктовал.

— Не подведите, Дэви, — попросил он. Пора было уходить. Портер решил остаться — ему было с кем и о

чем поговорить.

— Алекс, — сказал он, когда Воронцов уже встал, — я забыл. Может, вам пригодится. Несколько месяцев назад у Льюина умерла жена и погиб сын.

* * *

Спать не хотелось, за неделю Воронцов еще не вполне привык к восьмичасовому сдвигу во времени — так же трудно от отвыкал в Москве, обвиняя подступающую старость с ее устойчивыми и инертными биоритмами. Впрочем, до старости было еще далеко. Но и сорок пять — возраст, говорят, опасный.

Шел первый час ночи, шум за окном стихал, ритмично вспыхивали огни реклам. Воронцов решил выпить кофе. Этот напиток оказывал на него странное действие — от слабого кофе клонило ко сну, крепкий вызывал кратковременную бодрость, а затем жуткую сонливость.

Когда он наливал вторую чашечку, загудел принтер, и на выползшем из лазерника листе Воронцов увидел фамилию Льюина. В информации Портера было строк двести, наверняка хаос записей. Воронцов подобрал листы и, положив на стол, отправился на кухню заваривать крепкий чай.

* * *

Биографические данные. Места работы. Изложение основных научных результатов. Воронцов обратил внимание на два обстоятельства. За последние пять лет продуктивность Льюина резко упала: прежде он публиковал пять-шесть статей ежегодно, теперь от силы одну-две. И еще: жена Льюина умерла уже после того, как он произнес свой первый спич с призывом к войне. Сын погиб в автомобильной катастрофе несколько дней спустя. Какая тут могла быть связь?

А есть ли аналоги? Нужно обратиться с запросом к газетным компьютерным банкам. Если аналоги найдутся, материал можно будет построить на сопоставлениях. Но и тогда необходимо встретиться с Льюином и задать кое-какие вопросы.

Воронцов сел перед терминалом, набрал на клавиатуре фамилию и имя ученого, его титулы и место работы. Через секунду на экране появились адрес и номер видеофона. Льюин жил постоянно в университетском городке, хотя работал в Хэккетовской проблемной лаборатории.

Звонить было, конечно, рано — за окном только начало рассветать. Воронцов почувствовал, наконец, долгожданную сонливость и улегся спать под звуки просыпающегося города.

На вызов отозвался автоответчик. Мелодичным сопрано он сообщил, что «профессор Льюин просит подождать, не отходя от аппарата, или перезвонить между тринадцатью и четырнадцатью часами».

Воронцов решил ждать: на час дня он назначил встречу с негритянским деятелем из организации «Равенство как фикция». Экран видеофона осветился лишь минут через пятнадцать, но изображения не было — Льюин ждал, когда Воронцов покажет себя. Наконец, возникло и изображение. Физик оказался худощавым, очень высоким, но с лицом круглым, подходящим скорее толстяку. Он и волосы до плеч отрастил, видимо, чтобы скрыть диспропорцию. Глаза смотрели настороженно.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил Льюин, — и постарайтесь быть кратким.

— Воронцов, собственный корреспондент российской газеты «Сегодня». Я хотел бы поговорить, профессор, о ваших недавних выступлениях.

— Комментариев не будет, — сухо отрезал Льюин.

— Вы не могли бы сказать, что именно побудило вас…

— Не мог бы, — сказал Льюин и отключил телекамеру. Но звук еще оставался, и физик добавил:

— Завтра я выступаю перед сенатской подкомиссией по вопросам военной помощи. Четырнадцать тридцать. Приезжайте, если хотите понять.

* * *

С Портером Воронцов встретился у станции подземки.

— Странные у вас, русских, манеры. Поужинали бы в клубе и поговорили.

— Там шумно и дорого, — возразил Воронцов, — а разговор пойдет серьезный, если не возражаете, Дэви.

— Но на улице не ведут серьезных разговоров…

— Поедем ко мне. Ведь вы у меня никогда не были.

— Ни у кого из ваших, — подтвердил Портер. — Это любопытно, но нелогично. В ресторане вам дорого, хотя я плачу за себя, а так вы будете вынуждены раскошелиться на выпивку и закуску.

— Считайте это причудой русского характера, хорошо? Дома Воронцов не был с поллудня, за это время факс выда довольно много материала, в том числе копию утреннего выпуска «Сегодня». Пока Воронцов смешивал напитки и раскладывал по тарелкам сэндвичи, Портер пытался разобрать непонятный для него текст.

— Газеты у вас не очень-то меняются, — констатировал он. — Полиграфия плохая, реклама тусклая. Да и что это за газета — двадцать полос без компьютерной поддержки…

— Я звонил сегодня Льюину, — сказал Воронцов. — Просил о встрече и получил отказ.

— Льюин не желает иметь дело с прессой.

— Но вы не из-за этого отступились, Дэви? Вы собрали довольно много материала, значит, хотели писать.

— Если материал вам не нужен, бросьте в корзину, Алекс.

— Дэви, я о другом. Вы начали работать, но что-то вас остановило.

— Я остановился сам, — нехотя признал Портер. — Психология, в отличие от вас, меня не интересовала. Я знаю эту кухню. Уверен: у Льюина есть слабина, которой воспользовались. Или проще — купили.

— Но представьте, что его призывы…

— Алекс, это несерьезно! Вы верите, что есть идиот, который, наслушавшись Льюина, бросится нажимать кнопки?

— Нет, конечно, — улыбнулся Воронцов. Портер все больше ему нравился. Они могли бы сделать неплохой материал, работая вместе. Год назад Портер написал статью о секретных документах ЦРУ, попавших к нему через третьи руки. Наверняка он потерял не один килограмм веса, когда готовил публикацию. Почему он отступился от Льюина?

— Вам не кажется, — сказал Воронцов, разливая по стаканчикам водку, — что в истории с Льюином много нелогичного?

— В ней нелогично все. Если его заставили работать на войну, то какой смысл выступать с провокационными заявлениями, раскрывать себя и подставлять под удар?

— А если это всего лишь слова, — подхватил Воронцов, — то был ли смысл тратить на физика столько сил: подкуп или что-то еще…

— Я обо всем этом думал.

— Интересно отыскать истинные причины. Дэви, я не могу копать так глубоко, как вы. Я здесь чужой. Потому и занимаюсь психологией, но дальше мне трудно. А вы можете.

— Могу, — согласился Портер. — А потом отдаю вам, и вы пишете.

— Пишем вместе. Я вам не конкурент, сами понимаете. Почему бы нам не объединить силы?

Портер отпил глоток, откусил от сэндвича и принялся жевать, полузакрыв глаза. Казалось, этот процесс вверг его в состояние транса. Воронцов ждал.

— Хорошо, — сказал Портер, вставая. — Я пойду, Алекс. Сообщу вам о своем решении чуть позднее. Если откажусь — не обижайтесь.

— Какие могут быть обиды, — вздохнул Воронцов. Прощаясь у двери, Портер помедлил. — Я объясню вам, Алекс, почему бросил материал, — сказал он. —

Вижу, вас это интересует не меньше, чем сам Льюин. Тоже ищете психологию, а? И тоже ошибаетесь. Меня вызвал босс, я ведь не свободный художник, работаю на Херринга, и сказал, чтобы я оставил это пустое дело. После скандала с Управлением я хотел пожить спокойно. Так что если я откажусь, Алекс…

* * *

Весь следующий день ушел, с точки зрения Воронцова, зря. Портер не позвонил, домашний его видеофон не отвечал. Вечером, вернувшись из российского консульства, Воронцов поискал через Интернет сведения о последних научных исследованиях Льюина. На экране появились резюме из «Физикс абстрактс». За два года Льюин опубликовал три статьи, названия которых ни о чем Воронцову не говорили. «Динамическое представление постоянной Планка в результате перенормировки кварковых полей». И все в таком духе. Можно послать запрос в «Сегодня», и дома в течение суток получат нужную консультацию ученых. Идея не блеск, но можно попробовать.

Воронцов набрал адрес редакционного компьютера и отстучал запрос. Проголодавшись, достал что-то из холодильника и поужинал. Американские консервы, которыми он часто утолял голод, были на удивление однообразны и на редкость питательны. Голод исчезал быстро, но процесс еды не вызывал никакого удовольствия. Как лекарство.

Воронцов решил лечь пораньше (не было еще и одиннадцати), а утром поискать Портера и, может быть, написать письмо Ире. Он долго ворочался и провалился, наконец, в грузный, как тюк с ватой, сон, из которого его выволок зуммер видеофона.

Спросонья Воронцов не сразу понял, с кем говорит. Изображения не было — только звук.

