Царь и царица

{5}

l.

Мученическая кончина царской семьи, а тем более испытанные ею несказанные нравственные мучения, перенесенные с таким мужеством и высоким подъемом духа, обязывают относиться к памяти покойного Государя и его супруги с особ­ливой почтительностью и осторожностью.

Эти страдания — сравнительно недавнее прош­лое. Впечатление совершенного в Екатеринбурге злодеяния столь живо и неизгладимо, что чрезвы­чайно трудно подходить к определенно умственного склада и духовного облика Царя и Царицы путем беспристрастного объективного анализа, всецело подчинив ему волнующие нас чувства. Но разобраться в сложных и разнообразных причинах разрушения русской государственности без выяснения основных свойств Николая II и его супруги невозможно. Участие в государствен­ной жизни России и влияние на ход событий не только Царя, но и покойной Царицы слишком для этого значительно; оно должно быть признано едва ли не решающим.

Николай II, а в равной с ним степени и Александра Феодоровна, принадлежат отныне истории, и, думается, что чем скорее отдельные лица попытаются извлечь правду из множества противоречивых, тенденциозных и далеко не {6} беспристрастных отзывов современников об этих глубоко несчастных носителях царского венца, тем легче будет будущему историку отделить последствия властвования Николая II и деятельного вмешательства Александры Феодоровны в дела государственного правления от их внутренних душевных качеств. Ныне, пока еще живы многие лица, близко знавшие Николая II и Алек­сандру Феодоровну, легче, не впадая в грубые ошибки, восстановить их духовный образ.

Дать верную характеристику убиенной Цари­цы задача не легкая, настолько природа ее была сложная, многогранная, а в некоторых отношениях даже противоречивая. Рассудительность и страстность, мистицизм и непоколебимая верность воспринятым ею отвлеченным теориям и усвоенным принципам каким то странным образом в ней настолько переплетались и уживались, что порой решительно недоумеваешь, чем вызва­но то или иное принятое ею решение — порывом ли ее страстной природы, слепой ли верой в нечто, навеянное ей тем лицом, которое она по­читала за выразителя абсолютной истины, или неуклонным соблюдением укоренившегося в ней принципа?

Одно лишь можно утверждать с уверенностью, а именно, что по природе своей Александра Феодоровна была, прежде всего, страстная, увлекаю­щаяся женщина, с необыкновенной настойчи­востью и жаром преследующая раз намеченную цель. Присущая же ей рассудительность была лишь продуктом полученного ею англо-протестантского воспитания, пропитавшего ее рационализмом, рав­но как высокими и стойкими принципами пури­танизма. Вследствие этого во всех повседневных делах, не захватывавших ее личных жгучих интересов, она отличалась рассудительностью. Но, {7} коль скоро вопрос касался того, что живо ее за­трагивало, неудержимая страстность брала верх.

В одном лишь отношении природа и получен­ное воспитание сошлись вполне, — они вырабо­тали в Александре Феодоровне абсолютную прав­дивость, а отсюда прямоту и определенность высказываемых ею суждений. В этом отношении Царица не сходилась характером со своим супругом, напоминавшим, по скрытности и умению таить свои истинные чувства и намерения, византийство Александра I.

В частной семейной жизни Александра Феодоровна была образцом всех добродетелей. Без­упречная, страстно любящая супруга, примерная мать, внимательно следящая за воспитанием своих детей и прилагающая все усилия к их все­стороннему развитию и укреплению в них высоких нравственных принципов; домовитая, прак­тичная и даже рассчетливая хозяйка, — вот как рисуют Александру Феодоровну все ее прибли­женные. Наряду с этим, она неизменно инте­ресовалась широкими отвлеченными вопросами общего, даже философского, характера, а женская суетность была ей абсолютно чужда; например, нарядами она вовсе не интересовалась.

Во всех конкретных, доступных ее пониманию, вопросах Государыня разбиралась пре­восходно, и решения ее были столь же деловиты, сколь и определенны.

