Центр принятия и адаптации

Дизайн обложки Юлии Бойцовой

© Дмитриева О. А., 2026

© Издание, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2026

Центр принятия и адаптации

Алиса опаздывала.

Консультантка спустилась за ней в холл. Тонкие стрелки на циферблатах над стойкой указывали вверх. Никого. Пришлось возвращаться одной.

Из кабинета 302 слышалось всхлипывание. Она так хотела, чтобы кто-то пришел и просто поплакал у нее на диване. Но вместо этого должна была занять себя сама.

Это была их седьмая встреча, и Алиса каждый раз опаздывала.

Консультантка разложила свои вещи на столе: блокнот и листы для записей слева, ручки и карандаши справа, салфетки за ними. Протерла клавиатуру компьютера.

Алиса — из тех людей, которые со всеми разговаривают на «ты», но с большим чувством собственного превосходства. Специально или нет, она показывала опозданиями, что не ценит работу своей Консультантки.

В 12:15 она открыла дверь с равнодушным «привет, я проспала».

— Мне опять снился конец света, — выдала она, еще не успев дойти до дивана.

Консультантка непроизвольно подняла брови и постаралась не смотреть на Алису, пересаживаясь в кресло напротив. Они много раз это обсуждали.

— Почему тебе так важно говорить именно «конец света»?

— Так я и подумала в своем сне! — Алиса сняла очки и откинулась на спинку дивана. — Я была у Озера, сидела на камнях на северном берегу. И вдруг я почувствовала, что камни подо мной шатаются. Я попыталась встать, но упала на землю, которая тоже шаталась, как пол в поезде. И когда я упала, я поняла, что это все! Все. Это конец света, — Алиса произнесла свой монолог четко и торжественно, как со сцены. Могло показаться даже, что она не проспала, а опоздала, потому что придумывала эту зарисовку.

— И тогда ты проснулась?

— Нет! Тогда меня вдруг озарило, что мы могли сделать, чтобы это предотвратить! Знаешь, бывает такое… Озарение: «А как же…» Что-то очень простое… И я разозлилась, что мы не сделали этого. Я пришла в бешенство!

— Что же вы должны были сделать в твоем сне?

— Я не помню!

Алиса надела очки, которые до этого, привязанные цепочкой, лежали у нее на груди. Она была старше своей Консультантки лет на 20, и та не могла понять манипуляций с очками. Были они атрибутом дальнозоркости или удобным способом отстраниться? А если у нее была близорукость? Может быть, надевая очки, она не пряталась, а приближалась…

— Как ты думаешь, о чем этот сон?

— О том, что нам нужно что-то сделать!

Консультантке показалось, что если она встанет и попробует подойти к Алисе, то врежется в невидимую стену. Она помолчала. Клиентка тоже.

Вдох. Пауза. Выдох.

— Алиса. Я не уверена, что у нас есть время для погружения в сны, но если ты решила начать с этого, то, может, дашь мне разрешение его интерпретировать.

— Кажется, за это я тебе и плачу. — Алиса расправила широкие штанины, как будто это были полы мантии.

Она не платила.

Она бы и не пришла добровольно. Ее направили из Министерства, потому что она вышла с плакатом «Я не смирюсь» на День прощания.

Консультантка решила не напоминать об этом.

— Мне кажется, сон говорит о том, что ты не можешь расстаться с идеей всемогущества.

Ты видишь, что все заканчивается, но до последнего пытаешься зацепиться за надежду, что можно еще что-то сделать. А зацепиться тебе не за что… От этого ты и разозлилась, а не от того, что «вы что-то не сделали».

Алиса снова положила очки на грудь и внимательно посмотрела чуть правее головы Консультантки.

— Это слишком сложная интерпретация. Мне всего лишь приснилось, что что-то можно сделать, я разозлилась оттого, что не смогла запомнить, что именно. Мне сейчас очень помогло бы успокоиться, если бы я смогла вспомнить сон до конца…

Это уже был откровенный саботаж.

— Зачем?

— Я чувствую тревогу от того, что не помню, что там было, я не могу перестать думать об этом!

— Или потому что ты рассчитываешь, что в этом озарении было что-то, что ты могла бы сделать на самом деле, а не во сне?

Алиса ничего не ответила.

— Алиса, ты же ходишь на консультирование, чтобы я помогла тебе принять ситуацию и адаптироваться, — Консультантка постаралась произнести это как можно мягче, хотя Алисе на ее состояния было плевать. Она откинулась на спинку дивана и прижала ладони к вискам, как будто пыталась удержать их на месте.

— Маргарита. Я отказываюсь. Принимать. Ситуацию. Конец света можно предотвратить.

— Если мы больше не говорим о твоем сне, пожалуйста, не используй это выражение. Это катастрофизация, которая как раз и вызывает в тебе такой страх.

— Это не страх! Меня просто бесит, что мы решили сложить руки и ждать. У нас же были ученые, были инженеры… Деньги, в конце концов! Где эти деньги? Наш Город считался мировым центром инноваций! Почему сейчас нельзя ничего придумать?

— Алиса, как раз ученые сказали нам, что ничего сделать нельзя. Остается только ждать. И этому нам с тобой нужно учиться.

— Значит, нам нужны другие ученые! Нужно узнать, что делают в других городах! Нужно попробовать улететь! Построить бункер! Если мы будем стараться жить как раньше и делать вид, что все нормально, мы точно ничего не сможем сделать! — Пальцы ее правой руки в кольцах вцепились в короткие кудри над ухом.

Каждая консультация в какой-то момент превращалась в истерику. Алиса совсем не умела себя сдерживать, на первой встрече она запустила в Консультантку пачкой салфеток. При этом прекрасно знала, что все консультантки обязаны заполнять форму о состоянии клиенток после каждого сеанса.

— Алиса, ты чувствуешь страх. Это нормально. Но желание сделать что-то не поможет бороться со страхом. Ни тебе, ни другим.

— О боже, Маргарита, почему ты такая слепая?! Я не чувствую страх! Я чувствую злость! Меня бесит, что ты заставляешь меня притворяться спокойной!

Она наконец-то посмотрела Консультантке прямо в глаза, и той захотелось сделать пометку в блокноте. Но, опустив взгляд на страницу, она не смогла вспомнить о чем.

— Хорошо, давай попробуем поговорить о твоей злости. Можешь закрыть глаза и сделать глубокий-глубокий вдох…

Алиса продолжила смотреть прямо на Консультантку и как будто назло даже перестала дышать. Но если приглядеться, можно было заметить, как нервно раздуваются ее ноздри.

Консультантка тоже продолжила смотреть на клиентку, стараясь не показывать раздражение.

— Но я не хочу говорить о своей злости.

У меня был конкретный запрос: вспомнить окончание моего сна.

— А ты думаешь, что действительно можешь его вспомнить?

— Я хочу попробовать! Расслабиться, включить подсознание…

Она выдала свое «включить подсознание», как будто имела в виду «включить свет» — стоит нажать на кнопку, и оно включится.

— Давай начнем с того, чтобы расслабиться… А для этого нужно немножко выключить злость.

Алиса сощурилась и улеглась на диван, хотя об этом ее не просили. Консультантка подумала, что этот диван, слишком светлый и домашний, надо было заменить на что-то более подходящее. Видеть на нем Алису ей было некомфортно. Не уместившись, клиентка положила ноги в розовых кроссовках на подлокотник.

У Консультантки почти такой же диван дома. Сейчас вместе с персиковым чайным столиком он действительно выглядит как плохая декорация в спектакле про психоаналитиков. Она еще не успела привыкнуть к своей роли. Она и воспринимает работу как роль. В свои 29 она только окончила обучение и начала практиковать. Она рассчитывала, что у нее будет время. Освоиться. Вжиться.

— Представь что-то, что очень тебя злит… Можешь представить себе мою реакцию на твои слова… про Закат… — Алиса еле слышно хмыкнула. — Опиши, что ты чувствуешь в теле.

— Как будто что-то сильно чешется у меня… В районе груди, но внутри, и ближе к шее… И в кистях рук.

— Ты можешь потрогать эти места, погладить их… Становится ли тебе легче?

Алиса ощупала себя от подбородка по шее вниз, от плеч до кистей рук и обратно, как будто проверяла, все ли надела. Ее правая рука, на которой было не меньше шести колец, остановилась в области ключиц. И она накрыла ее левой рукой совсем без колец.

— Что ты сейчас чувствуешь? Изменилось ли что-то?

— Зуд никак не проходит, но я чувствую… больше контроля над ним. Что я могу взять эту энергию в свои руки и направить…

Отвлечь ее оказалось непросто.

— Это хорошо, что ты его контролируешь…

Не забывай дышать, не задерживай дыхание, выдыхай… А теперь попробуй представить место, где ты всегда чувствуешь себя безопасно и спокойно…

Алиса замолчала. Консультантка смотрела в окно на ровную серость над домом напротив. Ей хотелось увидеть в ней луч света или хотя бы очертание тучи, но это было все равно что пытаться разглядеть облако сквозь потолок. Алиса стала дышать медленнее.

— Не думай, пожалуйста, отпусти свою фантазию, и тело подскажет, как ему проще расслабиться…

Алиса поворочалась, устраиваясь удобнее.

— Получилось что-то представить?

— Да.

— Можешь рассказать об этом?

— Нет. — Алиса аккуратно поводила головой из стороны в сторону, не поднимая ее с диванной подушки.

— Хорошо. Пока можешь не говорить. Просто постарайся запомнить этот образ и ощущение контроля и спокойствия… И, как будешь готова, открывай глаза и возвращайся…

Пока Алиса снова ворочалась. Консультантка посмотрела на часы нал диваном. До окончания сеанса было еще 15 минут. Как бы Алиса ни успокоилась, сейчас она продолжит спорить. Консультантка не вполне профессионально подумала, что в текущей ситуации помочь можно уже далеко не всем клиентам.

Алиса села и надела очки, она выглядела не только более спокойной, но и грустной.

— Может быть, ты все-таки расскажешь мне об образах, которые пришли к тебе? Я постараюсь помочь тебе использовать их правильно.

— Я не хочу их использовать! — Она закинула ногу на ногу с такой силой, что чуть-чуть завалилась на бок.

— Тогда ты тем более можешь рассказать мне о них.

— Я представила, что я в гостях у Дианы, где я всегда сижу. В кресле, у окна.

— Это твоя подруга? Она же осталась в Городе?

Алиса молчала. Консультантка чувствовала, что она опять начинает злиться, но не могла остановиться. За время работы она узнала всего об одном близком для Алисы человеке и надеялась, что эти отношения в итоге ей помогут.

— Она мне больше не подруга.

— Расскажешь, что случилось?

Алиса встала и пошла к двери, глядя строго вперед.

— Она такая же, как ты… — пробормотала она, открывая дверь. — КАК ВСЕ ВЫ! — донеслось уже из коридора.

Свет от торшера падает на диван цвета белого шоколада, где несколько часов назад сидела Алиса. Свет от настольной лампы и от розовой лампочки, освещающей растение в углу, рисуют на бежевом ковре и кофейного цвета стенах круги. Но верхний свет выключен.

Консультантка лежит на диване и глубоко дышит.

Ее вид не совсем сочетается с местом. Простая одежда в кремовых тонах, обувь на низком каблуке, отсутствие макияжа говорят: человек на работе. А обстановка в комнате выглядит очень по-домашнему.

Этажом выше в такой же комнате Старшая консультантка производит совсем другое впечатление — как именно, с ходу сказать сложно, потому что ничто в ее одежде или кабинете никак не выделяется. Ей не надо играть. Напротив ее ортопедического кресла стоит еще одно, широкое с высокой спинкой, которое не напоминает ни об офисе, ни о доме, но в него действительно хочется сесть.

На этой неделе Старшая консультантка встречается с младшей коллегой во второй раз. В формах по итогам консультаций снова есть красные зоны. Но для Старшей консультантки важно не только перепроверить стратегию, но и оценить ее состояние.

Консультантка лежит с открытыми глазами, чтобы случайно не уснуть, ровно 10 минут. Потом встает, поправляет подушки на диване и поднимается этажом выше. Она садится с прямой спиной в кресло напротив Старшей консультантки. Как будто доказывая, что ценит установленный порядок гораздо больше возможности быть собой.

Старшую консультантку это успокаивает. Она тихим уверенным голосом задает дежурные вопросы: про сложных клиентов, про их проблемы, про самочувствие самой Консультантки, — просто вежливо беседует. Но она смотрит на собеседницу не отрываясь и практически не моргая, а в это время ее пальцы непрерывно, хоть и едва заметно постукивают по подлокотникам, как будто непроизвольно печатают аналитическое заключение.

Несмотря на недостаток опыта, Консультантка кажется Старшей консультантке правильным человеком для той работы, которую им приходится делать.

Консультантка выходит из кабинета, когда на улице снова становится светлее: зажглись фонари, свет в окнах, светофоры, стадионные прожекторы — весь свет, который Город может регулировать.

Центр принятия и адаптации расположился в бывшем сетевом отеле в самом сердце Города, когда туристов не стало, а потребность в психологической поддержке выросла.

Стеклянная коробка Центра выглядит уродливо на фоне окружающих старинных домиков.

Но сейчас обитатели исторических зданий хотели бы жить в чем-то таком, более открытом и простом, чаше видеть свет и меньше оставаться в четырех стенах.

В шесть вечера сквозь полупрозрачные окна бывших номеров можно увидеть, как сотрудницы Центра синхронно выходят в коридор. Консультантка не торопится, до шести она ждет телефонных звонков на горячей линии, пересматривает записи о завтрашних клиентах, а потом выключает лампу над растением с круглыми листиками, которое в «кабинет» принесла из дома.

В стеклянные двери с улицы заступает ночная смена. Далеко не все выглядят такими собранными и деловитыми. Центр ведет набор постоянно, берут всех, кто имел опыт работы с людьми, — бывших преподавателей, тренеров, врачей — всех, кто способен справиться с паникой внутри и уверенно разговаривать с паникующими согорожанами. Спокойные на горячую линию ночью не звонят.

Когда Консультантка, пропустив встречный поток, выходит из Центра в Город, она внезапно вспоминает Алису, ее сон и чувствует, что асфальт под ногами трясется, как пол в старом поезде.

Федор сидел на низком пуфике в прихожей и тянул шнурки на беговых кроссовках.

…Я знаю, что тебе не хочется выходить на улицу! Я зна-ю! Но давай выйдем хотя бы на десять минут, настроение стабилизируется, станет спокойнее…

…Не понимаю, зачем тебе постоянно нужно поднимать это настроение, почему нельзя оставить его там, где оно валяется?..

Тео кривлялся.

…Можно все, но если мы поспим сейчас, мы проснемся посреди ночи…

…Ну и какая разница? Хочешь сказать, что будет еще темнее и отстойнее, чем сейчас?..

…Мы проснемся, когда все вокруг будут спать, мы не захотим будить Риту и будем лежать на кровати. И знаешь, кому будет страшно и грустно?

…Мне не будет страшно! Меня будет от всего тошнить…

…Как хочешь, но я выхожу…

…Ты мудак…

Федор перепрыгнул через ступеньку и открыл дверь. Свет из дома уголком подсветил улицу. Тишина, выскользнув за тяжелую дверь вместе со светом, смешалась со звуками радио. Федор наискосок сместился с тротуара на беговую дорожку.

…Включим музыку? — он автоматическим жестом взялся за наушники на шее.

…Нооуп! Нет! Ты перестанешь меня слушать, потом перестанешь себя слушать и замкнешься…

…Тыне знаешь, что происходит со мной, Тео…

…Я знаю, что под музыку ты перестаешь со мной разговаривать, а я вообще перестаю думать. Раз это происходит со мной, значит, и с тобой тоже!..

…Нет, не значит. Ты проецируешь свое состояние на меня…

…Это она научила тебя так говорить? Она влияет на тебя уже больше, чем я…

…Это не Рита. Это общеупотребимое слово. И я не понимаю, почему ты так агрессивно о ней говоришь…

…Янелюблюее! — Тео как будто ждал повода выпалить это. — Ты мне внушаешь, что я ее люблю, потому что ты ее любишь, а ты зациклен на себе и уже не представляешь, как можно не любить кого-то, кого любишь ты…

Федор задумался.

…И что в этом плохого? Я люблю тебя тоже. И не представляю, как тебя можно не любить…

…Если бы ты меня не любил, хуже от этого было бы только тебе! — Тео рассмеялся. — Ты должен меня любить. Но она отдельный человек, Федя! Ты внушаешь мне, что я ее люблю, чтобы тебе было проще. А я ее не люблю. Я не знаю, как можно ее любить. Хотя… может, я вообще не знаю, как любить?..

Федор бежал в расслабленном темпе, и это требовало от него концентрации.

Тео не любит бегать и сопротивлялся, раскачиваясь из стороны в сторону и вихляя, но тело лучше слушается Федора.

…И ГЛАВНОЕ — онатоженелюбитменя!..

…С чего ты взял, что она не любит тебя? Она тебя любит не меньше, чем меня!..

…Я ее раздражаю! Она бесится, что на работе она делает так много, чтобы успокоить других людей, и не может ничего сделать дома, со мной…

…Работа — это работа, а дом — это дом. Она прекрасно это понимает, она взрослая женщина. Она полагается на твоего консультанта…

…Нет, не понимает, ты ее переоцениваешь, она вся слишком в работе, она же всегда о ней мечтала, она думала, что она в ней реализуется. А теперь она реально с ума сходит, лишь бы все сделать правильно! «Экстраординарные события, профессиональный вызов. Мало кому выпадает такая сложная миссия!» Она не понимает, что в экстраординарных событиях всем насрать. И на ее работу тоже!..

Федор затих. Тео перестал чувствовать спокойствие, которое всегда исходило от него, переставлять ноги по упругой прорезиненной дорожке вдоль тротуара пришлось ему, и он начал сильнее ощущать вес тела. Он смотрел под ноги. Бордовый цвет резины каждый раз напоминал ему мясные ряды, которых он с детства нигде не видел.

Звук Городского радио то приближался, то отдалялся — оно играло не слишком громко, и в пространстве между динамиками, висящими на фонарях, передачу было не всегда слышно.

…Оооу-кей! Видимо, ты согласен! То есть ты признаешь, что мы, блядь, живем с персоной, которая меня НЕ любит! И делаем это ради тебя!..

…Не выражайся. Все-таки звучит так, как будто ты ее не любишь, а не она тебя. Мне тяжело чувствовать твою агрессию…

…Я и говорю тебе, что Я ее не люблю. И она не любит Меня! И я чувствую себя хуево, потому что Ты хочешь проводить с ней все время, хочешь выполнять идиотские списки, планировать Закат. Это все, блядь, такая хуйня, которую я не могу вынести! Но я выношу! Ради тебя! А что ты ради меня делаешь?..

Федор опять исчез. Тео начал разбирать звуки радио, шел «Кулинарный час».

…Как меня бесит это сраное радио, Федор! Поговори со мной!..

Федор откликнулся не сразу. Он концентрировался на звуке их дыхания.

