Босфор

Часть 1

Мои спутники зависли в рыбном ресторанчике, под навесом из сухих пальмовых листьев.

Ресторан примостился на сваях, впаянных в морское дно.

Берег брезжил вблизи.

Под ногами мурлыкало море.

И мы улыбались, прислушиваясь, как оно дышит во сне.

Поели копченой кефали с козьим сыром и щедрыми овощами. Вкусили заводного средиземноморского рислинга, сиюминутного, как близорукий олень на голодной тигриной тропе. Порадовались, что мы из плоти и крови, и мир вокруг не мираж!

Спутники мои — один отличный чел и его девчонка — любили друг друга. И, кажется, начинали догадываться об этом. Я же, волк-одиночка, заметил это с первого взгляда по множеству неуловимых признаков, известных всем, кто хоть раз испытал это обреченное чувство.

Поэтому и чапал теперь один.

Одному тоже бывает ничего. Если вокруг море и музыка. И люди проходят сквозь тебя, не пытаясь сломать и накарябать на память «Я ЗДЕСЬ БЫЛ…». И можешь вернуться в порт, перебраться на другой корабль и на утро уже не помнить, за чем и от чего бежишь.

На площади я остановился.

В центре мерцал фонтан.

Его стройные пестрые струи срывали с небес тусклые старые звезды и выстреливали выскочками, чистенькими и без числа.

Впрочем, не очень долговечными.

Еще более резвые звезды грозили вот-вот взлететь чтобы указывать кому-то дорогу.

Вокруг фонтана фланировали автомобили и ярко-зеленые автобусы, улыбавшиеся решетками радиаторов.

Несмотря на поздний час, пипл спешил и делал вид, что каждый, по меньшей мере, министр путей сообщения всех баров от порта до южной оконечности острова. Глядя на них, нетрудно было заключить, что развлечения — нечеловеческий труд, если оказываешься на острове развлечений.

Фасадом к морю стоял отель. Он не достал бы рукой до неба, даже если бы привстал на цыпочки. Но на фоне двухэтажных частных домов выглядел, как Гулливер вблизи лилипутов. Или груша в чаше с черешней.

На крыше гремела музыка, и парились пальмы.

Сколько раз в таких местах я танцевал вальс «Великих мореплавателей» с девушкой в розовом. На самом интересном почему-то всегда просыпался… Но оставалось радостное предчувствие, что когда-нибудь я еще туда вернусь…

Вперед, наверх!!!

— Эй, бармен, обслужи-ка Бармалея из Марбельи! Рюмку текилы, плиз!

Рядом уселась местная длинноногая стрекоза.

Вспомнил, что ощущение счастья приходит задним числом, заказал ей большую рюмку белого мартини с куском льда и оливкой на дне. И себе еще текилу.

Выпили.

Она спросила, откуда я. Ответил, как всегда солгав. С женщинами так надежней…

Текила живо полетела вниз, выжигая в кишках остатки грусти, наполняя сердце радостью и желанием быть смелым.

Смуглые стрекозиные колени вызывающе блестели из-под короткой юбки.

Подвижные загорелые пальцы с ярко-красным маникюром на безумных ногтях то и дело барабанили по рюмке и были похожи на орудие убийства любовью.

Через миг я знал о ней все, что нужно.

Зовут Диана.

Работает танцовщицей в ночном клубе.

Сегодня ночью у нее выходной…

В который раз мысленно крикнул: «Ура!!!»

Я молод и не беден! И не тоскую по каким-нибудь островам Папуа Новая Гвинея так же сильно, как иногда тоскую по Москве или Парижу… И вообще я не тоскую ни-ко-гда!!!

— Еще текилу, плиз, и мартини даме! Слушай, детка, я расскажу тебе такое, от чего волосы встанут дыбом!

— Встанут где?

— На бороде!

Она хохочет.

Мне люб ее глупый смех.

Пьем!

— Извини, я на минутку…

Стрекоза исчезает во мраке.

Какие вопросы? Любой каприз, детка!

Посмотрел по сторонам. Ни один стол не пустовал. Везде сидели свечи и горели люди. Или, наоборот. Какая разница, если ты сам свеча?!

Люди-свечи болтали, смеялись, танцевали, подходили к краю крыши, смотрели в море, обнимались или меланхолично курили.