Все лица, имевшие с ней сношения на деловой почве, единогласно утверждали, что доклады­вать ей какое либо дело, без предварительного его изучения, было невозможно. Своим докладчикам она ставила множество определенных и весь­ма дельных вопросов, касающихся самого су­щества предмета, причем входила во все детали и в заключении давала столь же властные, сколь {8} точные указания. Так говорили лица, имевшие с ней дело по различным лечебным, благотворительным и учебным заведениям, которыми она интересовалась, равно и заведывавшие кустарным делом, которым ведал, состоявший под председательством Государыни, кустарный комитет.

Вообще, Александра Феодоровна была преис­полнена инициативы и жаждала живого дела. Мысль ее постоянно работала, в области тех вопросов, к которым она имела касательство, причем она испытывала упоение властью, чего у ее царственного супруга не было.

Николай II принуждал себя заниматься госу­дарственными делами, но по существу они его не захватывали. Пафос власти ему был чужд. Доклады министров были для него тяжкой обузой. Стремление к творчеству у него отсутствовало.

Всего лучше чувствовал себя Николай II в тесном семейном кругу. Жену и детей он обожал. С детьми он состоял в тесных дружеских отношениях, принимал участие в их играх, охотно совершал с ними совместные про­гулки и пользовался с их стороны горячей неподдельной любовью. Любил он по вечерам громко читать в семейном кругу русских классиков.

Вообще более идеальной семейной обстановки, нежели та, которая была в Царской семье, пред­ставить себе нельзя. На почве общего разложения семейных нравов как русского так и западно-европейского общества, семья русского са­модержца представляла столь же редкое, сколь и сияющее исключение.

Общественная среда, бывшая по сердцу Ни­колаю II, где он, по собственному признанно, отдыхал душой, была среда гвардейских офицеров, вследствие чего он так охотно принимал {9} приглашения в офицерские собрания наиболее знакомых ему по их личному составу гвардейских полков и, случалось, просиживал на них до утра.

Гнусная, кем-то пущенная клевета, что Ни­колай II имел пристрастие к вину и чуть ли не страдал алкоголизмом, — абсолютная ложь. Про­ведя целую ночь в офицерском собрании, Госу­дарь, возвратясь под утро во дворец, принимал ванну и тотчас же приступал к своим ежедневным занятиям, причем его докладчики и представить себе не могли, что он провел бессонную ночь.

К тому, что называется кутежем, у Нико­лая II не было склонности даже в самые моло­дые годы. Привлекали его офицерские собрания царствовавшей в них непринужденностью, отсутствием тягостного придворного этикета: любил он и беседы, которые там велись об охоте, о лошадях, о мелочах военной службы; нра­вились ему солдатские песни, веселые рассказы, смешные анекдоты, до которых он был охотник; во многом Государь до пожилого возраста сохранил детские вкусы и наклонности. В его дневнике перечисляются любимые им развлечения и все они ребячески наивны. Там, например, мы читаем: «баловался голыми ногами в ручье». Был он любителем физического тру­да, которому усиленно предавался и после отречения. Привлекал его и спорт во всех его видах, о чем можно судить по записям того же дневника, но он уделял ему лишь незначитель­ную часть своего времени.

Главной отличительной чертой его характера была всепроникающая самоотверженная предан­ность исполнению того, что он почитал своим царским делом. Даже ежедневными своими {10} прогулками, которыми, судя по тому же дневнику, он особенно дорожил, он часто жертвовал для исполнения своих разнообразных царских обязанностей. Исполнял он эти обязанности и занимал­ся государственными делами с необыкновенной усидчивостью и добросовестностью, но делал это из принципа, почитая своим священным долгом перед врученной ему Богом державой по­свящать служению ей все свое время, все свои силы; тем не менее, живого интереса к широким вопросам государственного масштаба Ни­колай II не испытывал.