…Яне хочу, чтобы ты что-то делал ради меня…

…Конечно, ты не хочешь! Потому что это значило бы, что ты должен делать что-то ради меня, а этого ты точно не хочешь!..

…Но я хочу, чтобы мы делали что-то вместе и оба получали от этого удовольствие. А ты как будто специально отстраняешься. Уходишь, когда мы с Ритой, чтобы потом обвинить меня в том, что ты не получаешь удовольствия, что ты не любишь ее, она не любит тебя, а ты ради меня страдаешь. Но ты сам это делаешь с нами. Ис Ритой тоже…

…Конечно!!Я виноват, блин! Как всегда!..

В этот раз заткнулся Тео. Голос из динамиков был низким и хриплым, Федору было сложно представить, кому он принадлежит.

…Надо попробовать испечь хлеб в выходные, давай предложим Рите?..

…Фа-ак, только не хлеб! Пожалуйста!..

Федор был рад, что Тео вернулся, но и раздосадован, что не узнал, что дальше делать с тестом. Тео всегда мешал слушать и вообще сопротивлялся всему новому.

Они как раз добежали до Озера.

Бегуны, приближаясь к Озеру со стороны центра Города, поворачивали направо. Так, когда они обегали его, их ждал небольшой приятный спуск. Обычно Федор и Тео делали так же. Но сейчас на дорожке было слишком много людей, которые медленной пробежкой пытались приглушить тревогу. Приходилось встраиваться в поток. У Озера Федор повернул налево — на подъем, чтобы бежать в противоход по земле вдоль дорожки и тратить больше усилий на контроль дыхания и пульса. Он чувствовал недовольство Тео, но вместо того, чтобы уговаривать его, начал мысленно считать шаги на вдохи и выдохи. Вдох — раз, два. Выдох — раз, два, три, четыре. Когда они преодолели подъем, в кулинарной передаче уже рассказывали о том, как правильно поворачивать хлеб в печи, и какие-то важные этапы Федор упустил.

…Мне тяжело выносить твою злость, Тео…

…А мне она доставляет удовольствие? Ничего, что я злюсь из-за тебя?..

…Мне тяжело выносить твою злость, даже если ты маскируешь ее под сарказм…

…Тыуверен, что знаешь значение слова «маскировка»? Если это значит «говорить прямо, что думаешь», то это она!..

…Хорошо… Я рад, что ты не скрываешь эмоции. Это неприятно, но в целом полезно. Для нас обоих. Спасибо тебе…

…Пожалста!..

…Меня очень расстроило то, что ты сказал…

…Мне тоже извиниться? Или сказать спасибо за то, что ты признал, что расстроен?..

…Нет. Мне тяжело, когда мы ссоримся.

И я знаю, что тебе тоже. Ты самый близкий человек для меня…

…Не жалуйся!..

…Но меня правда расстроило, что ты не получаешь удовольствия от нашей жизни с Ритой. Она тоже для меня очень важна. Я люблю ее. Я знаю, что ты тоже ее любишь или любил раньше. Я очень хочу, чтобы нам было хорошо всем вместе…

…Но нам не может быть хорошо! Не нам втроем, а нам, с кем бы мы ни были. Какой в этом смысл?..

…Но мы же живем сейчас. Мы должны пробовать…

…Ты опять повторяешь ее слова!..

…Мне нравятся ее слова! Я повторяю их не бездумно, а потому что хочу верить в них. А ты саботируешь свою жизнь из-за того, что вдруг осознал, что она не будет вечной. Это не очень умно, Тео, ты все-таки взрослый человек, ты прожил довольно долго, почти сорок лет…

…Тридцать семь!

…Это почти сорок…

…Тридцать семь — это тридцать семь! Тебе! А мне двадцать пять! И я не саботирую жизнь! Я просто не хочу жить так, как живешь ты…

…Что это значит?..

…Ходить на пробежку, целовать Марго, тратить гребаные четыре часа в день на твою тупую бессмысленную работу, как будто она кому-то нужна!..

…Но ты этого и не делаешь! Вот о чем я говорю. Я делаю что могу, а ты отстраняешься, уходишь, я не чувствую тебя большую часть времени. Ты отказываешься жить с нами, и мне от этого больно…

…Я не могу отказаться жить с тобой! К сожалению. Очень хотел бы…

…Ты отказываешься жить с Ритой. Тебя с нами почти никогда нет…

…Она САМА не хочет жить со мной! Она любит только тебя. И то я и в этом сомневаюсь…

…Это неправда. Ты просто не даешь ей возможности показать свои чувства. Когда в последний раз ты занимался с нами сексом? Ты уже и сам не помнишь…

Тео запнулся.

…Я помню…

Тео замолчал. А Федор почувствовал, как он напрягся, пытаясь подавить свои воспоминания. В обычной ситуации он постарался бы отвлечься, переключиться на звуки, на ощущения в теле, дать Тео пространство. Но сейчас из-за расстройства и волнения от их ссоры он не мог ничего с собой сделать — образы и ощущения Тео вспыхивали в голове у них обоих.

Он смотрел воспоминание Тео: они на Озере, в толпе. И чувствовал энергию от громкой музыки, вибрацию во всем теле. Что это за день? День прощания?

В его памяти этот день остался другим… Тяжелым, с ужасной болью в висках и тошнотой.

Он почувствовал, как Тео пьет какой-то коктейль и расслабляется от ощущения жары внутри. Как Тео держит за руку Риту — совсем не так, как это делает Федор, не нежно, а крепко и требовательно, и как она в ответ сжимает его пальцы до боли в костяшках…

У самого Федора почти не было воспоминаний об окончании того дня. Он думал, что они оба отключились, и гадал, как они попали домой.

Но у Тео эти воспоминания были. Федор увидел глазами Тео, как они пришли домой. Как включился свет. Как он целовал Риту, засовывая язык ей в рот. Как она смотрела ему в глаза не моргая. Она не улыбалась. Она всегда нежно улыбается, когда смотрит в глаза Федору.

Федор одновременно злился и возбуждался.

…Перестань, я не хочу, чтобы ты это видел!..

Голос Тео звучал сдавленно, но он сам не мог отвлечься от своих воспоминаний.

Рита легла на кровать прямо в одежде. Федор не мог припомнить, чтобы она садилась на кровать в одежде. Тео раздевал ее и то целовал, то кусал каждую оголенную часть тела. Он перевернул ее на живот, как вещь, и раздвинул ноги. Она была такая мягкая и горячая и не делала вообще ничего. Но когда он вошел в нее, она стонала. Не так, как обычно, а прерывисто и очень высоким голосом. Почти лишала. Тео сжимал ее с такой силой, которую Федор никогда в них не чувствовал. А потом он кончил и упал на нее.

…Федя, перестань, пожалуйста, хватит!..

Рита дрожала под весом Тео, и Федор сам начал дрожать. Тео неуклюже поцеловал ее в щеку. Она была мокрой. Тео отключился.

На верхнем берегу Озера между тротуаром и беговой дорожкой стоят лавочки и качели. Воздух стал совсем темным, горожан видно, только пока они держатся под нимбами фонарей. Бегун, одетый во все фиолетовое, с белой повязкой на голове, резко разворачивается и бежит в лес. Он бежит сквозь кусты, по жухлой траве, проваливается в ямы, но очень быстро, не останавливаясь и не обращая внимание на то, что его аккуратный костюм цепляется за сухие ветки. Он бежит и бежит, пока не выбегает на полосу земли, зачищенную от растений, и не врезается в толстую стеклянную стену. Ночью ее совсем не видно, несмотря на то что на ней уже появились граффити. Федор больно ударяется плечом и падает на сухую землю под стеной. Он встает, делает пару прыжков назад и ударяется еще раз. ЕМУ так больно где-то в районе ребер, что он перестает ощущать присутствие Тео.

Впервые в жизни он по-настоящему злится на то, что принял его и пустил в свое сознание и в свое тело так глубоко.

Он пришел первым… на встречу? на собрание? на совещание!

Но не мог не представить на секунду, что могло бы случиться, если бы он опоздал.

Все обратили бы на него внимание? Какое? Раздраженное или радостное? Посмотрели бы молча? Или заговорили? Или, наоборот, не подняли бы головы, когда он поздоровался?

А что, если они думают, что он приходит первым, потому что хочет казаться максимально равным? Настолько равным, что даже чуть-чуть хуже остальных.

На самом деле он хочет контроля. Столько, сколько сможет получить, встречая входящих, как будто он хозяин, а они гости, хотя все понимают, что это не так. Хотя бы потому, что приходят они не к нему домой.

Он называет себя про себя, в своей голове то есть, эм-м… «the last mayor». Как будто это название книги… Или, еще лучше, фильма. И на афише он стоит в полный рост, наполовину одетый в свой уютный бежевый спортивный костюм, а наполовину во что-то вроде формы спасателя или костюма супергероя. Для такого костюма ему пришлось бы сбросить килограммов 15… Или в слегка рваной белой футболке, мокрый от пота, легко раненный, а его длинные кудрявые волосы чуть-чуть развеваются на ветру. Хотя, когда эти клише мелькают у него в голове, ему становится жарко от стыда, несмотря на то что их никто и никогда не увидит. Совершенно точно. А может, не только от стыда, но и от удовольствия? Еще жарче. На этот раз действительно от стыда.

До того как вступить в должность, Мэр очень редко встречался с коллегами очно. Коллеги встречались очно только неформально, а это могло повредить карьере, особенно в городских институциях, особенно для претендентов на узловые должности. Он ценил службу больше неформальной социализации.

Но, к отчаянию Мэра, после закрытия Купола спутниковая связь пропала, а восстановить стабильный проводной интернет так и не получилось. Не удалось, не вышло, не смогли… А кто не смог?

К тому же Мэр сам назвал одним из принципов подготовки к Закату «Сплочение». Личные совещания с коллегами удачно встраивались в этот принцип. И он его ненавидел. Он сам сказал это «сплочение» во время очередного мозгового штурма, чтобы поддержать остальных, показать им, что «сказать глупость не стыдно». Но Министерство коммуникации взяло это в работу.

Мэр был Мэром недавно, но некоторых коллег знал давно. От этого было еще более неловко. Они были его соратниками по партии Светло-зеленых, которая инициировала внеочередные выборы после Известия. Ну как и положено действовать оппозиции в критических ситуациях. Но к власти они пришли совершенно неожиданно для себя, сменив партию Темно-зеленых. Которые, кстати, как будто специально провалили кампанию? Хотя их кампании всегда были… ну… не очень убедительными. Так можно сказать.

Мэру было очень неуютно видеть старых коллег лично — их тела, их одежду, понимать, какого они размера… Иногда даже чувствовать их запахи! Как будто он узнавал их секреты… Залез к ним шкаф. Или в личную переписку.

Такую степень близости Мэр переживал только в семье, в детстве. И еще тогда он решил, что, когда вырастет, будет жить соло. Он так уставал от всех этих переживаний близости, что даже официально расстался с родительской семьей после своего двадцатитрехлетия. Хорошо, что они не стали делать из этого драмы. Хочешь быть отдельным человеком — пожалуйста. Спасибо!

Зато, когда совещания проходили продуктивно и Мэр был в хорошем настроении, он действительно чувствовал с коллегами что-то немножечко похожее на сплочение. Как он понимал это слово. Мог даже, провожая их, пожать кому-то руку или дотронуться до плеча.

Но когда совещания проходили плохо, он раздражался и ему было абсолютно невыносимо находиться с кем-то в одном пространстве. После плохих совещаний он старался поскорее попасть домой, чтобы принять душ и смыть с себя ощущение близости этих неприятных, нерешительных и глупых людей, с которыми не хотелось даже дышать одним воздухом.

Мэр пришел на совещание первым, в полной темноте, включил весь свет и расставил разноцветные пуфы в круг. Собственного офиса у партии Светло-зеленых никогда не было, а предыдущие составы Мэрии работали из домашних офисов.

Собрания Мэрия проводила в школе. Школа, которая осталась под Куполом, была очень маленькой: спортивный зал, бассейн, театральный класс, класс искусств, медиатека и игровые комнаты. Часть детей, конечно, ходила на занятия. Это настоятельно рекомендовала и Мэрия — ради, кхм… «Сплочения» и… кхм-кхм… «Ритуалов». Из-за этого в будние дни в классах кто-то постоянно был, но Мэру удалось договориться со школьным советом о помещении по утрам.

Первыми (после Мэра, конечно) в кабинет зашли Министрка пригородов. Мэр знал их меньше других, потому что они были из партии «Зеленые пригороды». Ему пришлось пригласить их в Мэрию, когда стало очевидным, что быстро расширить и поднять Купол так, чтобы он закрывал высотные окраины и протяженный частный сектор, невозможно. А решение отрезать их от Города вместе с жителями не очень согласовывалось с ценностями партии, сформулированными в явном виде во время предвыборной кампании. Это была ошибка, так иногда думал Мэр, и эта мысль тоже поднимала температуру его тела на полградуса как минимум.

В итоге в качестве полумеры желающим было предложено переселиться в Город, и Министрка представляли в Мэрии интересы этих людей. Каждый раз, когда они виделись, они требовали от Мэра что-то новое для переселенцев — то помещений, то продуктов, то занятий. Это звучало вполне деликатно, но все равно казалось, что они… ну… не намекают… не думают даже… но где-то в подсознании (сами не признаваясь себе в этом) считают его политику дискриминирующей. Она, безусловно, такой не была! Ни в чем! Мэрия делала все, что могла. И для всех. Ну… Скорее всего…

Но, может быть, где-то в подсознании и сам Мэр все-таки чувствовал (хотя если бы он действительно осознал эту мысль, то точно свалился бы с лихорадкой), что многие жители пригородов до Известия не очень-то хотели жить в Городе. Они уезжали отсюда, чтобы жить в большем комфорте и платить меньше налогов. Город был им не нужен. А теперь они решили приехать, когда он им понадобился.

Мэр действительно никогда не смог бы подумать такого. Но его любовь к Городу как вирус заражала всех, кто проводил с ним больше получаса. Так что и эта мысль, о не совсем городских жителях, которым нужно помогать, распространялась по воздуху с каждым выдохом Мэра и чувствовалась даже после его ухода, как сладкая, но провоцирующая головную боль нота в шлейфе парфюма.

— Надо бы поговорить с Министркой транспорта о дополнительных парковочных местах для велосипедов. Мне пришлось идти пешком.

— Но у вас же нет велосипеда.

— У меня нет велосипеда, потому что я не умеем на нем ездить. Я бы завели его и научились, но я этого не делаем, потому что все равно не сможем оставлять его вне парковки. Всем почему-то нужно куда-то ездить. У моей соседки недавно украли велосипед, который ей достался от дедушки.

— Надо действительно поговорить с Министркой транспорта. Может быть, нам нужно брать в аренду какое-то количество велосипедов на нужды Города пару раз в неделю.

— Но нужно для этого расширить велопарковки. Представьте, если у нас украдут арендованные у жителей велосипеды.

— Вы правы. Давайте я запишу эту проблему на доску, чтобы мы не забыли вернуться к ней, когда все соберутся.

Мэр уже чувствовал и истощенность, и раздражение, хотя сегодня они и не начали разговор с проблем переселенцев. Возможно, его эмоции были связаны не с требованиями Министрки, а с их личностью? Это не имеет никакого смысла, но он, как всегда, попробует его найти и устанет еще больше. Мэр, конечно же, ходил на консультации в Центр принятия и адаптации. Даже там он очень старался подавать пример спокойного и сдержанного поведения. Все им восхищались, это было довольно приятно, но тоже отнимало энергию. Так что даже на искренний разговор о коллегах у него не оставалось сил.

Совещание началось не вовремя — как обычно. Последней пришла Министрка транспорта. Единственный электрошаттл остановился, и она, как ответственный руководитель, не смогла просто выйти и пройти остаток пути пешком, а пошла звонить сотруднику своего департамента, чтобы сообщить о поломке и поставить задачу.

Когда все расселись на цветные пуфы. Мэр попытался выпрямить спину и принять деловой, но расслабленный вид.

— Коллеги, спасибо, что собрались. Давайте начнем с самой неприятной темы. У нас три самостоятельных ухода за сутки. С этим нужно что-то делать…

Лука пришел в школу после рассвета. По радио говорили о пользе легкого спорта. Он не хотел идти в школу, и никто его и не заставлял, если честно. Но он не хотел расстроить Ма. Они ходили на работу, они устроили его в школу, и, наверное, они ждали, что он будет ходить туда, да?

Поднимаясь по ступеням, он зажмурился, представляя, что еще спит. Но после последней ступеньки запнулся, чуть не упал, резко открыл глаза и вздохнул.

Это даже хорошо, что он в школе. Он может заняться своим планом, и Ма ничего не узнают.

Школа в Городе отличалась от школы, в которую он ходил в Пригороде. Но он немного стеснялся из-за того, что он новенький, и стеснялся спросить, всегда ли тут было так, или все изменилось после Известия. Он решил, что спросит когда-нибудь потом.

В школе не было уроков. Вообще никаких. Когда Ма привели сюда его и еще несколько детей из пригородов, им объяснили, как все будет работать, и провели экскурсию. Он тогда волновался — и в хорошем, и в плохом смысле. Потому что боялся, что попадет в новый класс. Но, может быть, он будет хорошим? А еще потому, что боялся за свои оценки — вдруг в новой школе он будет глупее всех… А вдруг не будет?

Ни классов, ни оценок, ни даже уроков — ничего этого в Городе не было.

Школа — это среда, сказала Менторка на экскурсии.

Ученики учатся сами.

Им задают вопросы, но не дают ответов.

Им предлагают инструменты, но не знания.

Менторка говорила очень медленно и как-то чрезмерно выразительно. Как будто они были из другой страны, а не из пригородов.

От волнения Лука не удержался и спародировал ее активную мимику. Ма строго расширили глаза.

Но вообще-то ему понравилось! Правда, жаль, что нет классов. Сам он вряд ли с кем-то познакомится. Но вдруг класс был бы плохим? Так что все окей. Супер. Так он сказал Ма.

Ма, конечно, расстроились, но старались не подавать виду. Им нравилась классическая школа, в которой он учился раньше, она была goal-oriented, воспитывала дисциплину. Но они старались ничего не сравнивать.

И он ради них тоже старался.

Когда он впервые пришел в школу, он еще не очень верил, что Закат реально наступит. Он себя хорошо чувствовал. Он думал, что паника пройдет и они вернутся обратно, домой, к Па…

Но сегодня он заметил, что очень устал.

И, возможно, это не потому, что он встал рано. Потому что встал он не рано. Вот в старую школу действительно приходилось вставать в 6 утра, а тут можно вставать когда хочешь…

Лука шел в медиатеку.

Он все еще стеснялся заговорить, но кивнул Ментору, сидевшему в кресле под двумя включенными торшерами, и подал заявку на «географию или урбанистику?». Он точно не решил, потому что плохо разбирается. Он спешно взял еще один бланк и написал:

«Карты?»

Ментор ответил шепотом, что это классный интерес, и пошел к полкам.

Когда он вернулся, Лука еще раз показал второй бланк.