— Алекс, вы свободны сейчас? Свободен ли человек во сне? Свободен от реальности, в которую его опять хотят окунуть. «Это же Дэвид», — понял наконец Воронцов. Веки не поднимались. Сколько сейчас? Господи, половина второго…

— Нужно встретиться, — продолжал Портер.

— Приезжайте, — сказал Воронцов.

— Не хочется… Через сорок минут жду вас там, где мы виделись вчера.

И отключился. Воронцов не успел ничего ответить. «Сумасшедший, — подумал он. — При встрече скажет, что за ним следят, а квартира просматривается и прослушивается. И не докажешь, что это никому не нужно. А где, собственно, он будет ждать? Где мы вчера виделись? Нигде! Мы весь вечер торчали в этой комнате. Впрочем, встретились у станции подземки. Нужно еще суметь найти ее в два часа ночи.»

Ворота подземного гаража были заблокированы, и Воронцов потерял десять минут, пока отыскал электронный ключ в кармане джинсовой куртки. На место он прибыл с опозданием. Около станции стояли несколько машин, портеровской среди них не было. Воронцов остановился напротив и вышел. Улица была совершенно пустынной.

Из-за поворота вынырнула приземистая машина, цвет которой в полутьме трудно было разобрать. Поравнявшись с Воронцовым, машина затормозила, распахнулась правая дверца.

— Садитесь, Алекс, — сказал Портер. Мчались они лихо, и через минуту Воронцов потерял ориентацию. — Что это значит, Дэви?

— изумленно спросил он. — У вас

появилась мания преследования? Портер молчал, то и дело поглядывая в зеркальце. Они въехали

в какой-то не то сквер, не то парк, и здесь Портер заглушил

двигатель.

— Ну вот, — сказал он. — Можно поговорить.

— Утром напишу статью, — сказал Воронцов. — Русский журналист похищен с целью… С какой целью, Дэви?

— Вы еще не проснулись, Алекс? — раздраженно спросил Портер. — Мне не до шуток.

— Слушаю, — сказал Воронцов, поняв, что гонка, выглядевшая юмористической иллюстрацией к ненаписанному репортажу, для Портера была необходимым предисловием будущего разговора.

— Хотел я вам позвонить, чтобы отказаться, — начал Портер, — потом решил сначала послушать, что скажет Льюин на заседании сенатской подкомиссии, куда он приглашал вас приехать. Полетел в Вашингтон…

— Так вот куда вы исчезли, — пробормотал Воронцов.

— Заседание было любопытным. Льюин изложил свои соображения о последствиях локальных ядерных войн. Получились, что во время небольшой такой войны между Штатами и Россией погибнут около полумиллиарда человек в течение нескольких месяцев. А если войны не будет, погибнут больше миллиарда, но в течение лет этак тридцати. Освободительные движения, национальные конфликты, экологические катастрофы, технологические аварии и все такое.

— Все это я читал, — вздохнул Воронцов. — Все это было популярно лет двадцать назад, во времена Брежнева и Андропова. В истории этой, Дэви, интересно не то, что говорит Льюин, а почему он это говорит. Психология, которая вам так не нравится.

— Согласен, речь и мне быстро наскучила. Я начал искать знакомых. Нашел.

— Кого?

— Неважно. Мне назвали две фамилии, и я начал сопоставлять. Роберт Крафт и Жаклин Коули. Крафт — журналист. Коули — музыковед, живет в Филадельфии. А Крафт… Черт возьми, вы должны были слышать о Крафте!

— Вы имеете в виду того Крафта, который… Это было четыре года назад. Воронцов заведовал тогда отделом международной жизни в «Сегодня». В октябре 2001 года в США закончился неудачей запуск боевой крылатой ракеты с ядерным зарядом. Говорили, что такие случайности исключены, но любая случайность в конце концов происходит, если хорошо подождать. Повезло, что взрыв — десять килотонн! — произошел в пустынной области штата Невада. Через две недели после трагедии в «Нью-Йорк таймс» появилась статья этого самого Крафта. Он утверждал, что в момент взрыва находился на расстоянии двадцати миль от эпицентра. И вовсе не случайность это была, а намеренное уничтожение секретного объекта. О том, что произошло на самом деле, он, Крафт, расскажет в серии репортажей.

Заинтриговал. Воронцов несколько дней не сводил глаз с дисплеев. Прошла неделя, потом месяц — ничего. А однажды утром Крафта с женой и семнадцатилетним сыном нашли мертвыми в их нью-йоркской квартире. Писали: отравление газом, случайность. Воронцов, как и все, не поверил, решил — убрали свидетеля. Что-то действительно произошло в Неваде. Что? Репортаж Крафта остался ненапечатанным, в редакции «Нью-Йорк таймс» утверждали, что никакого репортажа и не было…

— Вспомнили, значит, — буркнул Портер.

— При чем здесь Льюин? Не думаете ли вы, Дэви, что он имел отношение к взрыву?

— К Крафту, — поправил Портер. — Вы думаете, Крафт ничего больше не видел, кроме взрыва в Неваде? Это был волк, не мне чета. И не вам, Алекс, извините. И если его имя всплыло рядом с Льюином, то это серьезно. И не психология тут, забудьте вы о ней.

— А Коули, музыковед… Она-то при чем?

— Вот это мне как раз удалось узнать быстро. Я позвонил ей и сказал, что восхищен речью Льюина и хотел бы поговорить с ней о нем. Представьте, никакого удивления. Сказала только, что новых взглядов Льюина не разделяет и впредь не желает его видеть. Я… В общем, мы договорились о встрече. Еду в Филадельфию. Говорю об этом только вам, Алекс.

— Не скажу я никому, — вздохнул Воронцов. — Кому я могу рассказать? Мне вы, кстати, тоже могли не докладывать. У меня такое впечатление, Дэви, будто эту комедию с тайнами вы разыгрываете специально для меня.

Портер повернулся к Воронцову, рассматривая его в темноте, хотя мог видеть лишь силуэт.

— Мы договорились работать вместе, Алекс, — сказал он. — Когда я возвращался из Вашингтона, мне показалось… По дороге из аэропорта убедился… В общем, удалось уйти. Следили настолько неумело, что, видно, просто старались показать — не суйся. До той поры я раздумывал — отказаться или нет. Решил взяться. Не ради вас, Алекс. У меня свои понятия о том, что я должен и чего не должен делать. Как и многие, я могу время от времени идти на какую-то сделку — деньги есть деньги. Могу остановиться перед каким-нибудь паршивым Рубиконом и побояться его перейти — страх есть страх. Но если я сделал что-то, пусть даже по незнанию, такое, например, как сегодня, когда начал расспрашивать о Льюине человека, которого не должен был спрашивать… В общем, если подпрыгнул, то ведь не останешься висеть в воздухе, верно? Нужно сгруппироваться и постараться не упасть мордой в грязь. И потом… история с Крафтом. Об этом как-нибудь в другой раз. Но имя Крафта для меня очень много значит… Вы что-нибудь поняли, Алекс?

— Понял, — протянул Воронцов, — что вы, Дэви, не совсем такой, каким мне представлялись.

* * *

Голова оставалась тяжелой, хотя Воронцову удалось часа четыре поспать. Проснувшись в половине одиннадцатого, он принял душ и теперь просматривал компьютерные выпуски газет, отмечая все, что могло бы пригодиться. В «Вашингтон пост» выступил Браудер — помощник президента по национальной безопасности. Предстоял новый раунд переговоров с Москвой по вопросам сокращения вооружений в Европе, и Браудер давал свою оценку ситуации. По его мнению, членство России в НАТО не принесло этой организации ощутимых дивидендов, скорее наоборот — президент Мурашов использовал участие его страны в балканском и турецком конфликтах для решения с помощью НАТО таких своих, сугубо внутренних, проблем, как усмирение северокавказских народов.

Выведя на экран «Филадельфия стар», Воронцов увидел на второй полосе набранную трапецией знакомую фамилию.

«Жаклин Коули, сотрудница Музыкального общества Филадельфии, замешала в торговле наркотиками. Ведется следствие, но уже сейчас ясно, что так называемые деятели культуры насквозь лживы, и их призывы к моральной чистоте не стоит воспринимать всерьез.» Рядом напечатана фотография. Жаклин Коули можно было дать лет двадцать пять, не больше. Привлекательное лицо, открытое, обаятельное… Наркотики? Чего только не бывает! Именно так и подумает обыватель, прочитав заметку. И еще — «не стоит воспринимать всерьез».

Взял ли Портер интервью? Или попал в разгар скандала? Что бы она ни поведала о Льюине, использовать бессмысленно. Словам ее больше нет веры. Очень ко времени эта заметка. Слишком ко времени.