Неожиданно почувствовал на себе неслучайный взгляд. Я умею это делать спиной, затылком, копчиком — чувствовать такие взгляды… Тут же трезвею и превращаюсь в пружину. Пару раз спасало…

Вокруг маячило много людей, но я мигом отыскал нужный стол, как будто его специально осветили, или на стене был прибит указатель. Стол стоял у самого края. Там сидели двое: незнакомец лет сорока пяти и девушка примерно моего возраста.

Узнал ее.

И сразу успокоился.

Только сердце слегка подпрыгнуло…

Они перекинулись несколькими фразами. Мужчина подошел.

— Добрый вечер, — сказал на ломанном русском и протянул руку. — Поль.

— Добрый вечер, — ответил я и тоже представился.

— Да-да, знаю, — лицо Поля расплылось в улыбке.

— Вы работаете на КГБ? Или на французскую разведку?

На всякий случай улыбнулся. Я всегда так делаю, когда не знаю, как у человека с юмором.

— И то, и другое, если под этими разведками подразумевать мою жену, — засмеялся Поль. — Она вас знает и приглашает присоединиться к нам. Ну, как?

— Пожалуй…

«Черт! Ну, и на хрена сдались все эти географические карты-фигарты, компасы-фигомпасы? — недоумевал я, продираясь сквозь столы, спотыкаясь о стулья, натыкаясь на людей и пальмы, и чувствуя, как текила пьяным шкипером разошлась в кишках… — Как же легко заблудиться…!»

— Ну, здравствуй, Наташа!

— Наталья, — иронично, поправил Поль.

— Привет, Никита, — ответила она, протягивая руку.

Взял ее пальцы и несколько мгновений держал, не выпуская. Не представлял, как разговаривать с ней, о чем. И спросил первое, что пришло в голову, что и так прекрасно знал.

— Сколько мы не виделись?

— Четыре года. Я так тебе рада… А ты не изменился…

— Да, четыре. Скажи, пожалуйста! И я рад… Ты тоже не изменилась… Как давно на острове? Планы?

— Мы с Полем в кругосветке! Здесь со вчерашнего вечера и до послезавтра. Дальше прямым ходом в Тель-Авив….

«Неужели это не сон? — подумал я. — Можно протянуть руку и коснуться ее руки!»

— Давайте выпьем, — предложил Поль. — За встречу! За то, что в мире много хороших людей и неожиданных встреч! Чем больше хороших людей, тем приятных встреч больше!

— За тебя, — сказал я, чокаясь с Наташей.

Вернулась Диана.

— Кругосветка — это так здорово, по-хорошему завидую! — затараторила она, словно превратилась в расторопного туроператора, или надеялась, что ей тоже купят билет. — Блеск! Мечта! Не просто отличный отдых, но и возможность познакомиться с такими прекрасными людьми!

Зазвучала медленная музыка.

— Не разучился вальсировать? — иронично спросила Наташа. — Пригласи меня…

Мы медленно закружились среди пар.

Странно, когда нечего сказать — болтаешь без умолку. А тут как будто воды в рот набрал. И она замерзла.

— Я замужем. Почти четыре года.

— Поздравляю.

— А ты женился?

— Нет.

— Почему?

— Не встретил никого лучше тебя.

Улыбнулся, чтобы она не поняла, шучу или говорю серьезно. И чтобы сам не понял.

— Ты его любишь? — спросил как можно проще.

— Люблю, — так же просто ответила Наташа.

— Хорошо. Без любви пусто.

— А у тебя есть…?

— Нет.

Было приятно держать Наташу.

Перед глазами проплывали стойка бара, освещенные свечами столы, море в темноте, танцующие фигуры, опять столы и стойка.

— Мне кажется, я сплю, Наташа. Это невероятно! На огромной планете пути двух песчинок снова пересеклись… Неужели это возможно?! Если только планета сама не превратилась в песчинку! У меня в глазу… Зачем судьбе понадобилось опять свести нас?

Музыка закончилась. Не заметил и продолжал танцевать, пока Наташа не вернула меня на землю.

Поль был пьян и весел. Он склонился к Диане и что-то напевал, хлопая ладонями по столу. Я прислушался. Поль пел Марсельезу. Это обрадовало. Люблю умеющих петь Марсельезу![1]

— Нам пора, — сказала Наташа.

— Дорогая, посидим! Не хочу в постель! — запротестовал Поль. — Сколько времени, Никита?

Я посмотрел на часы.

— Без четверти два…

Поль подмигнул, мол, сейчас все решим. И галантно пригласил Наташу танцевать. Но, вставая, опрокинул бутылку с вином.