— Ты, наверное, визуал, да? — прошептал Ментор, улыбаясь глазами. — Почитай пока, а я поищу и принесу все, что найдется!

Лука сел в кресло в углу к небольшому столику. Рядом с ним, сидя на полу, ученик младше на несколько лет старательно перерисовывал иллюстрации из учебника по анатомии.

Лука начал листать книгу, даже не глядя в нее.

…Хоть бы нашлась карта Города! Хоть бы нашлась карта Города!..

— Выглядите уставшей.

— Вас это смущает?

— Нет. Но хочется вас обнять. Хотите, я принесу вам чай?

— Я могу принести его сама, спасибо.

Артур — один из немногих клиентов, который ходил к Консультантке до Известия. Впервые он пришел еще во время ее стажировки после окончания курсов. То, что она видит его до сих пор, помогает ей. Хотя периодически, назначая следующую встречу, она говорит, что это должно помогать ему: «Когда мы переживаем такие масштабные перемены в жизни, очень важно сохранять что-то привычное и стабильное, не забывать о том, кем мы были…»

Он верит. Или делает вид, что верит.

Артур каждый раз садится на диван с таким видом, как будто целую неделю мечтал здесь оказаться. Консультантка совсем не уверена, что это так. Он играет роль успешного и всем довольного мужчины, чтобы поддержать окружающих. А нравится ему что-то в действительности или нет он сам до конца не знает. И не факт, что узнает, эту проблему уже вряд ли нужно решать.

— Как ваша неделя? Как вы справляетесь?

За полтора года работы с Артуром они так и не смогли перейти на «ты». На вид ему лет 35–45. Но он всегда обращался к ней на «вы» с демонстративной галантностью, которую сложно не принять за флирт. Перейти на «ты» означало бы отказаться от этого и одновременно сделать шаг к близости. Близости Артур не допускал даже в отношениях со своей любимой Консультанткой, как он о ней говорил.

— Вы знаете, отлично!

Он с довольным видом начал осматривать кабинет, освещенный серым светом из панорамного окна, как будто был тут впервые, но не продолжил.

— Приятно это слышать. Если честно, я редко это слышу на работе. Особенно в последнее время… Вы уверены, что говорите искренне?

— На сто процентов!

— Кажется, неделю назад вы мне говорили, что все бессмысленно… — Может, не стоило об этом напоминать, но Консультантке стало любопытно. — Что изменилось?

Артур улыбнулся широко, как будто она сделала ему комплимент, и передвинулся на край дивана. Он всегда доверительно наклонялся вперед, когда хотел поделиться важной историей. А слушал, глядя в окно или в стену. На первых сеансах, которые еще были онлайн, Консультантку это фрустрировало. Казалось, что ему скучно, и она старалась говорить поменьше, даже если ей очень хотелось как-то отнестись к его словам.

Но в этот раз он был максимально включен.

Он наклонился вперед, поставил локти на колени и пристально посмотрел Консультантке в глаза с преувеличенным выражением благодарности.

— Вы меня переубедили!

— Вы хотите сказать, что все-таки меня слушали.

— Конечно я слушал вас!

— В прошлый раз вы говорили, что все бессмысленно… А значит, и наши встречи, и все, о чем мы говорим, тоже…

— Ну, наши встречи не совсем бессмысленны, я не так выразился. Мне приятно вас видеть и проводить время с вами. Немного странно, правда, за это платить…

Это было неподобающей шуткой. Но ей почему-то не хотелось делать ему замечание.

— Давайте вернемся к вопросу: что такого произошло на этой неделе, что вы изменили свое мнение и жизнь больше не кажется вам бессмысленной?

— Конечно она бессмысленная! — Артур откинулся назад и ударил рукой по подушке. — Она бессмысленная, и всегда была такой, и меня это угнетало. Но во время нашего прошлого разговора я заметил, как вам страшно, и это помогло мне четче осознать, что скоро все закончится.

«Почему он сказал, что мне страшно? — подумала Консультантка. — Он должен бы понимать, что это проекция».

— К сожалению, да. Скоро действительно все закончится…

— Не к сожалению! Не к сожалению, а к счастью! К счастью, скоро все закончится!

На протяжении 18 месяцев они говорили о его апатии, но это была бытовая апатия — он не хотел решать проблемы в отношениях, расслабленно выполнял рабочие обязанности, не интересовался новостями. Но его раздражало в себе, что он не может активно вовлекаться жизнь, как «нормальные люди», он пытался над этим работать. В последние месяцы он фрустрировался еще сильнее, но она никогда не чувствовала в нем желания уйти.

— Артур, можете мне объяснить так, чтобы я поняла и смогла тоже за вас порадоваться?

Он улыбнулся снисходительно и доброжелательно одновременно.

— Но тут же нет совсем ничего сложного. Я даже был удивлен, что мы с вами никогда так об этом не говорили. Все бессмысленно. И все всегда было бессмысленно, вне зависимости от этого сраного Заката, которого все так боятся. Я лично всегда знал, что все бессмысленно.

Но скоро все закончится! А это уже совсем другое дело! Представьте, что я занимаюсь сексом. Нет! Лучше не представляйте, это вас отвлечет… Представьте, что я иду в бассейн. Мне, по сути, нравится плавать, мне приятно чувствовать свое тело в воде, мне нравится атмосфера в бассейне поздно вечером, когда все уже спят. Я был там сто раз. Или двести. И я привык! Мне уже сложно получить от этого удовольствие, как раньше. А теперь я знаю, что смогу сходить в бассейн еще сорок раз в жизни, или двадцать, или десять… Ну, в общем, мы не знаем, сколько раз точно — но! Мне уже хочется получить максимум от этого похода, понимаете? Нет, это идиотский пример, лучше бы я рассказал вам про секс, как раз вчера я познакомился с очень классной персоной… Но я не хочу вас смущать.

— Вы не смутите меня, можете говорить, о чем захотите. — От слов Артура внутри у Маргариты поднималось какое-то чувство, которого она раньше не замечала. Ей нужно было время, чтобы понять, что это, и она сделала вид, что хочет услышать про секс тоже. Хотя рассуждения Артура уже были понятны, наверняка он скажет, что в последний раз любой секс будет 10 из 10.

— Вы смутитесь, поверьте мне. Я могу еще раз попробовать объяснить суть. Секс мне тоже надоел. Больше, чем бассейн. Это энергозатратно. Я волнуюсь. Иногда все получается, иногда не получается ничего, и я чувствую себя нелепым. Неудачником. Виноватым. Как бы вам объяснить… Как будто я на диете, но очень захотел сладкого и сходил ночью в магазин за пирожным, пришел, сделал чай, начал его есть, а оно сухое. И вот я чувствую вину за то, что поддался слабости, и разочарование, и все — мне снова плевать на все, и я вообще ничего больше не хочу. Но вообше-то пирожные я люблю.

И даже если мне попалось плохое пирожное, если я знаю, что мне не так много осталось их съесть, я буду ценить его, искать в нем что-то хорошее. И я буду тщательнее выбирать пирожные, чтобы они действительно мне нравились. Потому что они не успеют мне надоесть. У меня осталось не так много времени, чтобы их попробовать.

— Артур, мне нравится ваш позитивный настрой, и я рада слышать, что вас уже не так сильно мучает апатия. Можно спросить: про бассейн и про сладкое — вы действительно находите в этом удовольствие, или это все были метафоры для секса?

— Сладкое — это метафора, конечно, — Артур сделал вид, что смутился. — А в плавании нахожу! Действительно!

— Очень хорошо… Не потому, что я не хочу, чтобы вы не находили удовольствие в сексе. Наоборот. Но полезно находить удовольствие в разных вещах. Если это будет что-то одно, есть риск зафиксироваться, придавать этому слишком большую ценность…

— Да? А мне почему-то кажется, что вы не очень хотите, чтобы я находил удовольствие именно в сексе… Если что, я не считаю, что за несколько месяцев до Заката этические нормы должны соблюдаться с той же строгостью…

Все-таки ей нужно было обсудить причины такого поведения. Но она не могла сосредоточиться.

Маргарита смотрела на Артура, сидящего на диване, но видела его совсем не атлетическое бледное тело в воде, в бассейне, снизу. Как он дергает ногами, как лягушка, и думает, сколько еще гребков успеет сделать, сколько раз оттолкнется от бортика. От этого образа ее начало подташнивать.

— Хорошо. Вот что я предлагаю. Давайте совместно составим список всех вещей, которые вам приносят самое большое удовольствие, чтобы вы смогли сделать что-то из этого списка в следующий раз, когда почувствуете апатию.

— Мы уже пробовали делать такой список, вы не помните?

— Я помню. — Она не помнила. — И что там было?

— Ничего!

— Тогда давайте попробуем сделать это еще раз. Подумайте, что вам нравится сейчас — когда вы поняли, что все, что вы делаете, вы не сможете продолжать делать вечно.

Артур взял планшет с листом бумаги с кофейного столика, как будто ожидая, что она вот-вот передумает, скажет, что пошутила.

Или это Маргарита сама думала, что задание бесполезное. И просто не знала, что еще сделать. Она отпила воды. Ей хотелось встать и подпрыгнуть, чтобы убедиться, что тело ее слушается. Она крепче сжала блокнот в руках, чтобы не дрожать, и начала дышать с задержкой. Когда тревога сжалась, она снова незаметно посмотрела на Артура. Все-таки он что-то писал.

— Давайте сделаем паузу и обсудим какой-нибудь из пунктов? Что вы написали последним?

— Гладить кошку, — Артур улыбнулся неуверенно.

— Когда вы в последний раз это делали?

— Несколько дней назад. Я был в гостях у приятеля, у него четыре кошки. Вообще они меня раздражают, у меня аллергия на шерсть, мне хочется помыть руки и глаза, как только я захожу в дом с кошками. Но тут самая старая его кошка, ее так и зовут, кстати, Кошка, залезла мне на колени и начала тереться головой о живот. У нее такая мягкая шерсть, и под ней есть что-то, теплота, мышцы, сердце…

Артур замолчал. Но Маргарита уже перестала слушать. Она обратила внимание на него, только когда поняла, что он плачет. Он плакал впервые за все время их работы.

— Все в порядке. Плакать полезно. Расскажите, что именно вас расстроило.

— Я не могу… Когда я чувствую, как сильно вы боитесь, я начинаю бояться тоже — и осознавать, что все! Не будет больше ни этой кошки, ни меня! Ни вас!

— Лучше думать о том, что пока и кошка, и вы есть. И вы можете еще раз погладить ее, а потом помыть руки… Артур… Почему вы говорите про мой страх? Я с вами своими чувствами не делилась.

— Не знаю… Я же вижу вас… Я, понимаете… стадное животное? Я начинаю бояться тоже! Может быть, какие-то напрямую из тела идут сигналы страха, я не знаю…

— Именно от меня?

— Может, от вас сильнее? Или я с вами больше общаюсь? Или я чувствую это сильнее, потому что обычно вы такая спокойная. У меня иногда было ощущение, что я разговариваю с камнем. В хорошем смысле слова с камнем. Со скалой. Когда я начал чувствовать в вас страх, это как будто пробило что-то во мне тоже. Мне стало страшно. — Артур взял еще одну салфетку и вытер лицо. — Но, с другой стороны, апатии стало меньше… Так что, может, это хорошо? Ваши консультации работают, — он попробовал улыбнуться.

Маргарита, как обычно, вышла проводить Артура в коридор. Там уже была небольшая очередь из самых дисциплинированных горожан, которые пришли к ее коллегам. Все они выглядели спокойными и деловитыми. Как будто сидели в очереди к стоматологу. Но она не могла на них смотреть, ей казалось, что все, как и Артур, думают, что помощь тут нужна ей.

Центр принятия и адаптации был единственным местом в Городе, где радио не играло круглосуточно. Там жители могли не отгонять мысли, а перенаправлять их под контролем специалисток.

После последнего клиента Маргарита закрыла дверь и пошла в ванную за водой для растения. Она вышла с полным стаканом воды и села на мягкий ковер, прислонившись к дивану. Страх, который она почувствовала во время встречи с Артуром несколько дней назад, никуда не уходил.

Маргарита не могла ни смириться, ни справиться с ним. Пытаясь найти причину, она усиленно прислушивалась к своему телу, дотрагиваясь до плеч, до груди, сцепляя руки. Что-то было не так. Может, это выгорание? Может, она просто устала слушать о проблемах горожан, когда ей хотелось немного помощи для себя? Вроде нет. На работе она вела себя профессионально, всегда немного дистанцировалась.

Может, ей так плохо из-за того, что расстроились отношения с Федором и Тео. Она редко разговаривала теперь с ними одновременно и сама не понимала, что изменилось. Но, с другой стороны, говорила она себе, это вариант нормы. Самые сложные отношения в их союзе — между ними двумя. Хотя они оба любили ее, они все-таки жили в одном теле, и их конфликты требовали большего внимания. Она понимала это как специалистка и давно с этим сжилась как партнерка.

Страх не уходил, она действительно чувствовала себя камнем, который что-то пытается расщепить изнутри. И ей было непонятно, как это возможно и что это такое. Она выпила воду из стакана, встала, вытерла салфеткой сухое лицо, достала почти бесполезный телефон из ящика стола и включила музыку, чтобы успокоиться.

Она вспомнила, что так и не полила растение, когда уже спустилась на первый этаж. Там было пусто. Консультантки и их пациенты ушли, а ночная смена добровольцев заняла места у телефонов.

Маргарита приложила свой пропуск к стеклянной двери, но дверь не открылась. Она приложила его еще раз. Створки остались на месте. Она подняла руку с бейджем снова, но ей стало сложно дышать, и пульс ускорился, как будто она не шла, а бежала к выходу. Она развернулась, ей захотелось спрятаться в своем кабинете, так будет лучше всего, но, сделав шаг в сторону, она почему-то запнулась о светло-серый ковер с гигантскими буквами welcome.

Лука сфотографировал карты Города, которые нашлись в школе, на свой смартфон. Сегодня он смотрел на них и чувствовал себя как человек из прошлого.

По правде — как маленький. Когда он еще совсем не умел ориентироваться, он ходил только по картам на смартфоне. У него было детское приложение, в котором его аватар шел по улице вместе с ним и показывал жестами, куда повернуть.

К сожалению, он это приложение не скачал из облака и даже не знал, можно ли было скачать его. Может быть, разработчики за Куполом уже придумали офлайн-версию? Или, может быть, за Куполом есть интернет?

Лука смотрел на фотографию карты на смартфоне, как раньше, но шел без аватара, сам. Это, конечно, все усложняло: приходилось постоянно осматриваться, искать названия, вывески. В сумерках это было сложно. А еще карта была старая, и что-то в Городе изменилось. Но не сильно. Ма объясняли ему, что в Городе все такое старое, потому что это История и Город старается ее сохранить.

Луке казалось, что прохожие смотрят на него с подозрением. Он спрятал смартфон и начал смотреть себе под ноги, чтобы не столкнуться ни с кем взглядом. А может, это не из-за смартфона, а потому, что он идет днем в противоположном от школы направлении?

Лука ускорил шаг, хоть и боялся привлечь еще больше внимания, но он уже не мог себя контролировать.

Он почти добежал до большой дороги. Раньше тут, видимо, было много машин. А сейчас, наоборот, было тише — голос радио сюда почти не дотягивался. Очень-очень давно дорога вообще была границей Города. Лука видел это на карте позапозапрошлого века, которая была такой старой, что он даже не стал ее фотографировать.

Сердце у него застучало еще сильнее, и он начал дышать быстро-быстро. Он побежал через сухой газон к дороге, загадывая, что в дневных сумерках, если он будет двигаться быстро, его примут за тень или вообще не заметят. Машин в Городе не было, но, перед тем как сойти с газона на проезжую часть, Лука автоматически посмотрел направо — вдалеке кто-то медленно ехал на велосипеде. А после двойной линии голова сама повернулась влево — пустая шестиполосная дорога напоминала взлетную полосу из старых фильмов.

Он бежал через эту полосу к месту, которое очень хотел увидеть и исследовать, — к старому Торговому центру.

Там начинался Купол.

Двери не открывались. Маргарита приложила пропуск еще и еще раз. Ей захотелось пинать эту дверь, выбить ее плечом, но вместо этого она на автомате начала вдыхать и выдыхать с задержкой, как всегда учила своих клиентов.

«Дверь не открылась, ничего страшного. Удивительно, что она работала до сих пор. Надо найти администратора». Она развернулась, но что-то вдруг толкнуло ее и повалило на пол.

Старшая консультантка сидела рядом с Маргаритой на диване в холле.

— Маргарита, у вас паническое состояние. Что произошло? — она говорила с ней не как с коллегой. Но, как коллега, Маргарита отметила ее спокойный тон и, как всегда, прямой и внимательный взгляд. У нее появилось ощущение, что она сделала что-то плохое и Старшая консультантка ее поймала. Маргарита не могла понять, откуда возникло чувство вины. Она знала: что бы с ней ни случилось, это случилось с ней, а не она это сделала. Как коллега, Маргарита должна была рассказать Старшей консультантке о своих ощущениях, но почему-то вместо этого начала выкручиваться.

— У меня началась паника из-за того, что двери не открылись. Это же ненормальная ситуация… Со мной такое впервые. Может, приступ клаустрофобии?

— Нет. Двери не открылись, потому что у вас паника. Не наоборот.

— Мне страшно? Мне страшно. Мне стало страшно во время одного из сеансов, и я не смогла этот страх преодолеть, он просто никак не отступает, ничего не работает!

— Вы молодец, что признаете это. Чего именно вы боитесь?

— Не знаю. — Маргарите было так страшно, но она не могла сказать отчего. Она заметила, что плачет, и ей стало еще и стыдно плакать на работе — вдруг кто-то ее увидит.

— Все хорошо, не переживайте, тут вас никто не увидит. — Старшая консультантка протянула коллеге стакан воды. — Вам нужно отдохнуть. Это стресс — вы с ним справитесь, и все будет нормально. Но сейчас вам нужно отдохнуть.

Маргарита пила воду залпом и думала, что действительно очень устала… Стресс, контроль чужих эмоций, контроль своих эмо…

Она проснулась на мягкой кровати, в чужой пижаме. Никаких лекарств рядом не было, но сгиб локтя болел, там был след от капельницы. В полутемной комнате едва светила только лампа над дверью.

Федор и Тео! Маргарита подумала, что ей нужно связаться с ними… Сказать, что она жива…

Но она повернулась на другой бок и снова закрыла глаза. Вдруг в комнате включился верхний свет, и вошла Старшая консультантка.

— Маргарита. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. — Маргарита действительно чувствовала себя очень расслабленно, как будто только вышла из сауны или с массажа. Она осмотрела комнату при свете — окна были плотно зашторены, вдоль стены стояли еще три пустые односпальные кровати.

— Я рада. Простите, что я так поступила. Это экстренный сценарий, мы почти не прибегаем к нему. Ваше состояние было очень острым, я не была уверена, что у меня получится стабилизировать его. В нормальной ситуации, вы знаете, я была бы только рада поддаться панике вместе с вами. Ваши эмоции всегда очень заразительны. И потом мы бы попробовали найти вместе выход из этого состояния. Но сейчас мне паниковать никак нельзя, поэтому прошу у вас прощения. — Казалось, Старшей консультантке было неловко объяснять свои действия, но она, описывая ход своих рассуждений, снова говорила с Маргаритой как коллега.