Одеваясь, чтобы ехать в российское консульство, Воронцов увидел мерцающий желтый сигнал на экране компьютера. Это означало, что в резервированной им группе ячеек общенационального банка данных появилась информация, требующая считывания. Воронцов набрал свой код, и по экрану побежали буквы:

«Алекс, не ищите меня. В дальнейшем связь только через компьютер. Запомните мой код 452but/@-21. Запомните код, сейчас он будет стерт из памяти. Десять секунд. Запомните и наберите код. Пять секунд. Запомните и наберите код. Ноль.»

Осталась строка: «В вашем блоке оперативной информации нет».

«Какой там был код?»подумал Воронцов. Вспомнил с трудом, в последних двух цифрах был не уверен. Два-один или один-два? «Конспиратор чертов. О его музыкантше пишут в газетах, а он по инерции играет в Пинкертона.» Воронцов набрал код, задумавшись перед последними цифрами.

«Алекс, информация будет стерта через три минуты после того, как вы начнете ее читать. Запоминайте, печать не вызывайте, она блокирована. Сделайте, о чем я прошу. В Публичной библиотеке штата должен быть материал о слушании дела по поводу растраты фондов Сената по прогнозированию. Дело связано с ОТА, наверняка опубликовано в „Сборнике законодательных актов“. Слушание состоялось примерно в мае третьего года. Нужны фамилии лиц, проходивших по делу, и их профессии. Далее выясните: какой фирме принадлежит товарный знак — две скрещенные стрелы со знаком вопроса в центре. Очень срочно. Новая информация для вас будет храниться в этом же файле с 20. 00 до 20. 10. Внимание! Через двадцать секунд информация будет стерта. И еще, Алекс, не забудьте о последних работах Льюина.»

И — на пустом экране: «Файл не содержит информации». Воронцов уже собирался выйти, когда с коротким зуммером

включился факс: из Москвы поступил ответ на запрос о работах Льюина. Аппарат выдал около десяти страниц текста. «Прочитаю потом», — подумал Воронцов.

* * *

«Льюин Уолтер Клиффорд. Родился в 1959 году. Закончил Массачусетский технологический институт, в настоящее время работает в Хэккетовской проблемной лаборатории. Сначала в сфере его интересов была единая теория элементарных частиц, затем занимался расчетами эволюционных моделей Вселенной в случае наличия у фотонов и нейтрино массы покоя. Работа по этой проблеме стала его докторской диссертацией. В девяностых годах Льюин отошел от проблемы эволюции Вселенной.

В течение трех лет — с 1996 по 1998 — Льюин занимался анализом возможных мысленных изменений постоянной тяготения. Дело в том (внимание, А. А. — это важно!), что в 1998 году увенчались успехом многолетние поиски так называемых гравитационных волн. Эксперименты, начатые еще сорок лет назад в США Вебером и у нас в МГУ Брагинским, долгое время оставались безрезультатными. Первым обнаруженным источником гравитационных волн стал пульсар в Крабовидной туманности. Но излучал пульсар не так, как того требовала теория. Интенсивность излучения оказалась меньше, чем ожидалось, и была переменной. Льюин показал, что объяснить наблюдения можно одним из двух способов:

а) меняется (периодически!) масса пульсара — нейтронной звезды;

б) меняется (также периодически) величина постоянной тяготения.

Льюин склонялся ко второй гипотезе и приводил расчеты. Нужно сказать, А. А., что обе гипотезы более чем дискуссионны.

…В 1999 появилась работа Льюина с большим коллективом соавторов — описание конструкции прибора, на котором были

начаты эксперименты по обнаружению возможных изменений

постоянной тяготения. В работе содержались идеи, явно

принадлежавшие Льюину, а не соавторам — сугубым, так сказать,

технарям от физики. Одна из идей — возможность управления

постоянной тяготения…

…Примерно тогда же Льюин начал сотрудничать с комитетом «Ученые за мир». Комитет — общественная организация, но его члены неоднократно привлекались к работе в различных подкомиссиях ООН, работа которых была связана с контролем над вооружениями. Льюин методично исследовал развитие систем ракет и противоракет в девяностых годах (американская система «Пэтриот», израильский «Хец» и другие) и показал, что наступит момент, когда эволюция антисистем вооружений выйдет из-под контроля человека. В дальнейшем системы будут развиваться самостоятельно, и никакие переговоры и соглашения не смогут этому помешать. Отсюда вывод: либо срочно договариваться о полном разоружении, либо не делать вид, что переговоры что-то значат, не нужно обманываться самим и обманывать народы…

…Возможно, А. А., эти работы Льюина повлекли ответные меры со стороны АНД, не исключена возможность шантажа (впрочем, наши эксперты не знают, чем можно шантажировать Льюина). Как бы то ни было, после 2002 года Льюин ни разу не выступал по проблемам мира…

…Научные публикации Льюина в последние годы связаны с исследованием изменений постоянной тяготения. Вероятно, такие изменения — на уровне примерно десяти в минус шестнадцатой степени — реально существуют. В лабораторных условиях они впервые были зафиксированы группой Бутлингера в МТИ. Год спустя результат был повторен в МГУ Стершневым, который показал, что постоянная тяготения не только меняется, но имеет характерное время изменения. Именно Льюин в дальнейшем провел теоретический анализ и доказал, что это время не связано ни с какими земными или космическими процессами негравитационной природы…

…Вероятно, анализируя биографию Льюина, нужно обратить внимание на 2002 год (А. А., внимание!). Именно тогда наметился сдвиг в публичных высказываниях Льюина. Отразилось это и на научной деятельности — последние работы чрезвычайно академичны и граничат со схоластикой…»

* * *

Половины текста Воронцов не понял. Писали явно два человека. Один давал сугубо научную характеристику деятельности Льюина, и понять его было трудно, а другому принадлежали интерпретации и размышления.

В Публичной библиотеке Воронцов обычно резервировал себе столик в центре общего зала. Он заказал микрофиши с документов слушаний Конгресса за 2002 год и обратился к памяти библиотечного банка данных с просьбой разыскать фирму. Товарный знак он изобразил на экране световым карандашом и не был уверен, что изобразил точно. Получил ответ: «Фирма не зарегистрирована». Воронцов подумал, что поставил вопрос не совсем корректно: фирму могли уже ликвидировать. Он послал вторичный запрос и занялся микрофишами.

«Почему скомпроментировали Коули? — думал он, сбрасывая очередной микрофиш и заменяя его следующим. — Она знает о Льюине нечто, чего не следует знать другим? Другим — кому? Портеру? Мне? Что общего у Коули с Льюином? Красивая женщина. Льюин был женат, жена умерла… Господи, как это банально и бездарно.»

Раздумывая, Воронцов едва не пропустил нужную информацию. Дело о растрате слушалось 17—19 мая 2003 года под председательством сенатора Бэрли. Речь шла об одном из отделов Прогностического центра Конгресса. Четырнадцать миллионов долларов, предназначенных для исследования будущего слаборазвитых стран, были по неизвестной причине истрачены на субсидирование некоей фирмы, проводившей социологические опросы населения. Фирма была частной и касательства к отделу не имела. Деньги были переданы с ведома председателя Прогностического центра сенатора Крейга, хотя сам Крейг на заседании уверял, что слышит об этой фирме впервые и никаких документов на передачу денег не подписывал.

Дело читалось как детектив. Сенатор денег не давал, но на счет фирмы они поступили и были истрачены. К тому времени, когда растрата обнаружилась — это сделала инспекторская группа Конгресса — фирма закончила исследования и была ликвидирована, как и ее счет в банке, на котором не оставалось ни единого цента. Президента фирмы — некоего Остина Бакстера — вызвать на допрос не смогли, поскольку такого человека не существовало в природе. Конкретные фамилии служащих фирмы или людей, с которыми фирма работала, не упоминались.

Слушание закончилось ничем. Против таинственного Бакстера возбудили уголовное дело, которым занялось ФБР. Обсуждение меры наказания для сенатора Крейга перенесли на закрытое заседание, и соответствующего микрофиша в стопке, естественно, не было.

Прекрасно понимая уже, что он увидит, Воронцов вызвал ответ на запрос о товарном знаке. Так и оказалось — знак принадлежал частной социологической фирме «Лоусон», которая была зарегистрирована в 2001 году и два года спустя прекратила существование после того, как были исчерпаны финансовые возможности и завершено исследование, ради которого фирма создавалась.

Когда Воронцов покинул зал библиотеки, у него болела голова, он понятия не имел, что делать с отдельными звеньями. Возможно, все это не имело отношения к Льюину.