Вино едва не испортило Наташино розовое платье от Ferre и теперь веселыми красными осьминогами украшало светлые брюки Поля от Славы Зайцева.[2]

«А что? В этом что-то есть… — подумал я. — Ему так даже лучше. По крайней мере, осьминоги списывают лет сто…» И, пожалуй, Слава со мной согласился бы. Егор[3] — точно! Но приговор Наташи был неумолим.

— Я помогу, — весело сказала Диана. — А ты, Никита, будь здесь. Мы уложим его и назад.

— Вряд ли я вернусь, — сказала Наташа.

— Почему? — удивилась Диана. — Вся ночь впереди. Неужели будешь торчать в номере? Уж поверь, с этим французиком сейчас каши не сваришь.

Эта девчонка начинала мне нравиться. Кем бы она не была.

— Мы вернемся, Никита! — задорно откликнулся Поль, обнимая девушек. — Вот только спустимся в номер и сменим парнишке штанишки!

Они ушли.

Официант убрал со стола, постелил свежую скатерть. Я заказал капучино, снял пиджак и ботинки, положил ноги на соседний стул и стал наслаждаться запахом кофе и далекими огнями в море.

Хорошо почувствовать себя, как дома! Я долго этому учился. Обычно что-то неизменно мешало превратить окружающие предметы в сообщников, в партнеров по игре, в собратьев по счастью и несчастью. Что же тогда говорить о людях? А ведь это так необходимо — создать вокруг доброе поле, магический круг уюта на тривиальном трофи «Роддом — Могила»! Особенно, если собственный дом следует за тобой лишь в облачке ветхих воспоминаний, безлико клубящихся над банданой…

К лохматому стволу пальмы в кадушке рядом со столом кто-то привязал алую ленту. Лента слегка шевелилась. Пальма напоминала длинношеего лоха с копной нечесаных зеленых волос и при галстуке.

— Не плохо выглядишь, старина! — сказал я, чтобы поддержать его. — По крайней мере, ты ни на кого не похож, а это встретишь не часто… Увы, люди этого не любят, так что будь готов к неприятностям. Но ты справишься, уж поверь… Будущие победы написаны у тебя во взгляде…

Лох-Пальмос не отвечал. Я заскучал, впал в меланхолию и предался воспоминаниям.

Вспомнил, как любил Наташу. И подумал:

«Люди не всегда расстаются из-за раскордаша в своих дурацких шестеренках. Бывает, они как будто Инь и Ян,[4] нарисованные на розовой китайской вазе. Но вдруг одно неверное движение, один неловкий взмах беспощадного хлыста Судьбы! И сиамские[5] осколки уже разлетелись по медленной Лете.[6]

Смирись.

Обратного пути нет.

В историю, Бармалей, в историю…».[7]

Когда Наташа улетала в Стамбул, она не оставила у меня даже своей зубной щетки.

«Живу без прошлого, без будущего, без барометра и медицинской страховки, — подумал я. — Спасибо за спички в ночи, и что это еще не „Прощай, оружие!“…[8]

Сегодня Наташа в Стамбуле, завтра пригласят в Париж, через месяц на Марс…

А тут торгуешь просроченным сирийским соком. Ставишь баксы на собачьих боях в заброшенном песочном карьере вблизи Серебряного бора. Корешишься с опарышами, записавшимися в РУВД… Короче, барахтаешься в кусающемся хаосе, пахнущем яблоками и абрикосами! И все это под вой милицейских сирен…

Не известно, куда вынесет.

Каждый за себя…»

Прошло несколько месяцев.

Однажды, как гром среди ясного неба, а скорее, наоборот, как солнечный проблеск посреди необозримой грозы, — телефонный звонок.

— Приезжай, Никита! Соскучилась! Очень хочу видеть! Ты нужен мне!

И я полетел…

Наташа встречала в стамбульском международном аэропорту Ататюрк.

Схватил ее в охапку.

— Ну, здравствуй! Вот и я…

— Ты уже здесь?

Удивилась и даже как будто расстроилась. У меня так бывало, когда о чем-то долго мечтал, и это вдруг случалось.

— Да, здесь! А что?

— Я так ждала…

Наташа держала дешевую и совсем не сердитую квартиру на первом.

Балкон выходил в тихий двор. За деревьями в трех шагах парил минарет мечети. Пять раз на дню муэдзин[9] задушевно призывал помолиться во имя Аллаха. Он был так близко, что мог бы заглянуть в окно проверить, как это делают, и, в случае необходимости, пригрозить пальцем… Если бы не был магнитофонной записью.