— Я понимаю. Что это за место?

— Это Комната для сна. Вы, наверное, еще не слышали — наш новый проект. Горожане в тяжелом эмоциональном состоянии могут поспать тут какое-то время под успокоительными. Мы считаем, это может помочь пережить кризис и попробовать принять какие-то решения, возобновить жизненные планы на свежую голову. — Старшая консультантка села на поручень кресла рядом с кроватью, чтобы не стоять, но оставаться выше. Маргарита повернулась на бок, и на уровне ее глаз оказался серый кардиган руководительницы. Впервые она видела его так близко: мелкие абстрактные узоры на рукавах оказались вышитыми животными: ламами, медведями, жирафами, котами… Маргарите захотелось погладить их пальнем.

— А кто-то, кроме меня, здесь есть?

— Да, в соседней комнате. Но вы оказались в числе первых. Вам было комфортно?

— Наверное…

— Маргарита. Давайте перейдем к вопросу о вашем состоянии. Вы сказали мне, что не можете распознать источник страха. Скажу вам честно, меня это разочаровало. Вы устойчивая специалистка. Мне сложно поверить, что вы не можете разобраться в собственных эмоциях.

— Мне жаль, что вас это разочаровало. К сожалению, это так. Я действительно не знаю, что со мной произошло.

На лице Старшей консультантки не было ни одной эмоции.

— Вы не знаете, что вы беременны?

Маргарита почувствовала себя плохой актрисой в старом фильме и ощутила всю неловкость, которую актриса должна бы испытывать в глупой сцене, когда врач подходит к постели и сообщает ей, что она беременна. А она вынуждена изображать пациентку, которая так удивлена, что не может найти слов. Она действительно ничего не говорила.

— Мы делаем медицинское обследование всех пациентов, попадающих в Комнаты для сна, — чтобы рассчитать правильные дозы лекарств. Мне жаль, что вы узнали об этом так. Срок уже довольно большой, странно, что вы ничего не почувствовали. Мне жаль.

— Спасибо. — Маргарита не могла понять, почему она говорила с таким прискорбием, и выражала благодарность за сочувствие автоматически.

— Вы можете остаться здесь и отоспаться. Но сделать процедуру прерывания вам придется в Клинике. Поэтому мы вас разбудили так быстро. Я надеюсь, что вы сможете вскоре вернуться сюда, а потом к работе.

— Мне нужно поговорить с моими партнерами. — Воспоминание о Федоре всплыло в голове Маргариты, и ей стало стыдно. Она-то думала, что репродуктивное решение касается только ее и только она будет его принимать. Более того — что она уже приняла его и контролировала ситуацию. Но новости не помещались в голову, и она использовала партнеров как щит.

— Хорошо. — Старшая консультантка сделала паузу, пытаясь скрыть удивление или сомнение. — Мы перенесем процедуру. Можете переодеться и пойти домой. Я провожу вас к другому выходу, чтобы вы не встретились ни с кем из своих клиентов.

— Я же не смогла их предупредить! Я не знала, что со мной такое случится…

— Сегодня все встретились с Дежурной консультанткой, не переживайте. Я зайду за вами через пять минут.

Федору казалось, что он сидит на одном и том же совещании уже несколько лет. В каком-то смысле это не было преувеличением. Время относительное понятие, и измерения, применяемые в условиях предполагаемой бесконечности ресурса, могут терять свою ценность, когда ресурс становится конечным.

Кто сказал после Известия, что нужно сохранить городской архив, Федор не помнил или не знал. Но сразу посчитал эту идею достойной того, чтобы посвятить ей существенную часть оставшегося времени, как бы оно ни измерялось.

Но чем дольше они работали, тем более тщетными казались усилия. Никто из коллег не готовился целенаправленно к решению такой задачи и не знал наверняка, как ее решить.

До Известия Федор работал преподавателем. По образованию он был исследователем литературы, но выстроить собственно исследовательскую карьерную траекторию у него толком не вышло. В институте не было мест, не удавалось получить грант, не хватало когнитивных ресурсов из-за личностных особенностей, которые он осознал довольно поздно, — Тео не нравилось учиться, а Федор долго не умел различать их чувства и впустую боролся с чужим сопротивлением. Но и преподавать ему всегда нравилось.

Когда институту поставили задачу из плана Подготовки, он с огромным энтузиазмом присоединился к работе. Он так и говорил Тео и Маргарите — что чувствует огромный энтузиазм. Ажитацию, связанную с желанием действовать. Формулировка «огромный энтузиазм» раньше показалась бы Федору избыточной. Но именно так он чувствовал себя тогда.

Федор думал, что создание архива должно быть похоже на преподавание: он отберет свидетельства культуры, носителем которой является сам, — так, как он делал, готовясь к новому курсу со студентами.

Но оказалось, что со студентами работать гораздо проще, потому что нет такого груза ответственности. Он понимал, что не является для них единственным источником информации даже в рамках того узкого периода, о котором говорил на занятиях. К тому же он старался давать больше ссылок, чем знаний, направлять, а не вести. Наконец, со студентами общий контекст был намного шире (то есть он был). И Федор всегда мог опустить из программы что-то, с чем все знакомы, или ввести в программу что-то для расширения представлений о периоде, даже если ценность произведения была сомнительной. Потенциальная же аудитория его работы сильно отличалась от студентов: ее еще не было, она только гипотетически могла появиться и найти архив Города много-много лет спустя. Никакого общего контекста.

Актуальная задача осложнялась еще и тем, что работа над архивом как физическим хранилищем велась параллельно. Согласно пессимистичному сценарию, вскоре после Заката на поверхности земли не останется ничего, ни природных, ни искусственных сооружений. Но значит ли это, что есть какая-то вероятность, что какие-то сооружения могут сохраниться под землей? И что в таком случае можно считать поверхностью? То, что находится выше уровня моря сейчас, или какой-то слой, примыкающий снизу к этой физической поверхности? Насколько понимал Федор, достоверных ответов на эти вопросы не было и не могло быть. Однако городские ученые умеренно оптимистично согласились, что есть небольшая вероятность того, что та самая поверхность земли может стать шитом для того, что находится на несколько десятков или даже сотню метров вглубь этой поверхности. Разумеется, не для живого организма, а для объекта.

Под архив было решено переоборудовать одну из шахт, которая не была затоплена после окончания срока службы, потому что была частью музея XIX века. Такие проекты были ранее в других местах. Естественно, у этого решения были ограничения — сохранился только небольшой фрагмент шахты для демонстраций. Соответственно, место для хранения было ограниченным: сотрудники, работавшие над организацией пространства архива, сообщили руководству Университета, что пространство, которое можно будет использовать для сохранения культурного и научного наследия, составляет около 120 кубических метров. Это ровно в шесть раз меньше, чем пространство университетской библиотеки. Хотя второе, конечно, заполнено совсем не так плотно.

Таким образом, на литературный отдел архива было выделено 11 кубических метров. Коллеги из технического департамента предложили скопировать все сохраняемые материалы на несколько типов носителей — чтобы увеличить вероятность не только сохранности, но и расшифровки. Помимо разных цифровых копий, в архив было решено отправить и печатные экземпляры, которые могут сохраниться, если в помещении архива не будет воздуха (вероятность этого как раз предельно высока).

Это, в свою очередь, значило, что каждый сотрудник мог предложить 8–10 объектов. Предложить не значит, что они будут отобраны и переданы в архив.

Чем больше Федор думал над этой задачей, тем сильнее она фрустрировала его. Каждое произведение, каждое исследование, которое он хотел сохранить, казалось важным и безусловно заслуживающим шанса. Но при этом ценность в литературе он видел как в процессе, где все элементы связаны друг с другом. И сохранение одного самого важного произведения, даже если бы ему удалось такое найти, казалось уже не таким важным. Даже при условии, что оно будет расшифровано и прочитано…

Это отдельный вопрос.

Он действительно сидел на одном и том же совещании, на которое собирали всех сотрудников Университета по вторникам. Это было совещание о шифровании. Считалось, что это настолько комплексный вопрос, что отдельных специалистов по этой теме в Городе нет. Значит, думать над шифрованием должны абсолютно все — озвучивать свои идеи, записывать их в обший файл и пробовать воплотить ту часть, которая кажется реальной.

Разумеется, для архива уже разрабатывалось некое подобие Розеттского камня. Но, на скромный взгляд Федора, который, утрачивая ажитацию, становился все более циничным, преимущество древних египтян заключалось в том, что они придумывали свои системы знаков для обозначения реальности, а не шифровали документы специально и не готовились к тому, что кому-то придется их расшифровать. А сейчас означаемое исчезало, и перед коллегами стояла задача создать своего рода учебник для будущих поколений, про которые вообще неизвестно, насколько они будут похожи на современных людей.

Однажды во время обсуждения кто-то заметил, что большинство предложенных шифров основаны на гипотезе, что они будут восприниматься визуально. Однако неизвестно, будет ли такая возможность. Это замечание было здравым, но почему-то возмутило некоторых коллег. Федору даже послышалось, что это назвали попыткой саботажа. Хотя в итоге работы стало не меньше, а больше. Несколько сотрудников получили новые задачи — обеспечить частичное дублирование комментариев к архиву в аудиоформате и с использованием тактильного шрифта.

Работа, поддерживавшая Федора после Известия, с каждым днем казалась все более и более бессмысленной. Может быть, его настроения были только симптомом — архивирование считалось деятельностью, связанной с повышенным риском развития депрессии. Для сотрудников Университета даже создали специальный внешний отдел в Центре принятия и адаптации.

Федор не сразу понял, как самое осмысленное и полезное в текущей ситуации занятие может приводить к депрессии. Но потом почувствовал: работа заставляла его смотреть в будущее, которого не было. И все беспомощные попытки представить его обостряли тоску.

Федор вышел из здания Университета в темноту, жалея, что с ним не было Тео.

Раньше они пытались все делать вместе, но стали часто ссориться и на время работы договорились не мешать друг другу.

Федор вырос один. Он считал себя единственным хозяином своего тела и игнорировал Тео, пока их родители не расстались и они не стали жить на две страны. Поэтому он считал себя старшим и, хотя он ждал от Тео, что тот будет давать ему пространство, сам отстранялся неохотно. Раньше он думал, что так в нем проявлялась жажда власти, и стыдился. Но теперь он все чаще чувствовал себя одиноким.

Тео любил свою работу. Она появилась у него недавно и некоторым и работой-то не казалась. Он болтал с людьми в баре, смешивал коктейли, а после полуночи мог выпить и сам. Федору не нравилось просыпаться утром с тяжелой головой. Тео это веселило.

До Известия дела в баре шли неважно. Алкоголь — развлечение уходящего поколения, представители которого редко заказывают больше одного бокала. Но трепаться с ними Тео всегда нравилось.

После Известия в баре стало поживее. Тео говорил, что люди стали меньше волноваться о пивных животах и больше бояться оставаться дома вечерами. Но атмосфера изменилась. Раньше в барах обсуждали новости и сплетни, теперь же все разговоры стали пресными. Разговаривать о чем-то актуальном горожане побаивались. То ли старались следовать рекомендациям Мэрии, то ли и так все было понятно — зачем говорить? А может, слишком непонятно, чтобы признаваться в этом кому-то еще?

Завсегдатаи теперь пили молча в своих углах, те, кто хотел общаться, садились за стойку и выступали в жанре «Передачи воспоминаний» с Городского радио. Тео часто так и говорил им, типа, звоните на радио, такая классная история.

Люди рассказывали, кто и куда ездил до Известия, кто чем занимался. Вдруг выяснилось, что кому-то было важно ездить в другие города на выставки, на театральные премьеры, на какие-то перформансы, кто-то вспоминал походы в горы, кто-то — отдых на море. Люди скучали по виндсерфингу, по бердвотчингу, по трейлраннингу. Тео про многие из этих развлечений раньше и не слышал. И даже сомневался, что люди действительно делали все то, чего им сейчас, типа, так не хватает.

Иногда Тео раздражался, что гости перетирают одно и то же по кругу. Иногда сам по несколько раз пересказывал разговоры Федору и Марго, чтобы их развлечь. Он чувствовал, что, в отличие от Федора, каждый день смотрит на работе в прошлое, и грустил от этого не меньше.

В баре было пусто. Тео решил протереть столы и бокалы, но это не помогало — он думал о Марго. Она не пришла домой накануне. Им сообщили из ее сраного Центра, что с ней все окей, но он все равно психовал.

Из них троих она была самой взрослой, самой стабильной, ее рациональность в принятии каких-то вещей его бесила. «Вас двое? Интересно… Давайте знакомиться». «Я люблю и тебя тоже». «Все когда-то заканчивается. Правда, ты же не думал, что будешь жить вечно?» «Давайте не будем переживать из-за решения, которое мы не можем изменить?»

И вроде он был рад их отношениям, но иногда ему хотелось быть одному, он капризничал и бунтовал. Это было тяжело и для Федора, и для Марго, но он ничего не хотел делать с собой. Ему казалось, что они его просто не понимают. Особенно когда он пытался впасть в непрекращающуюся истерику и запой и уверял, что это его право.

После Известия он сам перестал себя понимать. Раздражение усилилось, но при этом он стал любить их сильнее. Раньше он настаивал на том, чтобы они с Федором делили пространство, давали друг другу время и ощущение свободы. Как он думал. Теперь он втайне готов был проводить с ними каждую минуту. Не ходить на работу, не делать ничего своего, не разлучаться. Ходить за ними, как тревожная собачка.

Их жизнь уже была устроена как-то по-другому. И он не мог нормально объяснить свои чувства или боялся, что Федор и Марго, более самостоятельные, откажут ему… Раньше он, наоборот, бунтовал, требовал личного пространства, времени на себя. Однажды даже заявил, что поедет в отпуск без них, один. Физически поехать совсем один он не мог, конечно, но Федор согласился и целую неделю никак не давал о себе знать, не вмешивался, даже когда Тео специально напивался, прыгал пьяным в бассейн, приставал к незнакомцам. После отпуска Тео сказал им, что отлично провел время, почувствовал себя свободным и счастливым человеком. Наконец-то!

Но сейчас он не хотел никакой свободы, он скучал. И когда с Марго случилось что-то там на работе, ему стало стремно до тошноты. Вдруг ее уже нет? Как они останутся вдвоем с Федором? Зачем им оставаться?

Прожекторы и фонари в Городе начали гаснуть — теперь это было сигналом о начале ночи. Тео понял, что скоро ему нужно будет пойти домой, от этого стало страшнее, в голове начала биться мысль «вдруг ее не будет там снова».

Когда улица погрузилась в темноту, Тео заметил в одном из окон слабые и теплые блики. Он вышел — это был пожар. Так глупо — пожар. Зачем? Пиздец… Хоть бы все сгорело уже, только не чувствовать ничего! Он не стал закрывать бар и пошел на непривычное естественное свечение. Горела булочная на соседней улице. Горожане вышли, чтобы смотреть на огонь и на работу пожарных. Федор вернулся. Тео сказал, посмотри, как красиво. Страшно и красиво. Может, мы умрем так же…

…Надеюсь, что никто не умер!..

…Какая теперь разница. Не умер сейчас — умрет завтра или когда там… Я боюсь, Федор…

…Я знаю. Я тоже боюсь…

…Но что нам делать? Я не хочу умирать!..

…Мы бы все равно умерли…

…Я иногда думаю, было бы лучше, если бы все произошло спонтанно. Чтобы мы не знали, не готовились, ничего не чувствовали…

…Я знаю. Я тоже так думаю. А что, если представить, что мы ничего не знаем?..

…У меня не получится…

…У меня тоже…

…Как ты думаешь, Марго сегодня вернется?..

В булочной было еще чернее, чем вокруг, пусто и пахло костром, в который кто-то бросил муку. Представительница пожарных радостно объявила, что внутри никого не было. Но где арендаторка помещения, никто не знал. Соседи переговаривались, взбудораженные от любопытства и ощущения причастности.

Мэр провел внеочередную встречу с министрками в переулке за оцеплением. Было принято решение поделить Город на зоны, собрать добровольцев из числа неспящих зевак и начать поиски.

Свет в Городе снова включился. По радио в экстренном ночном эфире коротко и расплывчато рассказали о происшествии. Оказалось, пропавшая владелица булочной сама работала на радио — вела «Кулинарный час», который многие слушали и любили, а некоторые даже пытались воспроизвести рецепты на своих кухнях, не очень для этого приспособленных.

В эту ночь Город не спал не из-за бессонницы.

Министрка коммуникаций со своей группой обходила юго-восток, Министрка транспорта с добровольцами на велосипедах и самокатах объезжала бывший торговый квартал, Министрка здравоохранения обследовала правый берег реки. Министрка пригородов плохо знали Город, поэтому вызвались обследовать берег Озера. А сам Мэр с десятком горожан отправился в засыхающий за Озером лес, его подкупольный фрагмент.

Белую куртку на засохшей траве заметил Аптекарь.

Он не смог подойти. Никто не был готов неожиданно увидеть смерть, которая и так постоянно была рядом.

Мэр отправил одного из добровольцев за помощью и попытался изобразить спокойствие. Он шел медленно, контролируя каждое свое движение, как будто приближался к спящему дикому зверю.

Пекарша лежала на боку, одной щекой прижимаясь к земле. Она дышала и смотрела перед собой, но ничего не ответила Мэру. Главное — жива. Люди почему-то так и говорили друг другу потом: «Главное — жива…»

Мэр, уже не сдерживая слабость и дрожь, сел на землю в полуметре от нее и помахал остальным.

Медработницы на носилках аккуратно вынесли Пекаршу к Озеру и на электромашине скорой помощи, которая в последние месяцы почти не использовалась, отвезли в Клинику.

Там ее осмотрели и перенаправили в Комнату для сна при Центре принятия и адаптации.

Возможно, она была этому рада. По крайней мере, она сказала, что ей все равно.

Что случилось с булочной, так никто и не узнал. Но в баре у Тео говорили потом, что Пекарша поставила ночную порцию хлеба в печь и ушла в лес. Заебалась.

Возможно, она так и сказала, но непонятно кому.

Маргарита вернулась домой до пожара. Она не слышала, что произошло, и не обращала внимания на радио, которое по дороге до дома заменяло привычный шум улицы.

Она смотрела в никуда, повернувшись к окну.

Новость о беременности была самой странной в ее жизни. Страннее Заката. Она уже несколько месяцев готовилась встретить Закат сама и готовила к этому клиентов. Можно было говорить кучу жизнеутверждающих слов на работе, но ее целью было смягчить страдания, притушить страх. Она не обманывала. По крайней мере, себя — все красивые метафоры, все успокаивающие меры, все поддерживающие практики не значили для нее ничего. Это было тратой времени, которого было мало, но которое именно поэтому было не на что потратить.