Воронцов зашел в аптеку, попросил таблетку от головной боли. Кто является большим дураком — он или Портер? Скорее всего, он, Воронцов, потому что упустил какую-то важную деталь. Так ему показалось. Голова перестала болеть, но навалилась усталость — он почти не спал ночью. «Домой», — решил Воронцов и направился к машине, которую приткнул за углом здания библиотеки.

Отъезжая со стоянки, вспомнил, что одной части поручения Портера не выполнил, запутавшись в дискуссиях конгрессменов. Список профессий. Кое-какие профессии людей, опрошенных фирмой, упоминались. Воронцов вспомнил, что были среди них инженеры, политики, музыканты… Да, музыканты тоже.

Вытащить машину из потока было нелегко — близился конец дня, на улицах начали возникать обычные заторы. Но все же минут через двадцать Воронцов снова вошел в библиотеку и затребовал тот же комплект микрофишей. Он пустил считывание и быстро добрался до нужной пластинки. То есть — ему показалось, что добрался. Микрофиш содержал слушания о бюджете подкомиссий. Он вернулся к предыдущему — это было юбилейное заседание по поводу пятидесятилетия сенатора Мак-Ки. Позвольте, но… Только сейчас Воронцов обратил внимание на номера пластинок. Нужного номера попросту не было.

* * *

«Музыковед Жаклин Коули участвовала в работе фирмы „Лоусон“. Может быть? Может. Ну и что? Она лично знала Льюина. Как это связано?»

Воронцов стоял у окна, постукивая пальцами по стеклу. Лента Гудзона была серой, отражала серость неба, покрытого низкими тучами. Сейчас пойдет дождь, наверно, такой же мелкий и нудный, как в Москве. Воронцов подумал, что не высидит целый вечер в квартире один. Прочесть то, что передаст в восемь часов Портер, можно с любого компьютера. Например, в компьютерном зале Пресс-клуба.

Ливень разразился, когда Воронцов выруливал на стоянку перед клубом. Машина будто погрузилась на дно моря. Вот сейчас перед ветровым стеклом появятся стайки рыб. Выходить из машины смысла не было.

А может ли быть, чтобы за ним кто-то следил? То, что микрофиш был изъят, означало, по крайней мере, что Воронцовым интересуются. Почему? Он не сделал ничего, противоречащего законам. И не сделает. Он журналист и собирает открытую информацию. Прятать ему нечего.

Ливень прекратился так же неожиданно, как начался, и Воронцову с трудом удалось, минуя глубокие лужи, перебраться на тротуар. Часы в холле показывали без пяти восемь. Пора.

Воронцов прошел в компьютерный зал — журналисты и в клубе не могли обойтись без оперативной информации. Ему повезло — не все терминалы были заняты. Стараясь не ошибиться, он набрал код. Текст пошел, едва он нажал на «ввод».

«Алекс, запоминайте, информация стирается по мере того, как вы ее читаете. Сделайте ксерокопию материала о слушании в конгрессе. Найдите данные о Джеймсе Скроче — генетике, погибшем четыре года назад. Скроч и Льюин знали друг друга, очевидно, вместе работали. Очень срочно. Новую информацию получите завтра в восемь утра по коду (запоминайте) 332/54@-BAD. 88.»

Текст бежал по экрану довольно быстро, Воронцов едва успевал запоминать. Наконец, остались слова «Файл не содержит информации».

* * *

Очень утомительно — думать об одном, а разговаривать о другом, изображая заинтересованность. В ресторане к Воронцову подсели Крымов и Зеленков из «Московских новостей». Оба удивились, что Воронцов до сих пор не слышал о трагедии в Африке. «Где я могу ночью, — думал он, — найти информацию об этом Скроче? Впрочем, это здесь скоро ночь, в Москве наступает утро. Ире вставать в семь…»

— Днем сообщили сразу два агентства, — говорил Зеленков. — Ты действительно не слышал? Совет безопасности уже собрался, журналистов не пустили, сообщение будет в полночь — ждем. Якобы намибийцы напали на южноафриканский город Апингтон и учинили разгром. Сотни убитых. Хортес принял меры — неясно, какие. Представитель Виндхука утверждает, что это провокация. Наверно, он прав. Зачем Намибии этот конфликт? Но факт есть факт — Иоганнесбург без предупреждения дал ракетный залп по намибийским приграничным областям. Часть ракет несла тактические ядерные заряды.

— Одна, — коротко вставил Крымов.

— Может, и одна, — согласился Зеленков. — Она и взорвалась над территорией ЮАР в двухстах километрах от Апингтона, где-то в районе реки Оранжевой. Хорошо еще, что там пустыня. Но все же немало людей погибло. Ядерный взрыв! Намибия обратилась в Совет безопасности.

— Третий взрыв в атмосфере за пять лет, — хмуро сказал Крымов. — Когда Штаты и Союз были нашпигованы атомным оружием, ничего такого не происходило. А сейчас… Теоретики в ООН обсуждают, что бы случилось, если бы ракета достигла цели.

— Какой цели? — спросил Воронцов, отвлекаясь от своих мыслей.

— Судя по траектории, это Виндхук.

— Была бы война, — Зеленков тоже помрачнел. — Алексей, ты будешь давать Льву материал?

— Конечно, — сказал Воронцов. — Честное слово, ребята, я ни о чем не знал. Лев дал мне поручение, и я влез в него, кажется, глубже, чем следовало.

— Секрет? — оживился Зеленков.

— Какой секрет… Выяснить, почему некий физик Льюин переметнулся от «голубей» к «ястребам».

— Кому это сейчас интересно? — удивился Зеленков.

— Вам так и не удалось с ним связаться? — поинтересовался Крымов.

— Удалось. Но говорить он не пожелал. Прежде чем покинуть клуб, Воронцов зашел в компьютерный зал и вызвал список ведущих специалистов университета штата Нью-Йорк. Генетиков было несколько, но только один имел звание профессора. Некий Джордж К. Сточерз.

Остановив машину у ближайшего таксофона, Воронцов зашел в кабину и полистал телефонный справочник. Время было не позднее, у Сточерза ответили сразу. В таксофонах еще не установили видеокамер, и Воронцов не видел лица собеседника.

— Профессор Сточерз?

— Да. Кто говорит?

— Прошу извинить за беспокойство. Я корреспондент российской газеты «Сегодня». Воронцов. Мне бы хотелось с вами побеседовать.

Короткая пауза.

— Я не очень представляю себе…

— Объясню, профессор. Мы готовим публикацию о достижениях современной генетики, и нас интересуют работы Джеймса Скроча. И его судьба — чисто по-человечески. Он ведь погиб… Возможно, вы его знали?

— Конечно. Скроч… Господи, он был… Ну, хорошо. Приезжайте.

— Когда вам удобно, профессор?

— Да сейчас!

— Буду у вас через полчаса, — сказал Воронцов.

* * *

Сточерзу было под пятьдесят. Выглядел он молодо, но был совершенно сед. Минут десять они приглядывались друг к другу и вели пустой разговор о нынешней осени. Жена Сточерза оставила их одних в гостиной, разлив по бокалам напитки. Кофе Сточерз приготовил сам.

— Мистер Воронцов, — сказал он, отхлебнув из чашечки, — я никогда прежде не говорил с русскими журналистами. С биологами знаком. Если вы не возражаете, мы вернемся к этой теме позднее, когда вы напишете о Джеймсе. Ведь вы за этим приехали? Честное слово, — не удержался он, — ни один наш репортер не позволил бы себе тратить время на посторонние беседы. Несколько заранее продуманных вопросов — и до свидания.

— У меня нет заранее продуманных вопросов, — признался Воронцов. — Я знаю, что Скроч был хорошим генетиком и погиб четыре года назад.

— Скроч был талантливым генетиком. Я работал с ним, у нас есть несколько общих публикаций.

— Как он погиб?

— Его вызвали на некую биологическую базу для проведения экспертизы. Он не вернулся. Жене сказали, что он погиб во время эксперимента. При каком эксперименте может погибнуть генетик? Не знаете? Если хотите знать мое мнение — не исключаю, что Джеймс жив и ведет исследования на какой-нибудь секретной базе у военных.

— Вы сказали, профессор, что он был талантлив.

— Безусловно. Ведь это он открыл запирающий ген.

— Простите, профессор, если не возражаете, я включу диктофон, чтобы потом не ошибиться…

— Странный вы человек, однако! Я был уверен, что вы включили диктофон, едва переступили порог. Вы ждали моего разрешения?

Воронцов улыбнулся и положил коробочку диктофона на стол.