Характерны в этом отношении некоторые за­писи дневника Николая II, относящиеся ко вре­мени его возвращений из Ливадии, где он почти ежегодно некоторое время отдыхал: «Опять мини­стры с их докладами!», — читаем мы, например.

Министры знали, насколько их доклады уто­мляли Государя, и старались по возможности их сокращать, а некоторые стремились даже вносить в них забавные случаи и анекдоты. Особенно отличался в этом отношении министр внутренних дел известный анекдотист Н. А. Маклаков; прибегали к этому средству и некоторые другие; так в дневник статс-секретаря А. А. Половцова отмечено, что при посещении министра иностранных дел, гр. Муравьева, одним из его сотрудников, Муравьев с озабоченным видом ему сказал: «думаю, чем бы я мог завтра на моем докладе рассмешить Государя».

Впрочем, краткости докладов министров весьма содействовала способность Царя на лету с двух слов понять в чем дело, и ему не­редко случалось перебивать докладчика, кратким досказом того, что последний хотел ему разъяс­нить.

{11} Да, в отдельных вопросах Николай II разбирался быстро и правильно, но взаимная связь между различными отраслями управления, между отдельными принимаемыми им решениями, от не­го ускользала.

Вообще синтез по природе был ему не доступен. Как кем-то уже было замечено, Нико­лай II был миниатюрист. Отдельные мелкие чер­ты и факты он усваивал быстро и верно, но широкие образы и общая картина оставались как бы вне поля его зрения.

Естественно, что при таком складе его ума абстрактные положения с трудом им усваива­лись, юридическое мышление было ему чуждо.

Обладал Николай II исключительной памятью. Благодаря этой памяти, его осведомленность в разнообразных вопросах была изумительная. Но пользы из своей осведомленности он не извлекал. Накапливаемые из года в год разнообразнейшие сведения оставались именно только сведениями и совершенно не претворялись в жизнь, ибо координировать их и сделать из них какие либо конкретные выводы Николай II был не в состоянии. Все, почерпнутое им из представляемых ему устных и письменных докладов, таким образом, оставалось мертвым грузом, ис­пользовать который он, по-видимому, и не пы­тался.

Общепризнанная черта характера Николая II — его слабоволие, было своеобразное и односторон­нее.

Слабоволие это состояло в том, что он не умел властно настоять на исполнении другими ли­цами выраженных им желаний, иначе говоря, не обладал даром повелевать. Этим, между прочим, в большинстве случаев и обусловливалась смена им министров. Неспособный заставить {12} своих сотрудников безоговорочно осуществлять высказываемые им мысли, он с этими сотруд­никами расставался, надеясь в их преемниках встретить боле послушных исполнителей своих предположений.

Однако, если Николай II не умел внушить свою волю сотрудникам, то и сотрудники его не были в состоянии переубедить в чем либо Ца­ря и навязать ему свой образ мыслей.

Мягкохарактерный и, потому бессильный за­ставить людей преклоняться перед высказанным им мнением, он, однако, отнюдь не был безвольным, а наоборот, отличался упорным стремлением к осуществлению зародившихся у него намерений. Говоря словами Сперанского про Алек­сандра I, с которым Государь имел вообще много общего, Николай II не имел достаточно характера, чтобы непреклонно осуществить свою волю, но не был и достаточно безволен, чтобы искрение подчиниться чужой воле. Стойко продолжал он лелеять собственные мысли, нередко при­бегая для проведения их в жизнь к окольным путям, благодаря чему и создавалось впечатление двойственности его характера, которая столь мно­гими отмечалась и ставилась ему в упрек.

Насколько Николай II в конечном результа­те следовал лишь по путям собственных намерений, можно судить по тому, что за все свое царствование он лишь раз принял важное решение вопреки внутреннему желанию под давлением од­ного из своих министров, а именно 17-го октября 1905 года, при установлении народного представительства.