Теперь Маргарита собиралась рожать. Когда Старшая консультантка сказала ей о беременности, Маргарита уже знала, что будет вынашивать и рожать ребенка. Это было для нее данностью, чем-то вне ее воли. Она не могла ни найти рациональное объяснение этому решению, ни оспорить его.

Она никогда не хотела детей. Она не думала о детях, не чувствовала желания стать матерью. Но теперь почему-то не могла сопротивляться. Она могла родить человека. Это казалось настолько непостижимой идеей, что только из-за этого она не могла ее отвергнуть.

То, что распирало ее изнутри, затаилось.

Может быть, страх был вызван не тем, что она не может смириться с Закатом, а тем, что ее ждут другие масштабные изменения? Мысль о внеплановом продолжении жизни пугала ее гораздо больше, чем мысль о ее неизбежной конечности.

Маргарита сидела в кресле, поджав ноги, и успокаивающе гладила лохматую подушку, сама этого не замечая. Свет от фонаря на улице проникал в комнату сквозь рамы полосами. Самая длинная из них дотягивалась до комода, до ее портрета с родителями, сделанного в ее двадцать первый день рождения.

Родители поддерживали ее желание отказаться от материнства, учитывая всю сложность и бессмысленность этой затеи. Тем более ее мама не рожала ее и не могла предлагать пройти через такое другой персоне. Но в самой их любви к себе она все равно чувствовала давление — пример родительской привязанности перед глазами делал отказ от такого опыта странным.

Они решили не переезжать в Город. Недели до закрытия Купола были полны слезных разговоров. Маргарита ездила к ним каждый день и предлагала разные варианты. Ей казалось, что, если они закончат жизнь все вместе, ей будет легче. Но они как будто не слышали ее. Они считали, что ей совсем необязательно пытаться продлить их жизнь, они хотели, чтобы все шло своим чередом. Еще до Известия они переехали в дом зрелости, чтобы тратить меньше энергии на поддержание жизни и побольше энергии на то, чтобы жить. Но жить им, как оказалось, не очень-то хотелось. Когда появились новости о приближении Заката, они, кажется, были даже немного рады. По крайней мере, возбуждены. Папа говорил, что для них это значит не то, что они скоро умрут, а то, что они успеют стать свидетелями еще одного великого события.

А мама говорила, что в смерти ее пугало то, что она упустит что-то важное, не увидит, что будет дальше. А теперь она точно знает, что не упустит ничего. Они смеялись, когда говорили об этом с Маргаритой. Но остаться под Куполом, чтобы поменьше мучиться или попытаться на несколько месяцев или даже лет продлить свою жизнь, казалось им глупой идеей. Все должно идти своим чередом.

Маргарите удалось принять их выбор. Каждый раз, когда она вспоминала о них (она старалась делать это пореже), она повторяла в своей голове, что нельзя силой заставить человека жить.

Но теперь она думала, что ее беременность — что-то, что они упустили.

Маргарита сидела на диване неподвижно и в абсолютной темноте, так что Федор и Тео не сразу поняли, что она дома. Они включили свет и почувствовали себя неловко. Маргарита встала, не зная, что сказать и что сделать, и через секунду почувствовала объятия. Тео сжимал ее так крепко, что ей было трудно вздохнуть. От внезапного ощущения близости она начала плакать. Захват ослаб и сменился на мягкие поглаживания по спине и голове.

— Что случилось? — тихо спросил Федор. Маргарита хотела рассказать все, начиная с Артура, со страха, с предчувствий… Но вместо этого с очередным всхлипом выпустила слова, которые так непривычно было держать в себе:

— Я беременна.

Федор перестал ее гладить.

— Как это возможно?

— Не знаю. У меня будет ребенок.

Федор растерялся. Но через секунду Маргариту снова стиснули крепкие руки, и она почувствовала губы и нос на своей шее, щеках, макушке, глазах.

— У нас будет ребенок! У нас будет ребенок! — шептал Тео.

Лука не смог попасть в Торговый центр с первого раза.

Он испугался. Ему показалось, что рядом с центром кто-то ходил, и он подумал, что это из Службы безопасности.

Но он постарался его очень хорошо запомнить и каждый день смотрел на карту и учил маршрут, чтобы в следующий раз идти быстрее и не отвлекаясь.

И когда Ма сказали, что должны выйти пораньше, чтобы проведать переселенцев из пригородов, Лука, на случай если его заметят соседи, сделал вид, что пошел к школе, но на полдороге свернул на мост, в сторону центра Города, а потом налево, то есть на юг. В этот раз он шел быстро, стараясь держаться стен домов, чтобы его меньше замечали, не поднимать голову и не оглядываться по сторонам, чтобы никто ни за что не подумал, что он потерялся.

Торговый центр за большой дорогой на картах был сильно меньше, чем в реальности. Не из-за масштаба карты! Про масштаб Лука все знал. Просто карта была старая — начала века, когда их еще печатали. А потом центр расширялся и расширялся.

Перед Известием он занимал целый район. И там было все. Все-все-все магазины, все кафе, своя медиатека, места для отдыха, кинотеатр, спортивный зал и даже небольшой парк!

Когда они жили в Пригороде, Лука обожал приезжать сюда с Ма и Па. Он не очень любил что-то покупать. Или это Ма и Па не любили? Но они всегда покупали ему столько предметов, сколько он отдавал в отдел обмена или в отдел ресайкла на самом нижнем этаже центра.

Над Торговым центром Купол был всегда. Раньше Лука не обращал на него внимания.

Хотя, когда в Городе было очень жарко, он чувствовал, что внутри температура совсем другая. Но он просто не думал про это. Не думал, что это Купол.

Он не был невнимательным, просто Купол всегда был так высоко, что обращать на него внимание было сложно!

Ну… как и сейчас.

Когда Лука дошел до большой дороги, он не стал переходить ее сразу, как в прошлый раз. Он решил пройти вдоль центра со стороны Города и заранее поискать вход.

По форме центр был похож на гигантского светящегося червя — из-за железных перекладин, разрезавших его выпуклые стеклянные бока. Но если присмотреться, было видно, что сверху эти бока не заворачиваются в цилиндр, а, наоборот, разворачиваются на спине червя и, расширяясь, тянутся вверх, закрывая весь Город.

Лука внимательно осматривал Торговый центр издалека, и его снова почти охватила паника. Он вспомнил, что никогда не мог найти выход из него. Как он сможет сделать это сейчас, даже если решится войти внутрь? Он остановился. Постарался подышать, как учили его Па. И развернулся в сторону школы.

Но, сделав пару шагов, он снова развернулся и побежал через дорогу.

Мэр чувствовал себя, как будто машина пронеслась мимо, едва не задев его. Такое же сильное облегчение он ощущал, еще когда учился в школе, если приходил, не выполнив задание, и видел, что кто-то его выполнил и готов рассказывать об этом весь урок. В школе ему всегда было стыдно за это облегчение. Он прекрасно понимал, что учился для себя. Но все равно чувствовал и облегчение, и стыд за облегчение, и еще немного стыда за стыд.

Но сейчас, тоже в школе, в игровом зале он чувствовал только сильное облегчение, места для стыда уже не оставалось.

У них был День горожанина.

Эта традиция, которую он очень любил задолго до того, как стал Мэром, и даже до того, как начал заниматься политикой. Раз в месяц любой горожанин мог прийти в Мэрию и сделать доклад — с предложениями или критикой. А Мэрия должна была учесть его мнение и, может быть, что-то сделать.

Мэру казалось, что это прекрасная традиция, которая все-таки немного приближала иерархическое политическое устройство к подобию демократии. В отличие от выборов, здесь действительно каждый мог быть услышан — не как часть группы, а как отдельная неравнодушная персона.

Сам Мэр не раз приходил на День горожанина в Мэрию. Раньше это было, конечно, не так сложно: все происходило онлайн. Он приходил на онлайн-встречи, в основном с критическими замечаниями. Некоторые из его идей воплощались силами городских служб, некоторые откладывались. Но Мэр чувствовал себя актором, а не диванным экспертом или ворчуном. Экспертом-ворчуном… Ворчливым экспертом… Экспертом по ворчанию…

После Известия День горожанина не состоялся ни разу.

Сначала Мэр считал, что это из-за проблем со связью. Раньше для встречи с Мэрией заявку тоже нужно было подать онлайн. А после закрытия Купола связь пропала: проводные сети восстановили не сразу, не везде, и не у всех были подходящие девайсы.

Потом стало очевидно, что дело не в связи.

Город был в апатии. В закрытых опросах, которые пыталась проводить Служба коммуникации, самый популярный ответ на любые вопросы в любых формулировках был «затрудняюсь ответить».

И вот кто-то положил письмо в почтовый ящик.

Горожанину дается полчаса на выступление. Еще полчаса — обсуждение. А потом, если нужно принять решение, — дискуссия без участия автора идеи. Мэр знал этот регламент наизусть, но все равно нашел и перечитал его перед началом встречи.

Он понятия не имел, в чем состоит инициатива, но меньше всего ему хотелось обсуждать новые самостоятельные уходы или необходимость информировать граждан о сроках наступления Заката, о которых достоверно ничего не было известно.

Впервые за месяцы Мэр пытался дышать ровно и спокойно и чувствовал, что у него даже почти есть на это право.

Артур тоже был в хорошем настроении. Ему никогда не хотелось работать на благо Города или приходить в Мэрию на День горожанина. Его вообще раздражали люди, которые стремились что-то делать ради чего-то. Все это казалось лицемерием. Впрочем, всерьез он об этом не думал и почти не раздражался по этому поводу.

Но осознание скорого завершения жизни, которое недавно к нему пришло вместе со страхом, теперь не давало покоя. Список вещей, которые ему нравится делать и которые он хотел бы сделать еще хоть раз, уже состоял из 237 пунктов, и Артур был готов дополнять его. Теперь туда уже стали попадать вещи, которые ему не нравилось делать. Но он подумал, что, если сделать не очень приятное действие в самый последний раз, это тоже принесет некий всплеск эмоций.

Несколько дней назад он плавал совершенно один и думал о других людях. С каждым днем пловцов становилось все меньше. Это из-за проблем с дыханием, которые у него тоже появились? Или на них напала апатия? Маргарита его предупреждала, что при отсутствии перспектив апатия может обостряться. В отношении него она оказалась не права, но вдруг она была права в отношении людей, которые не страдали апатией раньше?

Артуру внезапно понравилось думать о других. Неравнодушие, интерес к чужим проблемам помогали ему чувствовать себя более значимым. Может быть, это было ощущение превосходства — не над другими персонами, конечно, сказал бы он. Но над кем тогда?

Артур решил, что ему нужно попробовать что-то сделать для людей, столкнувшихся с апатией впервые, как-то помочь им. Заодно он хотел продлить свое ощущение включенности, надеясь, что и оно будет отвлекать его в ожидании Заката.

Он пересилил лень и пришел в Мэрию. Впервые за многие годы он даже приготовил небольшую речь.

Дорогой Мэр, дорогие министрки и министры!

В первую очередь, хочу поблагодарить вас за всю работу, которую вы делаете для Города в этот сложный период. Вы могли бы оставить свои должности и заняться своей жизнью, но вы продолжаете заниматься жизнью общественной, поэтому, я надеюсь, вы сможете понять и оценить мою идею.

Не хочу вас расстраивать в это темное утро. Но, к сожалению, ваших усилий сейчас недостаточно. Да, мы выбрали стратегию. Да, мы сделали все возможное для того, чтобы следовать этой стратегии. Но напомню вам, что наша общая стратегия заключаюсь в том, чтобы жить — до тех пор, пока это будет возможно, и уйти с достоинством — когда придет время.

Но сейчас я хотел бы спросить вас. Что, на ваш взгляд, означает слово «жить»? Можно ли сказать, что это просто антоним к слову «у…»? То есть жить значит всего лишь не «у… ходить»? Я думаю, нет. Как бы сложно и грустно ни было нам думать и говорить о таких вопросах, все-таки слово «жить» значит намного больше. Можно сказать, что это языковая коллизия. Но как раз из-за нее мы не справляемся с намеченной стратегией.

Мы не уходим, но мы и не живем. По крайней мере, многие из наших согорожан. Я это вижу. Я это чувствую. Люди замерли в ожидании! А к чему приводит это состояние? К сожалению, оно как раз и приводит к концу. Те случаи су… самостоятельных уходов связаны с тем, что жить бывает очень тяжело.

Я и сам так себя чувствовал. Долгие годы, задолго до Известия. Я не видел повода жить, не очень понимал, что это значит, но просто не мог набраться сил, чтобы уйти самостоятельно. Мне было лень… Или страшно.

А оказалось, что это, то есть не самостоятельный уход, а сама жизнь, совсем не так уж сложно. Если осознать, что какие-то дела можно сделать всего несколько раз и что возможности для этого скоро закончатся, становится понятно, что это и значит жить. Делать то, что тебе нравится — или даже не нравится. С четким осознанием того, что это может быть последний раз.

Я думаю, что некоторые из вас уже настроены скептически. Может, вам не нравится то, о чем я говорю, может, вы просто не понимаете, к чему я веду. Но я прошу у вас еще всего лишь несколько минут.

Я уже говорил об этом со своими знакомыми. Они реагировали на меня точно так же. Что я несу банальную пургу, о которой и так все знают, о которой говорят в Центре принятия и никакого толка от которой нет. Но! Мы все так стараемся думать о том, что у нас есть сегодня. Не думать про завтра! А лучше бы нам напоминать себе, что завтра, возможно, не будет. Понимаете?

Получается, нам нужно заново донести до горожан эту идею. Просто с другой стороны.

Что поможет их убедить? Я предлагаю провести кампанию, в которой добровольцы будут помогать всем желающим сделать что-то одно, о чем человек мечтал. Или что-то одно, чего человек никогда не делал. Знаете, как тяжело больные люди в старых фильмах.

Так мы поможем тем согорожанам, которые совсем отчаялись и уже готовы попробовать что угодно, чтобы немного отвлечься. Или энтузиастам, кто не отчаялся и, наоборот, жаждет исполнить давнее желание — просто не знает как.

Что для этого нужно?

Конечно, самое первое, что нужно сделать, — рассказать об этом. Одно это, информационная кампания в смысле, — я уверен — должно помочь большому количеству людей. Просто задуматься о том, что они хотели бы сделать. Напомнить, что шансов сделать это остается немного. Может, это окажется чем-то очень простым. Но я уверен, что это поможет им действительно пожить то короткое время, которое нам всем осталось.

Спасибо вам большое за внимание и за возможность прийти сюда и поделиться своей идеей. Я буду рад ответить на ваши вопросы.

Министрки вежливо похлопали. Мэру было очень сложно сказать, произвела ли идея впечатление хоть на кого-то. На него нет… Хотя, может, это его первое ощущение было ошибочным, или он слишком устал, чтобы хоть что-то воспринимать адекватно… В общем, он был не уверен… Может быть, и да, просто он не понял чего-то…

— Прекрасная идея, хм… — Мэр незаметно посмотрел в свой блокнот с повесткой встречи. — Артур! Очень радостно слышать, что кто-то в ожидании Заката готов заботиться не только о себе, — сказал он со всей доброжелательностью, на которую только был способен. — Не могли бы вы подробнее рассказать о технической стороне вашего проекта и, в частности, на какую помощь вы рассчитываете со стороны Мэрии.

— Спасибо, дорогой Мэр! Вся прелесть этой идеи заключается в том, что практически никаких ресурсов на ее реализацию не нужно. На данном этапе мы не знаем, какие ресурсы могут понадобиться для реализации желаний горожан. Эти ресурсы мы будем искать, когда заявки поступят. А сейчас проекту, как я уже сказал, нужна информационная поддержка. Объявления в радиоэфире, расклейка, возможно, небольшой кабинет, где я смогу встречаться с волонтерами.

Мэр все еще не знал, как же ему реагировать на этот неуместный и нелогичный выплеск оптимизма. Или пессимизма? Для того чтобы справиться с растерянностью и снова принять доброжелательный и спокойный вид, ему требовалось чуть больше времени. На помощь с механической улыбкой пришла Министрка коммуникаций:

— Прекрасная новость. Мы очень ценим инициативы горожан и дорожим городскими традициями. С ресурсами, правда, у нас сейчас тяжело, как вы понимаете. Поэтому отдельно приятно слышать, что ваша идея не очень затратна в исполнении. Я дам вам контакты типографий и попробую переговорить с радиостанцией.

Мы на них не влияем, так что вам нужно будет встретиться с ними отдельно. Но мы вашу инициативу поддерживаем. — Министрка оглядела молчащих коллег. — Если я правильно услышала, третий запрос касался помещения. С этим мы не можем помочь непосредственно. Своих помещений у нас нет. Но я могу связать вас с дружественными организациями, может быть, они смогут что-то выделить. Спасибо вам еще раз. Как вы видите, мы все уже задумались о том, что мы бы хотели сделать в последний раз. — Улыбка Министрки становилась все более натянутой. — Поэтому, наверное, такая сдержанная реакция. Действительно очень важная… идея!

— От лица всей Мэрии желаю вам успехов в ее реализации. Будем следить за ходом кампании. — Мэр неловко слез с ярко-красного пуфа, чтобы подойти и пожать Артуру руку, но в последний момент не решился на это и замялся посередине комнаты.

Это был робкий сигнал к завершению встречи.

Министрка пригородов шли с совещания домой вдоль русла неподвижной реки под тусклыми двухголовыми фонарями. Они плохо знали Город и жили, как и положено персоне из пригородов, на новой окраине. Им с ребенком выделили небольшую квартиру в бывшем студенческом общежитии — по программе поддержки переселенцев. Они сами писали эту программу, сами искали места в Городе, сами (в невообразимо сжатые сроки!) подготавливали нормативные акты. К счастью, с этим после Известия сильно никто не заморачивался.

Мэрия получила одобрение стратегии от горожан с помощью опроса и издала Исключительное разрешение, которое в том числе позволяло пользоваться пустующими помещениями — для нужд новых горожан, не имеющих собственного жилья в пределах Купола.

Министрка пригородов выбирали себе жилье последними, хотя имели на него такое же право, как и все остальные. Раньше они жили в загородном доме практически в лесу, со своим маленьким огородом и садом. Их Партнер, их вторая половина, отказались переезжать. А они уехали вместе с общим ребенком, но сами не могли до конца ответить себе на вопрос зачем. Они так сильно боялись уйти, что были готовы отсрочить это любой ценой? Или чувствовали такую ответственность за соседей, чьи интересы много лет представляли в партии и во всех институтах, куда им удавалось пробиться?

Они никогда не говорили, что уехали из-за ребенка. Ребенку было всего 11 лет, они старались рассказывать ему обо всем осторожно, не травмируя его. Хотя, конечно, решение переехать в Город тоже было проявлением заботы. Город, казалось тогда, как раз проводил child-friendly-политику.

Когда их Партнер сказали, что никуда не поедут. они это приняли. К тому же они оба сошлись во мнении, что для ребенка будет лучше в Городе. И теперь они одни старались делать все, что могли, каждый день, а главное — не думать и не вспоминать о Партнере и о двух собаках, оставшихся с ними.