— Так вы не знаете о запирающем гене? — спросил Сточерз. — Я дам вам оттиск из «Сайентифик Америкэн», там обо всем написано достаточно популярно. Скроч выделил ген, без которого никакой белок не будет синтезироваться. Если удалить этот ген, то ДНК при всей ее дикой сложности станет просто органической молекулой, цепочкой атомов, жизни в ней не будет. Понимаете? Скроч назвал этот ген запирающим. В последние дни перед исчезновением он работал над тем, чтобы выяснить — действует ли ген только как выключатель программы репликации или несет еще и определенный наследственный признак.

Сточерз придвинул к себе диктофон и говорил, как лекцию читал.

— Без запирающего гена жизнь возникнуть не может. И если этот ген несет какой-то наследуемый признак, то не может быть и жизни без этого признака. Пытались найти запирающий ген у животных — начиная с простейших и кончая приматами. Я и сам искал. Пока никакого результата. Возможно, у них нет запирающего гена. А у человека есть. Следовательно, должен существовать некий характерный именно для человека наследуемый признак. Какой?

— Прямохождение, — сказал Воронцов, поняв, что если не подыграет, Сточерз еще долго будет рассказывать о запирающем гене. — Или способность трудиться. Труд сделал обезьяну человеком.

— Господи, какое еще труд? Труд — явление социальное. Бездельников в этом мире более чем… Подумайте еще.

— Речь.

— Мистер Воронцов, вы что, появившись на свет, уже умели говорить? Браво!

— Как я понимаю, — сказал Воронцов, — Скроч потратил некоторое время, чтобы разобраться. А вы хотите, чтобы я сразу…

— Ничего я не хочу, я просто дразню ваше воображение. Ну, хорошо. Агрессивность — вот что кодирует и передает по наследству запирающий ген. Вот без чего нет жизни. Ясно?

— Неясно. Агрессивны и животные, а у них, вы сами сказали, запирающего гена нет.

— Животные убивают, чтобы выжить. К тому же, не все. И почти никогда не нападают на особь своего вида. А сколько себе подобных убил человек вовсе не из-за инстинкта самосохранения?

— Профессор, — грустно сказал Воронцов, посмотрев на часы, — до полуночи оставалось двадцать минут. — это тема для философов, психологов, кого хотите, и споры об этом ведутся не один век, ничего нового тут нет. Одни считают, что человека сделал труд, другие — что человек по природе агрессор. Что тут нового? И при чем здесь Скроч?

— Мистер Воронцов, речь о генетике, и только о ней. Я удивлен. Вы пришли говорить о Скроче, но не знаете ни о его работах, ни о том, что делается в этом направлении в России. Скроч показал, что запирающий ген — это ген агрессивности. Опыты, естственно, повторили. Две группы в России и одна — на Украине. И вывод был тем же. Доказано: если нет агрессивности, нет и жизни. Философия и психология здесь ни при чем. Мой коллега Рокотов из Санкт-Петербурга как-то прислал мне книжку. Польский фантаст Лем. Естественно, перевод на английский. Роман, в котором агрессивность…

— «Возвращение со звезд», — подсказал Воронцов.

— Я прекрасно помню! Потом я и у наших фантастов обнаружил аналогичные идеи. В том романе…

— Знаю, людей лишили агрессивности, и получилось нечто ужасное.

— Нечего не могло получиться! Агрессивность можно пригасить на время, причем с необратимыми последствиями для организма. Но искоренить агрессивность в зародыше невозможно. Ясно?

— Вполне, — сказал Воронцов. Сточерз встал. — Есть ли у вас конкретные вопросы, господин Воронцов?

Задавайте. Если нет — спокойной ночи. Когда будете более подготовлены, приходите еще.

Воронцов встал тоже.

— Извините, что побеспокоил.

— Вы узнали то, что хотели? Я так и не понял истинной цели вашего визита. Интерес к личности Скроча — не то. Я о нем и не рассказал толком. Так что же?

— Честно? Я и сам не знаю. Пытаюсь разобраться в одном деле, и меня вывели на Скроча. Теперь я думаю, что вывели по ошибке.

— Жаль. В прихожей Воронцов не выдержал. — Так вы считаете, профессор, что сегодняшний взрыв в Африке — естественное явление? Следствие агрессивности, без которой нам не жить?

— Это сложная проблема, — медленно сказал Сточерз. — Люди должны жить. И если они хотят убить себя, их нужно заставить не делать этого, а чтобы заставить, тоже нужна агрессивность. Балансирование на острие. Я лично готов агрессивно бороться против любого варварства. А мой бывший друг Льюин делает все наоборот, и в этом, наверно, тоже есть логика.

— Кто? — выдохнул Воронцов.

* * *

Пришлось начинать заново. Воронцов рассказал все. Сточерз слушал внимательно, не перебивал, изредка кивал или качал головой. Когда Воронцов рассказал об исчезнувшем микрофише, он поднял брови:

— Думаю, что ваши выводы…

— Я не делал выводов!

— Ваш рассказ эмоционально окрашен, а это уже вывод.

— Я не робот и не могу…

— Я ведь вас не обвиняю. Думаю, что Портер прав, и психология ни при чем. Личная трагедия Льюина не могла повлиять на его поступки. Версия вторая — шантаж. Она тоже не проходит.

— Почему? Мисс Коули, например.

— А что Коули? Напротив, история с Коули убеждает, что Льюина не шантажировали.

— Меня не убеждает.

— Судите сами. Допустим, Льюина вынудили выступить. Коули знала об этом. Доказательств у нее нет, иначе она не ждала бы Портера, чтобы выложить их. А без доказательств она может рассчитывать только на прессу. На того же Портера. Она должна была обратиться в газеты значительно раньше. Не обратилась — значит, не хотела говорить об этом. Или говорить было нечего. Льюин действовал по своей воле.

— Зачем же ее тогда…

— Она знала, что произошло с Льюином. И причина глубже, чем вам кажется. Мы этой причины просто не знаем. А мисс Коули знает.

— Да при чем здесь вообще мисс Коули? — воскликнул Воронцов.

— Вы сказали, что в пропавшем микрофише среди прочих профессий упоминались и музыканты. Сейчас я проведу эксперимент и почти уверен, что он удастся. Вы сказали — скрещенные стрелы и знак вопроса. Опросы потребителей давно стали нормой. Чуть ли не ежедневно обнаруживаешь в почтовом ящике какой-нибудь опросный лист. У меня их накопилось не меньше сотни.

— Вы хотите сказать, что именно опросник фирмы «Лоусон» связывал Льюина, и Коули, и даже вас, профессор? Не слишком ли это эфемерно?

Сточерз полез в нижний ящик письменного стола, выбросил на пол десяток коробочек с дискетами, достал несколько пластиковых пакетов, положил на стол и пригласил Воронцова придвинуться ближе.

— Не торопитесь, — сказал он. — Сначала нужно установить, что такая связь вообще существует. Вы сами не догадываетесь?

Воронцов пожал плечами. Он действительно не видел в этом логики. С одной стороны — опросные листы, рассылавшиеся уже несуществующей фирмой, с другой — причина поведения Льюина. Сточерз быстро перебирал листы, пальцы у него были длинными и тонкими. Очень музыкальные пальцы. Воронцов старался не двигать головой: в затылке неожиданно возникла резкая боль. Он знал это свое состояние — усталость и напряжение. Сейчас нужно посидеть неподвижно и по возможности ни о чем не думать.

— Вот, — сказал Сточерз, извлекая из пачки большой лист. Передав бумагу Воронцову, он вышел из комнаты. В правом верхнем углу листа были оттиснуты скрещенные стрелы и знак вопроса. «Фирма „Лоусон“ убедительно просит… важное социологическое исследование… в интересах потребителей…» Все как обычно. А вопросы? Господи, чего только нет! Больше сотни вопросов, и все о разном. Тенденции развития энергетики… Что, по-вашему, нужно построить на Северном полюсе (список — от военной базы до дансинга)… Будет ли опера популярна в XXI веке? Ну и что? О популярности оперы Жаклин Коули могла бы поговорить, но что она знает об энергетике?

Вернулся Сточерз, протянул Воронцову таблетку и стакан воды.

— Выпейте, — сказал он, — и закройте на минуту глаза. Все пройдет… Я же вижу: у вас разболелась голова.

Спорить Воронцов не стал. Но и глаз не закрыл — следил, как генетик читает лист фирмы «Лоусон».

Затылок будто сдавили крепкими пальцами. Этот симптом тоже был знаком. Теперь станет легче.

— А разве не счастливая случайность, — сказал он, — что вы не выбросили этот лист?

— Никакой случайности, — улыбнулся Сточерз. — Что, легче стало? Я по образованию медик и неплохой диагност. Это вы действительно можете считать счастливой случайностью. А лист… Я их никогда не выбрасываю. Никогда не отвечаю. Никогда не отсылаю. Храню здесь.