Впоследствии Витте, в особой поданной им записке, стремился убедить Царя, что манифест означенного числа был издан не по его, Витте, настоянию, так как он тогда же указывал и {13} на другой выход из создавшегося в стране положения — на принятие драконовских мер против возникших народных волнений и лишь прибавил, что он — Витте — для этого не пригоден. Но обмануть Царя Витте не удалось и Николай II сохранил к нему определенно неприязненные чувства.

Основной причиной указанного внешнего слабоволия Николая II была его в высшей степени деликатная природа, не дававшая ему возможности сказать кому-либо в лицо что-нибудь неприятное. Вследствие этого, если он признавал необходимым выразить кому либо свое неудовольствие, то делал это неизменно через третьих лиц. Таким же образом расставался он со своими ми­нистрами, если не прибегал к письменному, т. е. заочному их о том извещению.

Происходило это, как вообще у мягкосердечных людей, не решающихся причинять огорчение своему собеседнику, не от сожаления к огорчаемому, а от невозможности переделать себя и за­ставить перешагнуть через испытываемое при этом тяжелое чувство.

Доказательством именно указанного происхождения слабоволия Николая II может служить, меж­ду прочим, и то, что личной приязни в своим сотрудникам, даже долголетним, Николай II не питал совершенно. Ни в каких личных близких отношениях ни с одним из них он не состоял и с прекращением деловых отношений порывал с ними всякую связь. Можно даже утверждать обратное, а именно, что чем дольше сотрудничал он с каким-нибудь лицом, тем менее дружественно он к нему относился, тем менее ему доверял и тем охотнее с ним рас­ставался.

{14} Причины этого, на первый взгляд нелояльного явления были разнообразны.

Тут сказывалась и свойственная Государю склонность увлекаться новыми лицами и даже но­выми мыслями. К тому же можно сказать, что в течение всего своего царствования Николай II искал такое лицо, которое бы добросовестно и умело осуществляло его мысли, оставаясь при этом в тени и не застилая собою его самого.

В каждом своем новом сотруднике он на­деялся найти именно такого человека, и этим обусловливался тот фавор, которым пользова­лись в течение некоторого времени все вновь на­значаемые министры. Продолжался этот период тем короче, чем большую инициативу и самостоятельность проявляло новое, призванное к вла­сти лицо.

В проявлениях инициативы со стороны своих министров Николай II усматривал покушение узурпировать часть его собственной царской власти. Происходило это не только от присущего ему обостренного самолюбия, но еще и потому, что у него отсутствовало понимание различия между правлением и распоряжением, вернее говоря, в его представлении правление государством своди­лось к распоряжениям по отдельным конкретным случаям. Между тем, фактически всероссийский император силою вещей мог только пра­вить, т. е. принимать решения общего характера и широкого значения, распорядительная же часть поневоле всецело сосредоточивалась в руках разнообразных начальников отдельных частей сложного государственного механизма и всего яр­че выявлялась в лице отдельных министров.

При отмеченном отсутствии в сознании Госу­даря точного разграничения понятий правления и распоряжения, на практике получалось то, что {15} чем деятельнее был данный министр, чем большую он проявлял активность и энергию, тем сильнее в сознании Царя укреплялась эта мысль о посягательстве на его, царскую, власть и тем скорее такой министр утрачивал царское доверие. Именно эту участь испытали два наибо­лее талантливые сотрудники Николая II — Витте и Столыпин.

Любопытно, что Государь и сам признавал, что нахождение данного лица в должности мини­стра ослабляло к нему его доверие. В дневнике А. Н. Куропаткина имеется этому прямое подтверждение. Куропаткин, усматривая, что доверие к нему Государя уменьшается, просил однажды Ца­ря об увольнении его от должности военного министра добавив при этом, что, коль скоро он перестанет быть министром, он будет надеяться, что царское доверие к нему вновь возрастет, на что ему в ответ Государь откровенно сказал: «как это не странно, но в этом отношении вы, пожалуй, правы».