Но когда Артур начал говорить о последних желаниях на встрече в Мэрии, они вспомнили. Почему-то они вспомнили, как пересматривали сериалы начала века, ели мороженое и гуляли все вместе с собаками.

Этого больше никогда не будет.

Еще они вспомнили про секс. Тут разлука ранила их гораздо меньше. Секс им никогда особо не нравился. В молодости они пробовали, у них было много партнеров, они изучали свое тело. Но настоящая жизнь, как им казалось, все равно была у них в голове, и телесные практики в нее встраивались ограниченно.

Теперь, когда Закат чувствовался не только вокруг, но и внутри тела: тошнотой, слабостью, болезненностью… они задумались об утрате этой части жизни. Жалели, что Партнера нет рядом именно физически, что они не могут потрогать их руки, шею, не могут вместе попытаться отключить голову хотя бы на пять минут.

Раньше от таких мыслей у них начинали гореть уши. Сначала уши. Они даже думали в юности, что это не возбуждение, а стыд. Но потом теплота всегда опускалась ниже. Сейчас они ритмично шагали вдоль неподвижной реки, представляли, что ощущают своей кожей кожу Партнера, и ничего не чувствовали в теле, но все равно хотели этого.

Они читали, что близость конца стимулирует оставшиеся жизненные ресурсы. Инстинкты… Рефлексы. Почему об этом не говорят сейчас? Ни у кого нет такой потребности или все справляются в домашнем кругу? Или эта тема опять оказалась табуированной?

Когда Купол еще не закрыли, в Городе и в пригородах постоянно устраивали секс-вечеринки. Казалось, что все вокруг на них ходили — они с Партнером тоже однажды попробовали. Это оказалось довольно комфортным мероприятием, похожим на привычные им пригородные соседские встречи. Они увидели старых знакомых, знакомых знакомых, но не было никакой неловкости или стыда, чего боялись Министрка. Они даже успели рассказать нескольким персонам о программе переселения. И за светскими разговорами о работе, о новостях, планах на оставшееся будущее можно было упомянуть о своих предпочтениях в интимности, об ожиданиях от вечеринки и, если они встретят позитивную реакцию, реализовать их в более приватном пространстве.

Министрка впервые за 17 лет занялись сексом не со своим Партнером — и оказалось, что они совсем разучились делать это отдельно. Их тело откликалось на приятные стимулы, но они не могли распознать свои ощущения и видели себя в процессе со стороны, глазами Партнера, которые не отрываясь смотрели, как их бедра дрожат на теле чужого человека. И вместе с Партнером они переживали смесь их чувств — огромного болезненного возбуждения во всем теле, ревности и смелости.

После они долго обнимались дома, и оба чувствовали себя еще ближе, чем раньше. Но сейчас заняться сексом с кем-то другим без присутствия Партнера Министрка совсем не хотели.

Они по привычке медленно шли вдоль реки — длинной дорогой, — потому что не могли запомнить другую, и осматривали Город. Почти во всех окнах горел свет. На некоторых висели гирлянды. Для освещения или для ощущения праздника? Справа, ближе к дороге, медленно пробегали спортсмены, по дороге тоже медленно проезжали велосипедисты.

У них так и не было велосипеда, чтобы ездить на работу. А эти персоны, скорее всего, ехали бесцельно, потому что им нравилось или потому что после поездки им было проще заснуть.

Полностью погрузиться в свои мысли мешало радио. Какая-то старушка рассказывала, как она потеряла голос в стотысячной толпе, хором поющей о неразделенной любви, и как у нее полчаса не проходили мурашки от волны чувств, проходившей от сцены до края огромного поля и возвращавшейся обратно к ее детским кумирам.

Министрка подумали зайти в магазин товаров для секса. Они не были в таких местах лет десять, но слышали, что они все еще есть и даже процветают. Насколько что-то может процветать в текущей ситуации. После Известия часть торговцев бросила свои магазины вместе с товаром. Это никуда не годилось. Горожане брали вещи бесплатно и впрок. Мэрия призвала бизнесы открыться и, как всегда, брать за товар деньги, даже если бизнесменам эти деньги не очень нужны.

Министрка не могли принять решение. Им казалось, что они ничего такого не хотят. Что они не подавляют желание, которое абсолютно естественно, а не испытывают его. Но при этом им хотелось захотеть — почувствовать потребность, напряжение и снять его.

Они старались подумать еще о чем-то, что им нравится делать. Идти рядом с водой в свете фонарей было приятно, хоть и тяжело. Время было раннее, но на улицах было темно, как в безлунную ночь, а на деревьях не было листьев, несмотря на календарное лето. Министрка представляли, что это просто осенний вечер — какой бывает, когда зима запаздывает и солнца уже мало, а дождей еще нет.

Что им нравилось делать такими странными осенними вечерами раньше… До Известия, когда они жили с Партнером и ребенком в минималистичном загородном доме, или еще раньше, когда они жили по отдельности в Городе и были совсем молодыми?

Министрка не могли вспомнить ничего конкретного… только ощущение теплого и длинного тела рядом.

Почему-то они не вспоминали о ребенке, не ради которого они переехали…

Он был с ними, и этого было достаточно. Тут было нечего желать.

Раздвижные двери не открылись сами, как по волшебству.

Лука знал, что это не было волшебством, конечно. Он думал так, только когда был совсем маленьким и ничего не понимал про то, как датчики могут считывать движения. Он и сейчас не очень понимал, если честно, но знал про них и мог бы разобраться, если понадобится.

Его движения больше никто не считывал.

Он шел вдоль толстенного стекла, оно было толще его руки, а может, и толще всего его тела… За несколькими застывшими волшебными дверями нашлась одна, неприметная, обычная.

Лука, несмотря на то что почти не мог дышать от волнения и немного дрожал, заставил себя потянуть за ручку.

Дверь оказалась тяжелее, чем он думал, но открылась. Внутри было совсем тихо и намного светлее, чем снаружи… Интересно, этот свет нельзя было отключить или его оставили, чтобы он подсвечивал округу?

У входа был магазин со сладостями и всякими мелочами. Разноцветные батончики и плитки шоколада аккуратно лежали на полках. Они испортились?

Лучше не отвлекаться…

Лука пошел вглубь, мимо витрин с одеждой, игрушками и штуками для дома. Он боялся потеряться и смотрел вокруг, запоминая все, чтобы сориентироваться на обратном пути.

Почему в самом Городе магазины работали, а тут нет?

Потому что там в магазинах работали люди, а тут раньше все было автоматизировано через спутниковый интернет!

Просто не подумал про это сразу…

Магазины становились больше, а витрины наряднее. Лука чувствовал, что приближается к центру центра.

Чтобы срезать путь, он прошел насквозь отдел пляжной одежды, вежливо кивая манекенам в купальниках, то и дело возникавшим на его пути в лабиринтах из вешалок, и вышел на главную аллею.

Центра центра больше не было.

Там проходила еще одна огромная стеклянная стена, через которую ничего не было видно и за которой было темно.

Лука подошел к ней вплотную и попытался вглядеться.

Вдруг там тоже кто-то есть.

Разговоров о том, чтобы прервать беременность, они не вели. Сама формулировка, в которой Маргарита сообщила новость, не предполагала такого разговора. Другие формулировки и даже мысли о них ее тело блокировало.

Отдельный организм уже был в ней, и она не могла ничего с этим сделать. Иногда сознание включалось во время выполнения рутинных дел. Под душем или когда мыла посуду, и Маргарита пыталась чуть-чуть порассуждать о том, насколько странные это ощущения, почему они противоречат всему, что она знала и думала раньше. Тело поглощало эти попытки рассуждения парализующим созерцательным состоянием, в котором каждая законченная мысль требовала огромной концентрации.

Незадолго до Известия у нее была клиентка — совсем молодая персона. Она незапланированно забеременела и должна была сделать выбор. Она воспринимала это как выбор, и Маргарита помогала ей взвесить все, решить, что будет правильным для нее. Никаких разговоров о жизни, которой невозможно ничего противопоставить, тогда не было. Клиентка решила прервать беременность и, насколько могла судить Маргарита, не жалела об этом. Потом она уехала из Города, так что, как она смотрит на тот выбор сейчас, Маргарита узнать не могла, даже если бы очень-очень хотела.

В моменты концентрации Маргарита успевала подумать, что, возможно, рациональность отказывает ей не из-за беременности, а из-за того, что она случилась незадолго до Заката. Это было вероятным объяснением, и если бы Маргарита работала с собой как консультантка, она постаралась бы развить эту мысль. Но все попытки оставались на периферии ее сознания, ухватиться за эту мысль, чтобы прийти к следующему заключению, не получалось никак. Главную партию в ее плавающих мыслях исполнял удивленный, но уверенный голос, который повторял «у меня будет ребенок» и заставлял ее повторять за собой.

Маргарита села на кушетку, Федор поставил два стула напротив стола Доктора. Чуть сбоку в кресле, когда они пришли, уже сидела Старшая консультантка.

Маргарита была не уверена, в каком статусе она там присутствует — как специалистка или как ее руководительница. В любом случае ситуация была нетипичной. Случаи незапланированной беременности в Городе были чрезвычайно редкими. Оплодотворение последние 15 лет, по статистике, чаше происходило в контролируемых условиях, чтобы избежать риска заболеваний или неправильного развития плода. Секс стал исключительно рекреационной активностью. Казалось, что раньше люди к этому и стремились, но Маргарита читала исследования, что сексом люди стали заниматься реже, а не чаще. Он все больше сближался с другим социальным или физическим досугом вроде игровых видов спорта, про которые все знали, что это стимулирует выработку правильных гормонов, полезно для ментального и физического здоровья, но почему-то их сложно встроить в свое расписание.

Они сами с Федором как-то почти год вынуждены были ставить секс в календарь. В то время Федор готовился к забегу, а она заканчивала курс по работе с детьми родителей, страдавших от выгорания. Им нужно было совпасть, когда она возвращается с учебы не поздно, а ему не слишком рано вставать. Втайне от Тео, ценившего спонтанность в интимной жизни, в начале месяца они ставили в календарь «дела». Она писала что-то вроде: «подготовка к семинару по сексологии», он: «курс поэтика близости». Однажды, правда. Федор отпросился из Университета и вместе с Тео пришел домой, когда у Маргариты в календаре появилось окно «невербальная коммуникация», а она в это время была на занятии по невербальной коммуникации для консультанток. Федор смутился, расстроился, и они эту практику прекратили.

Доктор начал с объяснения физиологических деталей: оплодотворения, имплантации, развития эмбриона… Каждую из которых в текущих условиях, по его мнению, можно считать медицинской аномалией. Он даже сказал, что раньше такие аномалии назывались чудом.

Эту условно позитивную идею он перевел в плоскость рисков.

Доктор почему-то говорил о Маргарите в третьем лице, а о ее состоянии как о чем-то настолько фантастическом, что упомянуть что-то с этим связанное без оговорки «гипотетический», «возможный», «потенциальный» у него просто не поворачивался язык.

Потом слово взяла Старшая консультантка. Помимо физиологических проблем, Маргариту ждут проблемы, связанные с гормональной перестройкой организма. Они будут влиять на ее настроение и чувства, Маргарите гораздо сложнее будет их регулировать. Это, естественно, тоже было риском на фоне ожидания Заката.

Маргарита пыталась подумать об этом сквозь туман в голове. Каково ей будет адаптироваться к завершению жизни, если тело планирует эту жизнь продолжить. Но эти противоречия были слишком сложными для одного человека, даже профессионально подготовленного. Тем более Маргарита была профессионально подготовлена к работе с другими людьми и никогда не считала, что может помочь себе.

Последний, вполне манипулятивный, аргумент Старшей консультантки касался работы. Есть вероятность, что она не сможет больше помогать своим клиентам. Это по-прежнему самая важная и ответственная деятельность, и Маргарита нужна Городу. Таких специалисток, как она, мало. Заменить ее некем, она прекрасно это знает. Так стоит ли жертвовать своей миссией ради сильного биологического импульса.

Маргарита и Старшая консультантка смотрели друг на друга уверенно и немного удивленно. Маргарита считала, что апелляция к общественным нуждам в разговоре о персональных потребностях клиентки — табу. Она знала, что и Старшая консультантка считает так же. Но еще они обе знали, что этический комитет специалистов помогающих профессий самораспустился перед закрытием Купола.

Старшая консультантка знала, что Маргарита понимает, почему она использовала этот аргумент, — раньше для Маргариты осознание профессионального призвания и самореализации на благо сообщества было очень важным. И она шла на нарушение нормы, пытаясь достучаться до ценностей своей сотрудницы и ученицы.

Маргарита постаралась выстроить свой ответ, чтобы он тоже говорил о ее ценностях. И о ценностях Старшей консультантки. Думать дальше одного предложения она не могла, постаралась зафиксироваться на цели.

Она начала с того, что свобода распоряжаться собственным телом еще не так давно была чем-то, за что нужно было бороться. В том числе женщинам приходилось бороться за эту свободу, когда они отстаивали право на аборт. Маргарита призналась, что ей неловко говорить об этом… но все же банальные истины не стали менее важными со временем. И они должны распространяться не только на право женщины прервать беременность, но и на право забеременеть, выносить ребенка и родить. Нет, они этого не планировали. Она до сих пор не понимает, как это произошло. Они всегда пользовались средствами барьерной контрацепции. Потому что один из ее партнеров считал незащищенный секс негигиеничным… (Этого можно было не говорить.) Но раз так получилось, Маргарита считает этот опыт важным и ценным — для себя как для личности. И да, она хочет иметь этот опыт вне зависимости от контекста, потому что контекст такой, что другого шанса у нее точно не будет. Может быть, тот факт, что это произошло незадолго до Заката, сделает этот период более ценным и осмысленным. Пока непонятно как… Но… Может быть.

Маргарита выдохнула и почувствовала себя некомфортно оттого, что ей пришлось произносить свою речь сидя на кушетке. Она ощутила себя менее значимой, больной.

Федор тоже почувствовал несоответствие. Он подумал о том, насколько ценным и осмысленным будет этот опыт для ребенка, который должен родиться. Учитывать потребности еще не родившегося человека в решении человека уже существующего — неприемлемо. Но Федор подозревал, что все думают о том же, и поэтому молчат. Возможно, он был прав. Маргарита прервала молчание:

— Мы не знаем точно, когда наступит Закат.

Может быть, до того, как я успею родить. Может, сразу после. Может, через пару месяцев после.

Но мы остались под Куполом, потому что хотим прожить каждый день, который нам остался, и как можно больше этих дней. И каждый день должен быть ценным. Может быть, если у меня получится родить, мы проживем с ребенком всего пару дней. Но мы не можем сказать, что, раз это всего пара дней, они не будут ценными для него или для меня.

Маргарита поняла, что возразить на это сложно. Если все они пятеро в этой комнате пытаются найти смысл продолжать жить как обычно, не смотря на неминуемый Закат впереди, почему это лишает смысла рождение ребенка? Она так иногда поступала с сопротивляющимися клиентами — проводила аналогию с чем-то принимаемым и просила найти разницу. Разницу часто найти было можно, но не самую очевидную и не слишком быстро. Эта задержка давала ей возможность убедить собеседника в том, что ей было выгодно.

Непонятно, что сработало на этот раз, но ни Доктор, ни Старшая консультантка не стали возражать.

— Маргарита. Вам не нужно ни в чем убеждать нас. Как вы правильно сказали, решение можете принять только вы сами. Мы встретились сегодня для того, чтобы рассказать вам о возможных рисках и сложностях, которые могут быть чуть более ясно видны со стороны.

Маргарита одновременно обрадовалась и почувствовала, что ее обманывают. Ей хотелось убедить их, а не получить «делайте что хотите».

Федор смотрел на часы над постерами с изображениями беременных людей в разрезе. Ему пора было идти на работу.

До работы они обычно шли вместе, никто не должен был прятаться. И Тео чувствовал, что Федор рад ребенку далеко не так же сильно, как он.

…Чего? Ты злишься из-за чего-то?..

…Нет, Тео, я не злюсь…

…Но ты недоволен. Ты недоволен и затаился…

…Я не затаился…

…Ты закрылся, как будто тебя обидели. Почему ты не рад, что у нас будет ребенок…

…У нас? Он будет у Маргариты, и я нервничаю за нее…

…Но она же хочет этого, ты видишь, она суперуверенная, я никогда в ней столько твердости не видел раньше…

…Тео, но это сейчас. А что будет дальше? Ты слышал, что сказал Доктор? Плод будет забирать у нее силы…

…Это все неточно! Ты чего, не хочешь ребенка? Ты же всегда хотел ребенка…

Федор вышел из себя и начал бормотать вслух, так что редкие прохожие оборачивались на него с опаской.

…Я хочу ребенка! Меня расстроило, что Рита никогда его не хотела! А теперь уже поздно, потому что скоро Закат! Но она случайно забеременела от тебя, и теперь оказывается, что она хочет ребенка! Почему она не забеременела раньше?..

…Ты хочешь сказать, почему она не забеременела от тебя?..

…Нет!..

…Да! Ты думаешь, что она забеременела от меня!..

…Скорее всего, это так и есть. Я всегда предохраняюсь. Я ни разу в жизни не занимался незащищенным сексом!..

…Потому что ты считаешь, что это неправильно, и ты, типа, не такой…

…Нет, потому что я забочусь о Рите, я уважаю ее желания…

…А я нет! Это ты хочешь сказать?..

…В отличие от тебя! Ты видишь, чем это закончилось? Теперь ее жизнь под угрозой!..

…Федя, ты сам себе не веришь, я же чувствую это. Ты просто ревнуешь, потому что я кончил в Марго, теперь она забеременела и хочет ребенка! Ты жалеешь, что сам так не сделал!..

…Она не хотела ребенка…

…Но теперь хочет!..

…И теперь не хочет. Это гормональный фон изменился, и она не может мыслить рационально…

…Федя! Попроси сейчас же, чтобы я не рассказывал это Марго! Она не мыслит рационально!..

Федор помолчал.

…Не рассказывай ей, пожалуйста. Я знаю, это ее право, я не подумал. Мне больно. Я хочу радоваться за вас, но с Закатом и всем остальным я просто не могу…

Тео почувствовал прилив сил от победы в споре, его эмоции были настолько четкими, что он ощутил в себе возможность одолеть Федора, подавить его, не слышать его какое-то время, а может, и всегда. Почувствовать полную свободу и власть над телом. Он даже попытался сосредоточиться на этом ощущении власти. Но вместо свободы он вместе с Федором почувствовал его боль и испугался.

…Но ведь это и твой ребенок. Биологически и во всех остальных смыслах, это и твой ребенок, у нас не может быть ничего отдельного…

…Я знаю…

…Прости, Федя. Мне жаль, что тебе так больно. Я бы чувствовал себя так же, если бы вы с Марго сделали что-то настолько важное без меня. Но мы не специально! Мы просто были пьяные и занялись сексом. Я даже думал, что ей не понравилось и что она меня ненавидит…

…От этого еще обиднее…

…Но дальше мы все спланируем вместе. Мы просто не сможем без тебя. Так что это будет на сто процентов твой ребенок. Хорошо?..