— Зачем? — удивился Воронцов.

— Потому что письменные опросы обычно проводят для правительственных учреждений подставные фирмы. Многим неизвестно, а я знаю, сам когда-то участвовал в таком деле. Цель опросов обычно вовсе не та, что указана вот здесь… И вопросы примерно на треть — липа, чтобы сбить респондента с толка. В такие игры я не играю. А листы храню. На досуге пытаюсь разобраться, в чем истинная цель опроса.

— Вот как, — пробормотал Воронцов.

— Обыватель уважает опросы, ему кажется, что его мнение что-то меняет. Отвечают обычно четко и быстро.

— А этот лист…

— Наверняка попытка прогнозирования. Слишком много вопросов связано с тенденциями, с будущим. Прогнозирование чего — это установить труднее. Сразу не скажу, нужно анализировать. Любопытно узнать, кому еще рассылались такие листы. Мисс Коули — почти уверен. Конечно, Льюину — здесь должна быть связь. Скрочу, о котором вы, видимо, уже забыли.

— Но ведь он погиб задолго до…

— Погиб? Ну-ну… Вряд ли ваш Портер приплел Скроча просто так.

— Можно сделать копию этого листа?

— Конечно, вот ксерокс. И знаете что — вам нужно отдохнуть. Спасибо, что заехали ко мне. Как ваша голова? Сможете доехать сами?

— Вполне. Все нормально.

— Позвоните завтра… Кстати, на свежую голову попробуйте вспомнить, какие профессии перечислялись в микрофише. Нет, не сейчас, наверняка ошибетесь. Утром. Хорошо?

* * *

Резкая мелодия с четким джазовым ритмом вырвала Воронцова из состояния тяжелого сна. Он поставил радиобудильник на семь сорок пять. Что-то снилось ему, но прерванный сон не запомнился. Минуту Воронцов полежал с закрытыми глазами, ни о чем не думая. В восемь нужно вызвать информацию от Портера, и странная гонка продолжится.

Воронцов заставил себя встать на ноги и только тогда увидел человека, сидевшего в кресле у письменного стола. Свет падал на него из окна, и виден был только силуэт.

— Эй, — сказал Воронцов, голос был хриплым и чужим, а испугаться он не успел. — Что это значит? Вы кто?

Человек повернулся лицом к свету. Лицо было невыразительным, глаза смотрели спокойно.

— Как вы сюда попали? Воронцову было неловко и холодно стоять перед незнакомцем в одних трусах, и он начал торопливо одеваться. Гость подождал, пока Воронцов натянул брюки, и после этого протянул свое удостоверение.

— Я из Бюро, моя фамилия Гендерсон, как вы можете убедиться, мистер Воронцов.

Все так и было. Фотография, фамилия, место службы. Воронцов сел на постель, ногами нащупывая туфли.

— И что вам здесь нужно? Это не ваша территория. Я корреспондент российской газеты. Кстати, как вы вообще попали сюда? И по какому праву?

— Через дверь, — улыбнулся агент. — Это было несложно. Я битый час сижу здесь, спите вы очень крепко.

— Что вам нужно? — повторил Воронцов.

— Мистер Воронцов, если я был вынужден вторгнуться на вашу территорию, прошу извинить. Но дело в том, что и вы вторгаетесь не на свою территорию. Я имею в виду вашу деятельность за последние сутки. Вы меня понимаете?

— Нет, — сказал Воронцов. На часах 7. 51, и у него всего несколько минут, чтобы спровадить этого господина.

— Вы находитесь в Штатах, чтобы давать в свою газету информацию, а не подменять здесь ФБР. Вы просили профессора Льюина о встрече, и вам было отказано. Вам дали понять, что интересоваться Льюином бестактно, не говоря уже о том, что вы нарушаете федеральные законы.

— Каким образом? Я не стремлюсь заполучить секретные сведения. Никого не преследую. Журналистское расследование — вполне обычное дело.

«Семь пятьдесят пять. Чертов агент и не думает уходить.» Воронцов никогда не считал себя способным принимать быстрые решения в щекотливых ситуациях. У и не было таких ситуаций. Позвонить в полицию? Это займет время — до восьми всего пять минут.

— Мне нужно умыться и привести себя в порядок, — резко сказал Воронцов. — Если хотите поговорить, подождите.

Он вышел из комнаты, демонстративно хлопнув дверью, протопал к ванной, остановился и прислушался. В комнате было тихо. Воронцов вернулся к входной двери, стараясь не шуметь. Труднее всего было открыть дверь на лестницу так, чтобы она не заскрипела. Осталось три минуты. Воронцов потянул ручку. Дверь начала медленно открываться, и он выскочил на площадку перед лифтом, едва смог протиснуться. Что дальше? Соседей Воронцов знал плохо. На одном с ним этаже снимал квартиру актер из театра «Современные сцены». У него, может, и компьютера нет. Этажом выше жил молодой человек, приехавший из Канады, чтобы повышать свое образование. Он был ботаником и работал над докторской диссертацией. По крайней мере он сам так сказал, когда они случайно познакомились в лифте. Воронцов взбежал на следующий этаж и позвонил в дверь.

Ботаник открыл сразу. Он был одет и, кажется, собирался уходить. Ботаник улыбнулся Воронцову, но смотрел вопросительно. Оставались полторы минуты.

— Простите, пожалуйста… Мой компьютер испортился, а для меня должна идти срочная информация. Я вызвал мастера, но время… Вы разрешите?.. Я не надолго. Одна минута.

— Господи, о чем речь! — молодой человек посторонился и впустил, наконец, Воронцова в квартиру. — Рад помочь. Знаете, я каждый раз хочу с вами заговорить… Вот сюда, в кабинет. Если позволите, я вечером загляну к вам?

Кабинет был почти таким же, как у Воронцова, — современный стереотип делового дизайна.

— Конечно, — сказал Воронцов, — приходите в любое время после десяти, мистер…

— Детрикс. Зовите меня Карл.

— Отлично, Карл. Приходите, буду рад. Шла вторая минута девятого, когда Воронцов набрал код.

Информация на этот раз была краткой и не содержала предупреждения о том, что будет стерта. Всего несколько слов: «Для чего живет человечество?»

Ничего о коде следующей связи, ничего о времени. Ботаник смотрел на него с удивлением. Вот нелепая ситуация!

Человек врывается в чужую квартиру, утверждает, что ждет срочную информацию, и получает…

— Извините, — растерянно сказал Воронцов.

— Вы, наверно, ошибочно набрали, — сочувственно сказал Карл. Воронцов ухватился за эту мысль. Пробежал пальцами по клавишам, надпись на экране на мгновение погасла и возникла опять. Но ненадолго — ее сменило стандартное «файл не содержит информации».

— Я пойду, — вздохнул Воронцов, — так вы заходите вечером.

— Договорились, — бодро сказал Карл, но в глазах у него было сомнение.

Вернувшись, Воронцов не обнаружил агента. Ну и бог с ним, — подумал он. Сел к компьютеру, еще раз набрал код. «Файл не содержит информации».

К черту. Теперь и Портер путает. Или нашел материал, которым не хочет делиться? А может, Бюро и до него добралось? Все может быть. Хотя… Если Льюину не нравится пресса, при чем здесь ФБР?

Воронцов локтем смахнул со стола лист бумаги, поднял его и прочитал: «Мистер Воронцов, наш разговор остается в силе».

Воронцов скомкал лист и пошел варить кофе.

* * *

«Для чего мы? — думал Воронцов. — Нелепый вопрос. Ведь не для суеты же все мы существуем. А что есть в нашей жизни, кроме суеты? Смысл ищешь в юности. Потом просто живешь. К старости, впрочем, наверно, опять возвращаешься к этому вопросу. И ничего не получается с ответом — как и всех прочих испокон века.

Чего же хотел Дэви? Он прагматик, вечными вопросами себя не обременяет. К чему вопрос о смысле жизни? Но и просто так спросить он тоже не мог — должен был понимать, что вопросом поставит меня в тупик. Значит, делал это сознательно. Зачем? От того, как я отвечу, зависит исход дела Льюина?

Нет, здесь тоже что-то не так. Портера мой ответ не интересует, иначе он оставил бы код и время связи. И что в результате? Сижу и мучаюсь над вопросом, на который никто не знает ответа.

И есть ли смысл в том, что Дэви спросил не о человеке, а о человечестве?