При моем появлении муэдзин не замедлил напомнить о себе. Молиться я, конечно, не стал. Но призыв понравился. Возможно, у меня роду кто-то когда-то и молился под этот крик. У Наташи вряд ли. Она бесстрастно заткнула уши.

Судя по размерам лежака, спальню, тестировали шведы! Не кровать, а шедевр!

Вентилятор в потолке над шедевром предполагал, что кто-то закатал здесь в бетон Карлсона.[10]

Эклектичный камин, нарисованный на стене в столовой, задавил вопросом: «При чем здесь папа Карло?»

Чтобы переключиться на что-то более светлое, отправился в магазин. Притащил ящик пива, десяток бутылок сухого — красного и белого, разумеется, — бутылку текилы и бутылку мартини.

— Так много? — удивилась Наташа.

— Люблю, когда бар забит. Это бодрит и вселяет веру в завтрашний день.

— Ты рассуждаешь, как герой Хемингуэя, — сказала Наташа и огорчилась. — Не надо, не старей раньше времени.

Пока Наташа готовила, листал журналы. С глянцевых страниц знойные красотки строили глазки, как газели, застигнутые за утренней зарядкой.

Наташа принесла поднос с вином и закуской. Маслины с красным перцем были разложены на блюдечке в виде улыбающейся счастливой рожицы.

— Это кто? — спросил я.

— Одна девочка. Ты с ней знаком. Видишь, как она рада тебе!

— С таким очаровательным личиком надо светиться в журналах, Наташа. А то снимают неизвестно кого…

— Это не просто.

— Что ж, дай Бог!

— Давай, за твой приезд! Теперь мы вместе, и у нас все будет хорошо.

— И еще за то, Наташа, что нам здесь не грозит опасность. И мы можем гулять по ночам…

Выпили.

Обнял Наташу.

Мы были вместе, у нас был дом и кое-какие деньги.

Мы смело смотрели в будущее, хотя там царила Неизвестность.

Она вела себя, как судья на финише.

Я видел, как Неизвестность ходит вдоль трибун, размахивая флажком, готовая в лучшем случае дать отмашку, что в гонке пройден очередной круг.

Неизвестность нельзя было ни обмануть, ни подкупить, ни задобрить. Но это было хорошо, как ни странно…

— Как ты жила без меня? — спросил я. — Подружилась с кем-нибудь?

— Конечно. У меня здесь много друзей.

— Хороших?

Хотелось как можно скорее войти в Наташину жизнь, перестать быть гостем.

— Хочешь, познакомлю тебя с друзьями?

Через пятнадцать минут катили на такси вниз от Улуса — улицы, на которой жили теперь, — к Босфору. Петляли среди вилл, обнесенных бетонным забором.

Это Ситези — так здесь называют поселки богачей.

— Когда-нибудь и мы будем жить так, — мечтательно сказала Наташа. — Если будем вкалывать.

— Давай за это выпьем. И за то, чтобы нам повезло.

У первого светящегося магазинчика притормозили. Подошел хозяин. Узнал, чего хотим, и через секунду вынес открытую бутылку сухого вина с двумя пластиковыми стаканами.

— Счастливого пути, — сказал он. — Заезжайте еще.

Водитель такси поехал медленнее. Видимо, чтобы нам легче пилось. А может, болел за обивку.

Вино было прохладное и слегка вязало.

В окно врывался густой стамбульский воздух, пахнувший солью и жареным арахисом…

Спустились в Артакей,[11] отпустили такси. Прошли по узкой древней улочке, мимо витрин с антиквариатом, к широкой площади у воды, где за столами под навесами сидели сотни людей.

Нас окликнули.

Это был манекенщик Юсуф, обезоруживающей резиновой улыбкой похожий на молодого Бельмондо.

С ним была Маруся, похожая на свое имя.

Маруся тоже работала манекенщицей. Она прожила в Турции два года и при каждом удобном случае поливала по-турецки.

Сели за свободный стол, заказали выпить.

— Как в Москве? — спросила Маруся, взъерошив короткие белокурые волосы.

Разговорились.

Юсуф ничего не понимал, но то и дело вставлял русские бранные словечки, которым научила его Маруся. Конечно, всегда не к месту. Это было похоже на попытку пьяного попугая выступить в Совете Безопасности ООН.

Прохожие здоровались, брали автограф. Юсуф был известен.