…Хорошо…

…Я думаю, тут все вообще очень просто — если ты будешь любить его и считать своим, он будет твоим…

…Утебя все очень просто…

…Я тебя неучу, я хочу тебя поддержать, прости, пожалуйста, не злись…

Федор и Тео подошли к зданию Университета. Федор совсем не хотел идти на работу. Он хотел к Рите — обнять ее, почувствовать ее спокойствие и уверенность. Сказать ей, что он тоже хочет этого ребенка, хоть он и не хотел его. Но вместо этого он сосредоточился, постарался отключиться от мыслей Тео и вошел в здание.

Кабинет Старшей консультантки находится на четвертом этаже Центра принятия и адаптации. Когда открывали Центр, коллеги предлагали ей занять офис на самом верху, но она отказалась и выбрала комнату как у всех. Даже не люкс.

Ей, конечно, было бы приятно приглядывать за Городом заботливым взглядом сверху. Но это давало бы слишком большую иллюзию контроля, неизбежная потеря которого ранила бы ее нарциссическую часть.

Она сидела в своем офисе и по привычке смотрела в экран компьютера. Часть файлов и новых, ею же разработанных для Мэрии методических материалов уже лежали у нее на полках в аналоговом виде. Но с годами ей было все сложнее читать с бумаги.

Рабочий день еще не начался, но она проснулась ночью (по современным меркам) и пришла в кабинет по совершенно темным и совершенно пустым беззвучным улицам, подсвечивая себе дорогу фонариком. Она собрала свои серебристые волосы в расслабленный пучок на затылке, надела мягкое пончо мятного цвета поверх размякшего и ослабшего без скалолазания и занятий единоборствами тела и села в изготовленный когда-то давно по индивидуальным меркам стул, специально адаптированный для сидячей работы.

Она уже больше 10 лет привыкала не считать себя матерью. Когда ее биологический сын заявил, что хочет быть независимым человеком, свободным от любых семейных связей, она приняла это — и как утрату, и как освобождение.

Но в своей работе она совершила банальнейшую материнскую ошибку.

Не позаботилась о себе.

Теперь она с раздражением пролистывала анкеты и отчеты своих сотрудников. Может ли она обратиться к кому-то из них как клиентка?

Ей не хотелось обращаться к мужчинам, потому что она прогнозировала перенос, с которым они могут не справиться. Ей не хотелось обращаться к персонам, у которых есть дети, потому что она не думала, что они смогут понять, как она отпустила ребенка. Ей не хотелось обращаться к консультанткам, у которых нет детей, потому что они не смогут понять, каково это, когда ребенок был, но отказался от тебя.

Ей не хотелось обращаться ни к кому. Хотя как профессионалка она рекомендовала бы себе обратиться за помощью.

История ее сотрудницы, решившей родить ребенка, поднимала в ней самой волну эмоций, которые, конечно, выходили за рамки уместных реакций на чужую жизнь. Это было про нее.

Утрата, которую, как ей казалось, она прожила сравнительно легко, вернулась и накрыла ее волной боли и злости. И сейчас она не могла перестать думать о своей Консультантке и ее глупом, инфантильном выборе. Выборе человека, который не знает, на что и зачем идет.

Было ли это злостью на себя, за свой выбор родить ребенка?

Или злостью на сына, за его выбор отделиться от семьи?

Злостью за то, что она не боролась и позволила ему сделать этот выбор?

Или за свои ошибки во время его взросления, из-за которых он решил жить один?

Она могла бы предвидеть, что сын рано или поздно от нее отстранится. Когда он был совсем крошкой, он замирал, если в дом приходили гости, отворачивался, не отрываясь смотрел на какой-нибудь предмет и делал вид, что его нет. Позже он прятался от других детей, и ей приходилось гулять с ним рано утром или поздно вечером. Она видела, какие места он выбирал в школе — в начале класса, чтобы видеть меньше людей, но в стороне, чтобы и его меньше видели. Она с самого начала сознательно прикладывала усилия, чтобы не патологизировать его особенности, а дать ему возможность развиваться в комфортных условиях. Она верила, что, не борясь с собой, он сохранит силы, чтобы реализовать свой потенциал. Она была права во всем.

Правда, она не думала, что этот ее подход обернется против нее.

Старшая консультантка сняла кроссовки и ходила босиком из угла в угол по шершавому ковру, ритмично сжимая и разжимая эспандер. Эта привычка когда-то сделала ее руки такими сильными, что она ломала карандаши пальцами одной руки во время нервных совещаний. Но сейчас эспандер поддавался с трудом.

Консультантка или консультант были нужны ей для того, чтобы проживать эти эмоции с кем-то. Она не могла их выпустить бесконтрольно, она боялась, что они разрушат ее или ее ребенка.

Она не знала и не хотела думать, каким образом она может ему навредить, но черный, поднявшийся из глубин памяти мстительный гнев внутри нее шептал, что она может.

Артуру предоставили место для встреч в городском баре. Он располагался здесь с начала века, а выглядел в стиле века прошлого: деревянные, массивные барные столы, обитые искусственной кожей табуреты. Раньше Артуру нравилась эта атмосфера — подполья, полумрака, отключенности. Но когда весь Город стал выглядеть так же, бар растерял свое очарование.

Артуру передали, что до 14 часов он может заниматься там своим проектом — так он это называл. Объявления о поиске волонтеров он расклеил по Городу ночью, а потом ему то ли снилось, то ли мечталось в бессоннице, что, когда он придет к 11 часам в бар, несмотря на утреннюю темноту и прохладу, его уже будет ждать небольшая очередь из воодушевленных согорожан.

У бара не было никого.

Артур почувствовал стыд за свою идиотскую идею и раздражение на глупых, никчемных людей, которые могли бы провести последние недели или месяцы жизни чуть более осмысленно, помогая друг другу.

Артур сел за стойку бара и погрузился в эти чувства. Они были не слишком приятными, но тем не менее он все еще мог их испытывать, а не был безразличен, как раньше. А значит, в этом можно было найти немного удовольствия. Скоро они пройдут. А еще через какое-то время он вообще не будет чувствовать ничего.

Артур сокрушенно качал головой и думал, не стащить ли ему что-то из бара. Глубоко разочарованные люди должны иметь право на безответственные поступки?

Потянувшись за бутылкой по другую сторону стойки, он услышал, что дверь за его спиной открылась.

Разочарование почти сменилось волнением. Не настолько быстро, чтобы Артур не успел заметить этот переход и удивиться его стремительности.

На пороге бара стоял зрелый мужчина лет 75. Артур еще раз удивился. Он думал, что большинство зрелых людей остались дожидаться Заката за Городом.

— Здравствуйте! — Голос у этого человека был молодой, высокий и чистый. Артур ожидал услышать скрип и одышку и удивился.

— Добрый день. — Артур вдруг подумал, что мужчина просто пришел в бар, а не к нему.

— Это вы ищете волонтеров для своего проекта?

— Да! Очень рад, что вы пришли! — Артур попытался изобразить радость. Хотя ночью он представлял, что в очереди волонтеров будут в основном молодые персоны, преимущественно женского гендера.

Мужчина аккуратно сел на ближайший к выходу стул.

— Это херовая затея.

Такого Артур не ожидал:

— Это ваше мнение. Мэрия мою идею одобрила и обещала поддержку.

Мужчина рассмеялся и стал выглядеть еще моложе.

— Мэрия! Эти Светло-зеленые идиоты одобрят все что угодно, лишь бы поменьше делать что-то самим!

Артур отчасти согласился с мужчиной.

Он одобрил Светло-зеленых на экстренном опросе, но уже не помнил почему. Как и многие в то время, он был не слишком вменяем и не читал программы партий внимательно.

— Зачем же вы тогда пришли?

Мужчина перестал ухмыляться и снова стал выглядеть очень пожившим.

— Посмотреть, что за идиот это придумал! Не мог отказать себе в последнем удовольствии.

Артур не разозлился. Он даже был немного рад, что его идея действительно работает, хоть и таким странным способом.

— Меня зовут Артур. Раньше я работал в рекламе, наше агентство закрылось, как вы понимаете. Раз уж вы пришли, может, вы тоже представитесь и расскажете, в чем именно моя идея херовая, чтобы я мог ее исправить?

— Кристиан. — Это имя подходило к его голосу, но не к его внешности и манере резко говорить. — Не знаю, что тебе рассказывать. Улучшить эту идею нельзя. От нее нужно отказаться.

— Ну расскажите почему?

— Последний шанс?? Это же то, что люди делают перед смертью.

— Я не умею выражаться так прямо. Но в целом мне казалось, что Закат это и значит.

— Если дать людям, запертым в Городе, последний шанс сделать что-то — они потом не будут ждать твой гребаный Закат!

— Я никогда так не думал об этом…

— Я удивлен, что ты думал хоть о чем-то! Таким, как ты и как эта Мэрия, нужно вообще запретить думать. И перед Закатом, и после него… — Диссонанс между внешностью и молодым голосом Кристиана был более разительным, когда он злился. Артуру хотелось рассмеяться.

Кристиан и Артур по-разному оценивали плачевность состояния согорожан. Артуру казалось, что всем будет приятно сделать что-то новое, о чем они всегда мечтали или чего они никогда не делали, и дальше они пойдут доживать свою жизнь в более радостном состоянии. Кристиан смотрел на это как на последнюю волю умирающего. Он думал, что горожане измучены ожиданием Заката и исполнение даже самого глупого и незначимого действия может стать триггером для прощания с жизнью.

Артур все-таки перевалился через барную стойку и дотянулся до бутылки виски. Он решил, что Кристиан не откажется, хотя не спрашивал его. Кристиан звучал как молодой беззаботный мужчина, запертый внутри зрелого тела, который готов выпить даже в утреннее время.

Кристиан взял стакан и отхлебнул теплый виски не поморщившись.

Артуру не хотелось, чтобы этот странный человек ушел. Сегодня он уже почувствовал разочарование, и хоть это было занятным переживанием, все-таки он не был готов к нему возвращаться. Он пошел искать лед.

— И все-таки почему вы пришли? Если бы вы просто считали мою идею идиотской, вы могли ее проигнорировать. Мало ли идиотских идей вокруг. — Артур спросил это как-то неловко, понимая, что не получит честного ответа, но не зная, как еще поддержать разговор.

— Из-за моей сестры.

Кристиан замолчал. Артур почувствовал где-то рядом боль.

— У нее появились такие же бредовые идеи. После визитов в этот гребаный Центр консультирования. И мне кажется, что она хочет выполнить свои желания и уйти из жизни…

— Может быть, она хочет прожить оставшиеся дни с удовольствием?

— Нет. Она хочет уйти. Она говорила об этом. И сейчас по совету своей консультантки выполняет желания из списка, хоть они и не приносят ей радости. Я чувствую, что, как только она все попробует, она уйдет… — Артур многозначительно молчал, как это делала Маргарита на сеансах с ним, и через какое-то время Кристиан продолжил:

— Я был бы рад уйти вместе с ней. Но… я даже не знаю, как это объяснить… В детстве меня воспитывали как верующего человека. Конечно, я не верю в какую-то высшую силу всерьез, но не могу справиться с некоторыми установками. Самоубийство — это табу. — Он замолчал. Артур снова пошел к бару за бутылкой. Стакан Кристиана уже был пуст, он бросил туда несколько прозрачных кубиков, залил их напитком и попробовал вернуться к своему активистскому настрою.

— Вот что я предлагаю… Just an idea… Я верю в свой проект! Но пока заявок от горожан на помощь в исполнении желаний у меня нет, я предлагаю нам вместе спланировать, как помешать вашей сестре закончить дела из ее списка. Вы говорите, что его исполнение все равно не приносит ей удовольствия, так пусть она его исполняет как можно дольше и, как они, наверное, думают там в Мэрии, будет при деле…

Маргарита шла на работу после вынужденного отпуска. Ей нужно было принять троих клиенток. Она не чувствовала ничего особенного — ни волнения, ни неуверенности. Она смотрела на парящие в утренней темноте желтки фонарей, на гуляющих людей и представляла, что просто жизнь теперь выглядит так. Как будто все одновременно постарели, двигаются медленнее, выглядят усталыми и бледными. Небо плохо видно сквозь Купол, солнце за Куполом не появляется раньше 12 утра, и вместо шума запрещенных машин в ушах постоянно гудит радио. Конечно, все это ощущается непривычно, но представить, что все это скоро закончится, все равно невозможно.

По радио шло кулинарное шоу в повторе.

Маргарита слышала, что у Пекарши был нервный срыв и ей даже пришлось несколько дней провести в Комнате для сна. Она не видела в этом ничего удивительного или плохого, она тоже там была, вышла и чувствует себя спокойнее и решительнее. Она надеялась, что Пекарша тоже скоро вернется к жизни, а может, и в эфир. Сейчас в записи звучали ингредиенты полезных завтраков. Маргарита подумала, что уже не все эти продукты легко найти, но быстро отвлеклась от этой мысли.

В прозрачное здание Центра входили консультантки и консультанты. Маргарита заметила, что некоторые из них, в отличие от нее, по ее ощущениям, выглядят заметно грустными и подавленными. И бегло восхитилась тем, что, несмотря на это, они идут помогать другим. До Известия она бы сказала, что ослабленный человек не может никому помочь и им нужно взять отпуск. Но сейчас с отпусками было сложно, и Маргарите было приятнее думать о том, какое доброе дело делают эти люди, чем о том, какой ценой для своей психики они это делают.

Ее растение не завяло. Видимо, кто-то включал ему лампу. Возможно, Старшая консультантка. Маргарита когда-то решила, что живые цветы будут элементом ее профессионального образа, и ей было сложно отказаться от этого, даже когда большинство растений в Городе погибли.

Первой в этот день в расписании Маргариты была Алиса. Она всегда была мрачной и вела себя демонстративно, но в ее упертости, как и в ужасной манере опаздывать, было и что-то милое.

Алиса сменила привычный плащеобразный образ на удобный костюм, напоминающий пижаму, и легкое пальто, которое она не сняла, усаживаясь на диван. Она выглядела, как будто вышла за кофе и зашла в Центр случайно. Ее возраст показался заметнее, Маргарите снова стало неловко обращаться к ней на «ты».

— Расскажи, как твои дела.

— Почему тебя не было?

— Я думала, ты обрадуешься этому. Ты была у другой консультантки или сделала перерыв?

— С чего бы я пошла к другой консультантке? Конечно, я отказалась! Я бы и от встреч с тобой отказалась, если бы нашла повод. Меня бесит пассивность, которую нам тут навязывают под видом психотерапии.

— Когда ты спросила, почему меня не было, мне послышалась в твоем голосе грусть.

— Нет.

— Тогда зачем ты упомянула это? — Маргарита уже включилась в привычную игру вытягивания из Алисы ее фрустраций и непродуктивных установок.

— Мне интересно, почему тебя не было? Ты не была в отпуске, об отпуске ты бы предупредила… Ты не выглядишь больной… У меня профессиональная деформация, я не люблю чего-то не знать.

— Ты действительно хочешь потратить время нашей встречи, чтобы обсудить, где была я?

— Ты же говорила, что доверие между нами важно для успешной работы. — Доверия между ними не было никогда.

— У меня случился приступ паники.

— Прекрасно… — Алиса выдохнула одновременно удовлетворенно и разочарованно. — И?

— Что «и»?

— У тебя был приступ паники больше недели? Как-то долго…

— И меня поместили в Комнату для сна, сутки я спала там. — Алиса посмотрела на свою объемную холщовую сумку, как будто хотела достать блокнот или диктофон.

— Что там с тобой делали? Ты была под наркотиками? — Она еще не говорила на консультациях про Комнаты для сна, Маргарите было понятно, что она разнесет эту инициативу.

— Я была под снотворным, это не наркотики, просто высокая доза снотворного, насколько я знаю…

— Насколько ты знаешь, ага… Очень профессионально. Может быть, ты и сейчас под наркотиками? Тебе выписали что-то?

— Нет, я не под наркотиками.

— Но ты выглядишь по-другому. Ты… какая-то довольная, более живая, что ли…

Маргарита не думала еще, говорить ли об этом клиенткам… Рано или поздно они все равно заметят.

— В Комнате для сна всем делают медицинское обследование…

— Наверняка без согласия, — пробормотала Алиса, не чтобы поспорить, а как бы для себя, чтобы не забыть важную деталь.

— И выяснилось, что я беременна.

— Что?

— Я беременна, и у меня будет ребенок.

— Ты сумасшедшая, — в этот раз Алиса действительно потянулась к своей сумке, взяла ее, с опаской глядя на свою консультантку, и вышла из кабинета.

Маргарита решила ее не останавливать. Алиса вела себя как трехлетний ребенок и перекладывала на других родительские функции — успокаивать, объяснять, удерживать от рискованных поступков. Ей нравилось быть бунтаркой как раз потому, что весь ее бунт оставался в словах. Не делать, а требовать действий. Задавать неудобные вопросы, зная, что ей на них отвечать не придется. Профессионально возмущаться и говорить, что это и есть ее часть ответственности.

Все это казалось Маргарите инфантильным.

«Все-таки она взрослая женщина и должна учиться вести себя как взрослая женщина, — подумала Маргарита. — Если новость о моем состоянии может вывести ее из себя настолько, что она прервет консультацию, на которой должна решать свои проблемы, — пусть».

Маргарита осталась в своем кабинете. Она чувствовала себя спокойной и забыла про Алису через две минуты после того, как та ушла. Она нашла свои записи о следующем клиенте, поставила чай и стала смотреть из панорамного окна, как гаснут фонари и на темно-сером фоне проступают очертания крыш.

В отличие от Маргариты, Федор не мог работать. Он сел в рабочее кресло и постарался расслабиться.

Федор долго тренировался погружаться в работу в одиночестве. Тео обижался. Потом стал наказывать Федора, не проявлялся, даже если Федор этого очень хотел. Но сейчас он был чувствительнее, чем обычно, и хотел поддержать — себя, Федора, всех.

Не думать о работе Федор все равно не мог. Он был слишком ответственным и на работе думал только о работе. Ему просто хотелось, чтобы Тео был рядом, но Тео, когда был рядом, не мог молчать.

…Так и чем ты занимаешься? Я знаю, знаю. Никогда не вникал просто… А я уже говорил тебе, что это трата времени? Точно говорил. Итак, говорю еще раз — как ты это называешь? Из более информированной позиции. Это никому не нужно. Ну что, что-то действительно сохранится? Вероятность нулевая…

…Тео, так не бывает… — Федор не выдержал. — Нельзя сказать, что вероятность нулевая. Это значило бы, что мы знаем, что и как будет происходить на земле после Заката. А мы достоверно этого не знаем…

…Как насчет… ничего? Не будет происходить ничего! А если что-то будет, то, может, оно все прекрасно сохранится прямо в этом кабинете и в этом компьютере? Мы же не знаем…

…Мы не знаем, но мы предполагаем, что шансы сохранить что-то в защищенном архиве выше…

…И как ты себе представляешь это? Через миллионы и миллионы лет на земле возникнет новая форма жизни, и они такие найдут ваш архив и восхитятся? Тебе нужно это восхищение? Чтобы они похлопали, тебе нужно?..