Сейчас я брошу это занятие, потому что нет времени сидеть и мудрствовать, нужно действовать. Счастливое мгновение, когда сидишь и размышляешь о мире, как о целом, пройдет, и вернуть его не удастся. Может, я потому и не пойму ничего, что упускаю это мгновение, не пытаюсь додумать до конца. Спрошу у Дэви при встрече. Как обычно — если кто-то знает, пусть поделится. Но ведь и Дэви не знает. Ни к чему все это. Что-то с ним случилось. Что?»

* * *

«Алексей Аристархович! Ваша занятость феноменом Льюина не должна отвлекать от других событий. Мы дали сегодня информацию ИТАР о положении на юге Африки, но нужен комментарий. Не политический, а информация о том, какое впечатление взрыв произвел в Нью-Йорке.

Относительно Льюина. Получен комментарий специалиста-теоретика. У нас в Серпухове и Новосибирске проводились эксперименты по изменению постоянной тяготения, которые дали тот же результат, что и американские. Превысить некий порог изменения не удается. Проблема исследована плохо.

Причина элементарная — нет денег. Нужно дорогостоящее оборудование. Общее мнение не сложилось, есть две противостоящие школы. Одна — новосибирская — считает, что дальнейшие исследования помогут сделать изменения более существенными и даже как-то их использовать. Дело это, конечно, весьма отдаленного будущего. Вторая школа — серпуховская — утверждает, что манипулировать мировыми постоянными невозможно в принципе, а результаты экспериментов объясняет ошибками измерений. Чтобы существенно изменить ту же постоянную тяготения, например, нужно иметь другие законы природы, то есть попросту другую Вселенную.

Дискуссия по этим проблемам сейчас ведется только на семинарах, соответствующие статьи еще не вышли из печати. Неплохо бы иметь мнения и американских ученых. Однако, повторяю, не забывайте о других делах. Дома у вас все в порядке. Жена и дочь передают приветы, ждут письма.»

* * *

Телефон Сточерза не отвечал, и Воронцов отправился в Пресс-центр. Первые транспорты с войсками ООН уже вылетели в Виндхук. Уточнены масштабы катастрофы. Было взорвано тактическое устройство в двадцать килотонн, старого образца, без усиленного биологического действия. Поражен обширный район, в котором, к счастью, не оказалось городов. Пострадали несколько селений. Одно из них, оказавшееся в эпицентре, уничтожено полностью. Предполагаемое число жертв — от полуторы до пяти тысяч человек. Если бы ракета достигла цели, погибло бы в сотню раз больше людей, не говоря уже о том, что конфликт на юге Африки было бы уже невозможно остановить. Повезло? Все в Пресс-центре так и считали — повезло.

Воронцов бродил по залам, смотрел на экраны, слушал разговоры коллег, комментировавших события иногда совершенно фантастическим образом, но все это проходило мимо сознания. Он представлял, что стоит на окраине негритянского селения, смотрит в небо и думает о красоте мира. И смысл открывается ему, он только не может облечь ощущения в слова. А когда над ним что-то невыносимо и потусторонне вспыхивает, он воспринимает это как вспышку озарения. И пламя, которое мгновенно охватывает его, принимает как огонь, ниспосланный свыше. Он так и умирает, воображая, что живет…

Воронцов подумал, что это обязательно нужно дать в сообщении. Это его стиль — на эмоциях. Он избегал комментариев, выстроенных по логическим схемам. Старался показывать характеры, что не всегда нравилось Льву. Главный как-то посоветовал ему попробовать себя в литературе, и Воронцов написал рассказ. Было это лет десять назад. Дал прочитать рассказ Ире, и она, не щадя его, сказала, что эмоции в статьях — признак стиля, а рассказ вторичен. Жене Воронцов верил безоговорочно, и никогда больше журналистике не изменял.

Перед экраном телевизора, показывавшего заседание Совета безопасности, народу было больше всего. Ожидали выступления представителя Намибии. Воронцов тоже остановился, почему-то ощущая неудобство, ему казалось, что смотрят на него и говорят о нем. Он оглянулся — на него действительно смотрела женщина. Воронцов узнал ее — это была Стоун, он видел ее в Пресс-клубе с Портером. Воронцов улыбнулся, но женщина отвернулась. С ней заговорили, она ответила и больше не обращала на Воронцова внимания. Он решил подойти к мисс Стоун при первой возможности.

Началось выступление намибийца, и народу в зале стало столько, что Воронцов потерял мисс Стоун из вида. Он начал пробираться к выходу и столкнулся с ней в дверях.

— Нужно поговорить, — сказала мисс Стоун вместо приветствия.

— Пойдемте в кафе, — предложил Воронцов.

— Нет. Вы будете у себя через… скажем, полтора часа? Я позвоню вам.

Разговор занял полминуты. Мисс Стоун повернулась к Воронцову спиной. Он был удивлен лишь в первый момент. У нее есть информация от Дэви, а говорить в толпе она не желает. Могла бы, однако, хотя бы намекнуть.

Воронцов получил в холле видеокопию выступления, наскоро перекусил в кафе — знакомых репортеров здесь не было — и отправился к себе. По дороге пытался разобраться в двух вещах сразу: мог ли риторический вопрос Портера возникнуть после анализа опросного листа фирмы «Лоусон» и был ли утренний визитер на самом деле агентом ФБР.

Оставив машину на стоянке, Воронцов перешел улицу, и в этот момент его окликнули. Кто-то махал рукой из бледно-розового «ситроэна». Машина рванулась, едва Воронцов опустился на сидение рядом с водителем. Это была мисс Стоун. Ехали молча. Воронцов предоставил инициативу женщине, внимательно смотревшей на дорогу и не обращавшей внимания на пассажира. У заправочной станции свернули к обочине.

— Что вы сделали с Дэви? — услышал Воронцов. На мгновение он растерялся. Женщина была на пределе — он только сейчас это заметил. Подумал, что если не даст четкого ответа, в живот ему вполне может упереться ствол пистолета.

— Я видел его последний раз позавчера ночью, — сказал он.

— Знаю… После вашей встречи Дэви явился ко мне и объявил, что откопал сенсацию, уезжает и даст о себе знать не позднее, чем через двенадцать часов. Он сказал, что вы, мистер Воронцов, полностью информированы. Прошло значительно больше времени. Что с Дэви, мистер Воронцов?

— Мисс Стоун, разве прежде Дэви не уезжал…

— Нет, не так. Я знаю: с ним что-то случилось, понимаете?

— Вы чего-то не договариваете, мисс Стоун, — решительно сказал Воронцов. — Вам звонили? Угрожали?

— Нет… А что, могли угрожать? Все так серьезно? Я… В Пресс-центре, незадолго до вашего появления, кто-то за моей спиной сказал другому: «Не стоило Портеру в это ввязываться, потеряет голову. Русскому что — втравил и в сторону…» Я обернулась — толпа, ничего не поймешь… А тут пришли вы.

— Русских здесь много.

— Дэви говорил, что виделся с вами.

— Как сами вы, мисс, расцениваете то, что услышали?

— Я должна увидеть Дэви, но я понятия не имею, где он. Я думала, вы…

— Я тоже не знаю. Он поехал в Филадельфию, но вряд ли задержался там надолго. Когда мы с ним говорили, нам казалось, что это частное дело, психологическая зарисовка из жизни ученого. Потом уже выяснилось, что здесь еще что-то…

Машина рванулась, но поехали они не к центру, а в сторону Лонг-айленда.

— Я не поняла, — сказала Стоун. — Вы начали говорить, продолжайте.

Они ехали по шоссе, огибавшему город с запада, машин было много, и они пристроились в хвост какому-то широкому «мерседесу».

— Ваша с Дэви мужская логика мне не всегда понятна, — сказала мисс Стоун, выслушав рассказ Воронцова. — Все сложности, по-моему, сводятся к тому, что вас кто-то водит за нос. Единственное, что я поняла: Льюин должен знать, где Дэви. Если за Дэви следили, и Льюин в этом замешан, он должен знать. И я его спрошу. А заодно и вашу проблему решу, мистер Воронцов.

— О чем вы?

— Это же ясно. Я поеду к Льюину. Вам он отказал в интервью? Ну и что?

— Мисс Стоун, вы не должны этого делать. Навредите Дэви, а сами ничего не узнаете.

— Мистер Воронцов, я решила. Хотите поехать со мной? Там подождете в машине. Если нет, я вас высажу у станции подземки. Так что?

Воронцов подумал, что спорить бесполезно — она поступит по-своему. Он и Портер двигались окольными путями, потому что для подступов к Льюину им нужны были факты. А ей факты ни к чему, ей нужен Дэви. Она не станет спрашивать физика, кому он продался, потребует лишь информацию о журналисте Портере. Это глупо, но, может быть, сейчас единственно правильно?