Подсел Ингин, тоже манекенщик. Кажется, он был еще популярнее. Девушки вставали в очередь, чтобы сесть на краешек его стула, обнять и сфотографироваться. Просто памятник Чехову в Гурзуфе!

— А не пойти ли нам на дискотеку, молодежь? — спросил Юсуф таким тоном, словно предложил на пару часов слетать на Марс, и его личная ракета ждала за ближайшей мечетью. — Это же в двух шагах…

Дискотека называлась Паша Бич, или попросту — Паша.

У стойки бара я заказал ребятам дринк. Маруся, Юсуф и Ингин взяли фруктовые коктейли, Наташа джин-тоник, а сам чистую русскую водку, чтобы взбодриться.

Ингин с коктейлем исчез в толпе.

Юсуф и Маруся танцевали, не выпуская из рук стаканы с соломинками. Они прикладывались к соломинкам, словно к чудесному переговорному устройству, придуманному для грома дискотечной «колотушки». Витринные фигуры Маруси и Юсуфа выделялись. На них было приятно смотреть.

Выпил еще водки.

Звезды хлынули вниз и сквозь меня!

Я стал большим-большим…

Казалось, стоит посильнее оттолкнуться, и полечу, черт знает куда. Но я не хотел улетать! Мне было хорошо здесь, на этой дискотеке, среди этих людей, в этом городе, на этой земле…

Мы с Наташей стали целоваться…

Когда посмотрел вокруг, то не увидел друзей. И вообще никого больше не видел, кроме Наташи, которая была теперь повсюду, куда бы ни бросил взгляд.

Взяли такси, назвали адрес и спустя одно мгновение уже входили через балкон в квартиру.

В темноте, спотыкались друг о друга и о какие-то безымянные предметы.

Смеясь, срывали одежду.

Падали на гостеприимную шведскую кровать.

Шептали глупости…

Горячий поток ночи бросал в слепые части пространства. Крутил, вертел, разрывал и снова соединял.

Мир вращался вокруг, как вентилятор в потолке нашей спальни…

Мы любили, как в первый раз, разглядывая сокровенные уголки наших невесомых тел губами, щеками, ресницами, дыханием…

Не прерывались даже, когда в половине пятого муэдзин возвестил о начале утренней молитвы.

Прошлое исчезло.

Остался гулкий и глубокий пульс нарождающегося дня, в котором не было еще ничего, что бы мы боялись потерять или разрушить.

Люди расстаются, чтобы встречаться набело. Расставаясь, они рискуют никогда больше не взглянуть друг другу в глаза. Но это все-таки лучше, чем всегда быть вместе по привычке.

Весь новый день провели дома. Валялись в постели, болтали о пустяках, занимались любовью, запивая вином и закусывая фруктами.

Это был удивительный день! Как будто кто-то сорвал с меня старую кожу, весившую тысячу тонн. Приходилось все время быть начеку и придерживаться за что-нибудь, чтобы не улететь в небо.

Не хотелось вспоминать, что осталось позади.

Не хотелось думать, что ожидает завтра.

Каждая минута вызывала веселое удивление. Как очередной старт космического корабля. Или воробей, запорхнувший в открытую форточку.

— Завтра поставим тебя на учет в агентстве, — сказала Наташа. — Ты привез фотографии?

Поднялись на третий этаж.

Вошли в залитую светом мансарду.

За огромным столом, заваленным фотографиями, сидел полнеющий коротышка лет тридцати пяти, одетый в модный светлый костюм.

Узкие прямоугольные очки в золоченой оправе уверенно держались на мясистом носу, придавая розовому лицу воинственность.

Лицо лоснилось.

«Вот они какие, акулы рынка человеческой красоты!» — подумал я, пожимая небрежно протянутую руку, и отметил, что ладонь мягкая и влажная, как у спящего мерзавца. Чтобы перебороть отвращение, тряс руку Дениза на вечность дольше, чем следовало.

— Что будете пить? — спросил Дениз, вернувшись к фотографиям.

— Воду с лимоном, если можно, — поспешила сказать Наташа, прежде чем я успел ответить.

Дениз по селектору сделал заказ.

Возникла пауза.

— Очень жарко! — сказала Наташа по-турецки.

— Да, — сказал Дениз.

— В такую жару хорошо на пляже, — заметил я и подумал, что даже не знаю, сколько у нас с Наташей осталось дней до месячных.

Наташа сурово посмотрела на меня. Договорились, что говорить будет она.

— Не могли бы вы встать? — попросил по-турецки Дениз, хотя, конечно, как большинство турков, п…