Ревнивым отношением к лицам, им самим поставленным во главе отдельных отра­слей управления, объясняется и стремление Госу­даря пользоваться указаниями людей безответственных, не облеченных никакой властью. Николаю II казалось, что, стоящие в стороне от управление государством, посягать на его прерогативы никак не могут, а потому, следуя их советам, он был убежден, что проявляет непосредствен­но свою личную волю. Отсюда становится понятным и то влияние, которым в течение известного времени пользовались такие безответственные советчики, как кн. В. П. Мещерский и виновник японской войны А. М. Безобразов, а также при­ближенные ко двору, но не имевшие по своей дол­жности никакого касательства к государственным {16} делам дворцовые коменданты П. П. Гессе, Д. Ф. Трепов, В.Н. Воейков и, наконец, друг Ца­рицы, А. А. Вырубова.

Стремление принимать решения помимо соответствующих министров проявилось у Николая II уже в первые годы его царствования. Ярким примером в этом отношении является случай, имевший место в 1897 году с неким Клоповым, мелким новгородским землевладельцем. Названный Клопов, введенный во дворец одним из великих князей, был человек необыкновен­но чистый, далеко неглупый, но совершенно неприспособленный к какому либо практическому делу за полным отсутствием в его действиях системы и методики. Представлял он при этом какое то странное смешение духа произвола с стремлением к установлению абсолютной справед­ливости. Всякая несправедливость, всякая нане­сенная кому-либо обида его глубоко волновали и возмущали и он готов был попрать все поряд­ки и все законы для восстановления прав обиженного, не соображая, что, нарушая закон для вос­становления справедливости по отношению к от­дельному лицу, он тем самым разрушает весь государственный строй и гражданский порядок. Словом, он принадлежал к числу тех фантазеров, которые мечтают путем личного усмотрения исправить все те людские нестроения, которые закон в его формальных проявлениях ни уловить, ни, тем более, упразднить не в состоянии.

Вот этого то Клопова, прельстившись его иде­альной настроенностью, Государь лично командировал в 1897 году в местности, постигнутая недородом, для доклада об истинном положении населения и о степени действительности мер, принятых для обеспечения его достаточным {17} питанием. Государь лично дал Клопову необходимые на эту командировку средства, в размере, впрочем, весьма ограниченном — всего 300 руб­лей, — но, кроме того, снабдил его собственно­ручной запиской, в силу которой власти должны были беспрекословно исполнять все предъявляемые Клоповым требования.

Первым действием Клопова было обращение е этой запиской в министерство путей сообщения для получения свободного бесплатного проезда по всем железным дорогам России. Получив соответственное для этого удостоверение, Клопов пустился в путь, причем первой его остановкой был город Тула, где он и не замедлил предъ­явить местной администрации свою полномочную грамоту. Можно себе представить смущение местной власти, конечно, не замедлившей доложить об этом невиданном случае министру внутренних дел, каковым был в то время И.Л. Горемыкин. Смущен был, разумеется, в свою оче­редь, и министр, но, однако, не задумался тотчас объяснить Государю бесцельность и совершенную невозможность командировок безответ­ственных лиц, вооруженных по воле Царя поч­ти неограниченными полномочиями. В результате Клопов был вызван обратно в Петербург, полномочие от него отобрано и тем формально все дело и кончилось. Однако, сношения Государя с Клоповым не прекратились и он продолжал в течение довольно продолжительного периода оста­ваться одним из закулисных царских советчиков по разнообразнейшим вопросам внутреннего управления.

{18}

2.

Неудача с командировкой Клопова однако, не отняла у Государя желания и в дальнейшем, ми­нуя министров, проявлять свое личное усмотрение в государственных делах. Убедившись в не­возможности распоряжаться непосредственно в вопросах, касающихся текущего повседневного управления страной, Николай II перенес свое внимание в другую область, где, е…