Машина свернула с магистрального шоссе на муниципальную дорогу, ведущую к северу. Дом Льюина, насколько знал Воронцов, находился на окраине университетского городка.

— Я с вами, — сказал он.

— Я это и сама поняла, может быть, даже раньше, чем вы решили.

Женщина улыбнулась, и Воронцов подумал о том, какие они разные — Джейн и его Ира. Он вполне мог представить Иру за рулем автомобиля, готовую даже на крайности. Но действовать так решительно она бы не смогла.

Мисс Стоун неожиданно протянула правую руку Воронцову, он машинально сжал ее пальцы.

— Вы кажетесь мне хорошим человеком, мистер Воронцов.

— Спасибо, мисс Стоун…

— Дженни.

— Тогда и меня зовите Алексом.

— Хорошо, Алекс. Поехали.

* * *

К дому Льюина они попали в половине шестого. Пиковое время ощущалось здесь не так, как в самом Нью-Йорке. Во всяком случае, не было пробок, повезло им и со светофорами, они промчались сквозь городок, ни разу не притормозив. Почти не разговаривали, каждый думал о своем. Мысли их временами совпадали, тогда они смотрели друг на друга и улыбались, точно зная, что улыбаются именно этой неожиданной схожести мыслей и настроений.

Дом Льюина они увидели издали, но еще не знали, что это он и есть — двухэтажный, приземистый, вытянутый, похожий на старинный русский особняк. Между домом и улицей за невысоким забором был сад — около десятка платанов. Перед входом стояли машины, да и на противоположной стороне улицы их было немало

— обычная проблема с парковкой. Но все же втиснуться между ними было можно, и Дженни сделала это искусно, никого не задев.

— Я пойду с вами, — сказал Воронцов.

— Нет, Алекс, вы подождете здесь. Надеюсь, что вернусь скоро. При вас он вообще не станет разговаривать.

Дженни вышла из машины и быстро перешла улицу. Воронцов тоже решил выйти и занять более удобную для наблюдений позицию.

— Подвиньтесь, граф, — услышал он тихий голос и обернулся: у машины стоял Портер.

— Быстрее, — нетерпеливо сказал Дэви. Воронцов передвинулся на место водителя, и Портер мгновенно оказался рядом.

— Черт возьми! — изумленно воскликнул Воронцов. — Мы ищем вас целую вечность! Дженни отправилась к Льюину…

— Да, я видел. Сейчас она вернется, в доме никого нет. Я не успел ее остановить, пришлось бы кричать.

— Что вы здесь делаете?

— Наблюдаю и жду. Вы получили все мои сообщения?

— Думаю, все. Правда, последнее было весьма кратким. Портер хмыкнул. — И вы решили, что я придерживаю информацию. Между тем, в этом сакраментальном вопросе ключ ко всей проблеме. Вы на него ответили?

— Дэви, если вам есть что рассказать, давайте обменяемся сведениями. Естественно, я не ответил на ваш вопрос. На банальности не тянет.

— Хорошо. Сейчас вернется Джейн, и мы поговорим. Я зверски устал, Алекс…

Только теперь Воронцов обратил внимание, что под глазами у Портера круги, лицо какое-то одутловатое и потухшее. Три дня назад Дэвид был энергичен и подтянут, сейчас он походил на тряпичную куклу с неумело пришитыми руками, висевшими вдоль тела, и головой, клонившейся набок от собственной тяжести.

Джейн появилась из тени платанов и остановилась на кромке тротуара. Она выглядела растерянной, ее разочаровало и обеспокоило отсутствие Льюина.

Все произошло в доли секунды. Воронцов услышал визг тормозов, и автомобиль серого цвета, вырвавшийся из-за поворота, резко затормозил, скрыв Дженни от Воронцова. Тотчас взревел двигатель, машина помчалась вдоль улицы, но Дженни на тротуаре уже не было. Воронцов не успел ничего сообразить, первая мысль была: Дженни споткнулась, и машина сбила ее. Портер рявкнул что-то и, прижав Воронцова к левой дверце, включил зажигание. Но управлять машиной в таком положении было невозможно, он отодвинулся и крикнул:

— За ним, черт вас дери! То, что происходило в следующую четверть часа, Воронцов не сумел бы потом рассказать последовательно. Меняться местами не было времени, автомобиль уже заворачивал за угол, когда Воронцов, наконец, пришел в себя настолько, чтобы, не раздумывая, выполнять команды.

— Быстрее, — крикнул Портер, когда они свернули за угол вслед за серым автомобилем и оказались на прямом и широком шоссе. Автомобиль удалялся, и Воронцову пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не сбросить газ, когда стрелка спидометра перетащилась за отметку 90. Он даже не сообразил, что это были 90 миль, а не километров. «Быстрее, быстрее», — бормотал Портер, и стрелка доползла до 100. Расстояние не сокращалось, но и не увеличивалось. Заднее стекло в салоне серого автомобиля было темным, и увидеть, что происходит внутри, Воронцов не мог. Их же машина просматривалась насквозь, солнце стояло низко, лучи его будто простреливали салон.

От шоссе то и дело отходили развилки, транспортные пересечения двух, а то и трех уровней, но серый автомобиль шел пока прямо, и Воронцов подумал: что они станут делать, если все-таки догонят похитителей? Пока это гонка, а что начнется потом? Драка, стрельба?

Серый автомобиль свернул вправо, когда Воронцов меньше всего ожидал этого. Дорога вела в какой-то поселок, начинавшийся сразу за шоссе. Они влетели на довольно узкую улицу, и здесь автомобиль исчез. Он вновь свернул вправо, но когда Воронцов повторил маневр, он не увидел автомобиля — улица была пуста. Он промчался вдоль нее до конца — это был тупик. Развернуться было негде, и он дал задний ход. Здесь было несколько проездов и влево, и вправо. Куда именно свернули похитители?

— Возвращаемся к дому Льюина, — сказал Портер тусклым голосом. — Там моя машина.

— Простите, Дэви, я… просто не получалось быстрее…

— Не надо, Алекс, шансов у нас все равно не было. Поехали. Они вернулись к дому физика, все такому же безжизненному. — Нужно сообщить в полицию, — неуверенно сказал Воронцов, когда Портер вернулся, взяв из своей машины кожаную сумку на длинном ремне.

— Я знаю, кто увез Дженни, — отозвался Портер. — Пока достаточно и этого.

— Вы знаете?..

— Поехали, Алекс. Не ко мне и не к вам. У вас есть друзья из русских?

— Конечно, — Воронцов подумал о Крымове. Портер молчал, Воронцов думал о Дженни и не мог понять, почему они не вламываются в ближайший полицейский участок, почему Портеру достаточно знать, кто увез его девушку. Он уверен, что с ней ничего не случится? Как он может быть уверен? А если не уверен, то что же — он просто бездушный газетный робот, который ради информации готов забыть обо всем? А он, Воронцов, молча сидит рядом. Если бы на месте Дженни была Ира, что сделал бы он? Разумеется, бросился бы в полицию. К чертям все.

Крымов был дома, но встреча оказалась не совсем такой, на которую рассчитывал Воронцов.

— Господи, Алексей Аристархович! — Крымов смотрел на Воронцова, будто увидел привидение. — Где вы обретаетесь? То, что вы делаете — нелепо… Проходите в кабинет. Вы тоже, господин Портер.

— Что нелепо? — удивился Воронцов.

— Погодите… По вашему виду я понимаю, что вы ничего не знаете.

— Чего не знаю?

— Кажется, — сказал Портер, — Алекс что-то натворил?

— Час назад в консульство звонили из Бюро и сказали, что Воронцов занимается промышленным шпионажем, и у них есть доказательства. По закону Воронцов может быть арестован, но фирма, — не знаю названия, — дела пока не возбуждает. Власти, вероятно, потребуют высылки Воронцова. Вот так. Консул вне себя. Он поехал объясняться и доказывать, что все это провокация. А вас ищут…

— Вот бред так бред, — пробормотал Воронцов.

— Индивидуальный подход, — усмехнулся Портер. — С Жаклин они избрали один путь, с Льюином — другой… А с вами… Логично.

— Что логично? — раздраженно сказал Крымов. — Вы понимаете, Алексей Аристархович, что я обязан позвонить в консульство и сообщить, что вы здесь?

— Думаю, — тихо сказал Портер, — что если господин Крымов разрешит воспользоваться видеомагнитофоном, мы будем знать гораздо больше, сопоставив мою и вашу, Алекс, информации. Господин Крымов будет при этом присутствовать и позвонит консулу, когда сочтет нужным. От того, как быстро мы с Алексом разберемся, будет зависеть и судьба Дженни.

Крымов пожал плечами.

Загрузка...