…Мне ничего не нужно, это просто моя работа…

Федор сожалел, что пустил Тео в рабочее пространство. Он озвучивал его собственные подавленные мысли, и от этого хотелось плакать.

Тео чувствовал это, но ему хотелось под держать Федора именно в мыслях, которые тот считал глупыми — Тео считал их искренними.

…Если это твоя работа, надо находить в ней смысл или получать от нее удовольствие. Или одно, или другое. Что-то я этого не чувствую…

…Тео, отстань, ты же понимаешь, что я никак на это не могу повлиять…

…Прости…

Тео думал, как здорово было бы им встать и выйти из кабинета, но Федор не смог бы.

…Как тебе такая идея: раз ты ничего не можешь с этим сделать, предлагаю начать новый проект — перестать искать то, что нужно сохранить, и искать то, что нужно удалить просто обязательно!..

Федор улыбнулся. Тео улыбнулся шире.

…Я серьезно! Можешь увеличить зону своей ответственности. Это, безусловно, менее важная, но тоже важная задача. Можешь сделать ее за все отделы! Я тебе помогу. Как волонтер! А потом мы придумаем, как это все уничтожить…

…Если это цифровые копии, то можно уничтожить их, просто стерев с сервера… — Федор увлекся идеей.

…А если нет — нам понадобится экспертиза. Не будем же мы что-то жечь… В любом случае, если вы придумали способ, как бы так что-то запрятать, чтобы у этого было больше шансов сохраниться, можно будет придумать и способ, как бы так что-то не прятать, чтобы это точно не сохранилось…

…Тео, ты гений…

…Язнаю! Мне кажется, это могло быть твоей идеей, которую ты просто боялся думать…

Тео мысленно обнял Федора, и Федор это почувствовал.

…Соу, с чего начнем? Представим новую цивилизацию, которая откроет останки нашего Гэрода через миллионы и миллионы лет… Мне бы вообще-то хотелось, чтобы они жили в воде и были похожи на дельфинов… Представим себе, что дельфины как-то освоили человеческую речь и готовы узнать что-то про нас. Что они про нас не должны узнать? От чего мы избавимся в первую очередь? Ваши предложения…

…Порнография с живыми людьми!.. — Федор осекся. — Я такой консервативный?..

…И банальный!..

…Ты же знаешь, я не против любых способов получения удовольствия. Но то, что в порно использовались реальные люди, меня всегда шокировало…

…Ладно, не оправдывайся. Так. Ну она уже нелегальна, так что я не знаю, хранится ли она вообще где-то или нет…

…Конечно, хранится, Тео. В архивах есть все…

…Хорошо, соберем все это и уничтожим. Пусть дельфины не думают о нас плохо. Записывай… — Федор действительно открыл новый файл в своем сверхтонком компьютере, который без интернета перестал распознавать устную речь, и по старинке ввел «1.» на клавиатуре…

…Отлично. Теперь моя очередь, — Тео сделал вид, что задумался. — Сериалы про врачей…

…Но это же часть повседневности…

…Федя, не будь занудой, пожалуйста, запиши. Дельфины не должны знать, что были настолько тупые люди, которые это смотрели. Твоя очередь!..

Федору было не тревожно. Но он почувствовал какую-то ноющую боль. Он действительно готов был сохранить все. На самом деле даже порнографию — да, потому что это тоже часть жизни, которая много говорит о людях. Но он все отчетливее понимал, что, даже если сохранится порнография, она перестанет быть частью жизни. Потому что жизнь сохранить нельзя, какой огромный архив из нее ни сделай.

Федор подумал, что стоит побыть сегодня с Тео подольше, посмотреть на его работу в баре. Хотя он не любил бары и никогда не ходил туда как посетитель, почему-то ему стало интересно. Работа Тео — даже более важная, это забота о других. Но его усилия не имеют выражения, интересно, как это ощущается…

Коллега Федора заглянул в кабинет и позвал его обедать. Федор сказал, что не голоден, как будто действительно думал, что его зовут есть, а не участвовать в очередном ритуале нормальности.

Каждый день Лука приходил в медиатеку, с лампой залезал под огромный круглый стол, чтобы поменьше отвлекаться на других детей, и раскладывал на ковре свои карты — где-то же Купол должен открываться. Он обязан найти выход. Или вход.

Он так и не понял, как вышло, что они с Ма переехали, а Па остались.

Когда ему сказали об этом, он совсем не расстроился. Наверное, он вообще не умел расстраиваться. Его родители никогда не отказывали ему — ему предлагали альтернативу. Просто попробовать! И даже если изначально он хотел что-то совсем другое, иногда, и даже часто, так получалось, что альтернатива ему нравилась.

Ну, например: он хотел сидеть в смартфоне, а Па придумывали, почему общаться с живыми людьми интереснее. Или вот: если он не хотел идти в школу, его никогда не заставляли, но всегда так получалось, что он что-то должен был узнать сам, дома. У него было много игр, много возможностей, много разной еды, всегда было понятно, как и что можно было получить… Он не мог вспомнить, было ли такое, чтобы он надолго расстроился, потому что в каждой неудаче и в каждой проблеме он привык искать что-то позитивное. (Иногда он фантазировал, что, может быть, и Закат, и их переезд с Ма — это очередная задача, которая должна научить его чему-то и потом когда-то очень обрадовать.)

В общем, Лука просто не мог представить себе жизнь без плана «Б».

Сейчас план «А» он тоже представлял себе не очень хорошо. Но, видимо, он заключался в том, чтобы жить в Городе?

А Па? Почему они выбрали другой вариант? Почему Луке это не предложили? Почему Па не могут передумать?

Наверняка могут. У них должно быть такое право.

Лука смотрел на карты и пытался мысленно нарисовать на них границы Купола. Он пытался получить материалы из медиа, подав заявку на исторический проект. (Наверное, где-то писали, как Купол строился.) Тьютор сказал, что все исчезло. Но он мог предложить ему журналы начала века! Очень интересные! (Лука в ответ покачал головой.)

Теперь он точно знал, что на юге граница проходит прямо через Торговый центр. А на севере, как он слышал, — в лесу за Озером.

Он думал, что Купол с большой вероятностью имеет форму полусферы. Хотя это не точно, конечно. Но, если рассуждать логически, какая бы форма ни была там сверху, внизу, на земле, эти две точки должны соединяться.

И если пойти от Торгового центра вдоль стены Купола к лесу, а потом, если не повезет, от леса к Торговому центру — то можно осмотреть весь Купол. Выход должен где-то быть.

Он измерял линейкой расстояния между самыми дальними точками на карте, о которых он точно знал, что они находятся под Куполом. Торговый центр, Парк, Клиника. Озеро, спортивный центр, Университет…

Выходило, что расстояние между этими точками не должно быть больше 22 километров.

Это расстояние он знает. Если он не ошибается, это не так уж много.

Половина марафона.

Па и Ма каждый год пробегали его вместе — примерно за два с половиной часа.

Они всегда бежали половину и говорили всем, что вдвоем пробежали марафон.

Сможет ли он пройти это расстояние один? Наверное, не сразу, но сможет, да.

Мэр по лестнице поднимался на третий этаж школы на вечернее совещание. У него опять было ощущение, что он снова учится, и учится очень плохо. А еще что он идет по этой лестнице уже очень давно и этаж уже не третий, а тринадцатый.

Витамины дома закончились, ему стало тяжелее вставать по утрам.

Министрка транспорта и Министрка здравоохранения уже были в игровой-переговорной. Обе лежали на цветных пуфах с закрытыми глазами. Несмотря на сумерки за окном, свет был включен только в половине зала. Мэр постарался не шуметь. Но Министрка здравоохранения услышала его.

— У нас режим экономии энергии. Мы тратим много сил, даже когда ничего не делаем, я читала исследование об этом. Тело напряжено, мозг работает. Это расточительство, — она сказала это чуть-чуть улыбнувшись, но серьезно. — Я теперь стараюсь в любую свободную минуту расслабляться. Желательно, конечно, лежа, но можно и полусидя, и даже стоя.

Все это Министрка говорила тихим голосом, не открывая глаз и не меняя расслабленной позы.

Мэр подумал, что все сошли с ума. Не в медицинском, конечно, смысле… Но и не в оскорбительном! Просто пришло в голову… Речевой оборот.

Он выбрал себе синий пуф, встряхнул его тихонько, поставил в углу комнаты и аккуратно сел на него, как на стул.

Министрка здравоохранения посмотрела на него из-под ресниц. Мэр попробовал прилечь.

— Расслабьте шею… И стопы.

Он постарался положить голову удобнее. Министрка говорила мягким, но приказывающим тоном, и это его успокаивало. Он знал, что раньше она была инструкторкой йоги, и пожалел, что не был у нее на занятии. По правде, он вообще не был на занятии йогой, не только у нее.

Когда Мэр действительно чуть-чуть расслабился, его начало клонить в сон, а к глазам подступили слезы… И спать, и плакать в присутствии коллег было очень неловко. Он специально незаметно напряг правое плечо и постарался сосредоточиться на мыслях о работе.

Мыслей было много. Главное беспокойство касалось, конечно, того, что непонятно, что делать. После Известия Мэрия и горожане сделали все возможное, чтобы отсрочить неизбежное и обеспечить себе максимально комфортную жизнь. Но максимально комфортная в текущих условиях не значит действительно комфортная. Скоро все закончится. Мэр понимал это. Он боялся, но думал, что ему легче, чем большинству горожан, — он боялся еще и за них, а бояться за кого-то всегда чуть легче. Но ответственность, которая смягчала страх перед собственным уходом. все-таки обязывала его делать что-то для Города.

Проблема в том, что он уже совсем не знал — что. И беспокоился.

Все министрки собрались — никто не встал с пуфов, не выпрямился и не открыл глаза. Участники и участницы кабинета слушали тихие инструкции от Министрки здравоохранения и занимали расслабленные позы. Министр продовольствия даже лег на пол на коврике.

Последней пришла Министрка коммуникаций. Мэру казалось, что ей сейчас тяжелее всех. Что бы они ни делали, оценка этих действий зависела от ее работы. А у нее в министерстве осталось всего несколько сотрудников, и ни одного без симптомов выгорания.

Министрка коммуникаций тоже заняла пуф и свернулась на нем в позе эмбриона.

Мэр начал совещание, не открывая глаз, хоть ему и было некомфортно. Но он не мог себе позволить выглядеть слишком напряженным в глазах коллег.

— Давайте начнем с реалистичных задач. Как у нас с заготовкой продуктовых наборов?

Министр продовольствия откликнулся с коврика на полу:

— Заготовили триста килограммов: овощные пюре, вода, смеси. Этого должно хватить на неделю обеспечения горожан исходя из их количества на сегодня. Предлагаю пока не изымать продукты из магазинов. Дадим рекомендации всем продавцам заготовить наборы, на случай если они понадобятся. Плюс, думаю, горожане закупают что-то сами…

— Мне нравится эта идея. Думаю, ретейлерам будет проще работать напрямую, и у сотрудников будет больше мотивации. Спасибо.

— Я тогда попрошу коллег поговорить с представителями рынка сегодня-завтра и на следующей встрече расскажу об их реакции. Реквизировать что-то мы успеем всегда, если они откажутся.

— Они не откажутся. Это блестящая идея, — Мэр одобрительно похлопал пуф. — Спасибо. Давайте перейдем к вопросам здравоохранения. Министрка, как вы считаете, может быть, пора уже начинать раздавать запасы снотворного?

— Психологическая ситуация ухудшается.

В отчетах Центра принятия и адаптации фиксируется все больше депрессивных эпизодов и панических атак. Но есть и хорошая новость — на этой неделе не было ни одного самостоятельного ухода. — Министрка сделала паузу, и стало слышно, как все чуть больше расслабились на своих местах. — В Комнатах для сна по рекомендации оказались шесть человек, четыре человека пришли по собственному желанию. Итого десять, но семерых завтра выпишут с улучшениями. — Наполнитель пуфов захрустел в такт одобрительному киванию. — Предлагаю начать распространение лекарств с витаминов и БАДов. Надо организовать кампанию информирования, рассказать о разных группах витаминов и открыть несколько точек распределения. Единственное опасение у меня — вопрос учета. Мы уже забрали все общественно важнное из аптек, но лекарств не так много. Не хотелось бы, чтобы горожане брали что-то про запас.

— Предлагаю сказать, что базы выдачи интегрированы и мы можем отследить нарушителей. Никто не узнает, что мы не можем этого сделать, — прошептала Министрка коммуникаций со своего пуфа у входа в зал.

— Хорошо. Эм… Не очень этично… Но это же для пресечения неэтичного поведения? — Мэр успокоил сам себя. — Перейдем к коммуникационной стратегии? Прошу прошения, если выскажусь слишком прямо. Но… кажется, что ее… нет?

— Ее нет, — Министрка повторила за Мэром его слова, как меланхоличное эхо.

— Ничего страшного, это очень масштабная задача, вы не можете в одиночку нести за нее ответственность. Давайте подумаем, что может нам помочь. — Мэр почти засыпал, но чувствовал, что не сможет спать спокойно, пока у них не будет плана.

— Я думала об этом. Нам нужен какой-то нарратив. История. Какое-то развитие, что-то, что может привлечь внимание горожан. Мне стыдно признаваться, но иногда я жалею, что никто из представителей религиозных конфессий не остался в Городе. Кажется, они могли бы помочь.

— Давайте отметим это как идею… Я для себя зафиксирую, мысленно. — Мэру было неловко вставать и идти к доске. — Может быть, удастся найти кого-то из верующих? Я слышал, что на левом берегу живет религиовед. Может быть, попросить его прочитать лекцию? У меня, правда, есть консерн, что люди будут обвинять нас в лицемерии или, что ничуть не лучше, чувствовать лицемерами себя… Или своих знакомых, которые вдруг обратятся к религии…

— Религия не выход. Этот подход противоречит ценностям, о которых мы постоянно твердим. В религиозные идеи не поверят вот так все одновременно. А значит, они будут разъединять. — Министрка пригородов даже немного приподнялись, чтобы высказать свою мысль, но сразу легли обратно и повернулись на бок.

— Я согласна, — Министрка здравоохранения выдохнула слова поддержки. — Но я не знаю, что еще предложить. — Глубокий вдох. — Кажется, что мне лично подошла бы больше не сверхидея, а, наоборот, что-то простое, приземленное, жизнеутверждающее. Что-то, что напоминало бы мне больше о самой жизни, чем о том, что там будет или не будет после Заката. Я все равно не верю, что там что-то будет… — Медленный выдох.

— Есть одна история. Я просто хотела вам ее рассказать. Правда, она касается частной жизни. Но я подумала, что это может быть важно… — Министрка коммуникаций немного напряглась на своем пуфе и замолчала.

— Рассказывайте, пожалуйста. Если там нет ничего слишком личного, конечно. — Мэр поддержал коллегу, просто потому что чувствовал, что это его долг как руководителя. Вообще-то все личное он не одобрял.

— В Центре принятия и адаптации есть консультантка, которая забеременела. И она отказалась прерывать беременность. Сказала, что будет рожать ребенка, если успеет. А если не успеет, то… не будет…

Министрки не знали, что сказать.

— Она сумасшедшая, — прошептал Министр продовольствия.

— Это очень смелое решение. Очевидно, скорее интуитивное, чем разумное. Но интуитивные решения часто бывают верными, — выдохнула и вдохнула Министрка здравоохранения.

— А какой срок? Может, она еще передумает? — Министрка пригородов открыли глаза и приподнялись на локте.

— То, что вы говорите, это очень странно, но сложно об этом не думать. Не знаю, что я бы сделал на ее месте. А у нее есть партнер? Это запланированная беременность? — Мэру показалось, что они сплетничают. Но он же должен стараться знать про горожан все, как руководитель. Особенно про тех, кто может находиться в уязвимом положении.

— Я не знаю деталей. Партнер у нее вроде есть. Кажется даже, это что-то вроде полиаморного союза. — Министрка коммуникаций потянулась. — Меня тоже не отпускают мысли об этой персоне.

Министрки снова замолчали.

Министрка коммуникаций была на самом деле не так беспомощна и подавлена, как говорила в начале совещания. У нее была идея, просто сначала она хотела ее проверить.

— Может быть, это и есть наш нарратив?

Последний ребенок? Жизнь начинается, жизнь заканчивается — есть вещи, которые мы не в силе изменить?

— Скорее две жизни заканчиваются. Или одна, если срок небольшой, — Министрка пригородов звучали расстроенно.

— Но будет ли это этично? — Министрка здравоохранения прервала свой дыхательный цикл.

— Я не знаю… Но эта история настолько цепляет… Она может отвлечь абсолютно всех…

— Как раз поэтому она может быть неэтичной. Персона находится в сложном и уязвимом положении, нужно ли ей лишнее внимание?

Мэр понимал, что должен что-то сказать. Но что сказать? Идея была крайне противоречивой, мягко говоря… Но даже его любопытство проснулось.

— Давайте пока попробуем про эту персону что-то узнать. В порядке ли она, нужна ли ей помощь, как проходит медицинское наблюдение. В конце концов, это смелое решение с ее стороны, и Город должен о ней позаботиться.

Маргарита, Федор и Тео взяли в прокате флеш-карту со старым сериалом про врачей. Тео протестовал. Но это то, что было доступно без листа ожидания.

— Если смотреть старые фильмы, кажется, что люди были другие.

— Федор, возможно, от этого тоже стоит избавиться? Будущее население планеты может подумать, что люди все были похожи друг на друга, а потом необъяснимо стали меняться в абсолютно разные стороны!

Федор улыбнулся. Он был в чем-то согласен с Тео. Массовая культура — ненадежный свидетель. Это развлечение, понять которое сложно даже людям разных поколений, не то что гипотетическим представителям новой цивилизации.

Тео расстроился, когда не смог найти фильмы своего детства. Владелец проката, который по виду родился чуть ли не в середине прошлого века, объяснил, что архивы хранились на серверах, связь с которыми утеряна. Сам он многое скачивал, потому что верил по старинке, что так при просмотре качество будет лучше. Потом он узнавал про другие частные коллекции в Городе и переписывал все, что мог найти.

Маргарита не сожалела о потере связи со спутником. Совсем недавно, когда она начинала работать, самыми распространенными запросами клиентов были проблемы в отношениях с умными ассистентами. Как правило, зависимости. Считалось, что от этого сложно избавиться.

А потом все исчезло. В телефонах остались только небольшие коллекции фотографий, фонарики. Редко — загруженная музыка. И очень часто — ничего. Для многих это было травмой — дефицит общения, непонимание, что делать со своей жизнью, руминации, навязчивые действия.

Но за первые недели многие ее клиенты справились, и их жизнь становилась спокойнее. Маргарита говорила им: что вы потеряли? Иллюзию. Попробуйте заменить эту иллюзию чем-то настоящим. Даже слабые попытки многого стоили.

Сейчас она вспоминала, как Федор и Тео пытались вести то общую цифровую жизнь, то отдельную и выясняли, чьему аккаунту уделяется больше времени и внимания. Она была не сильно независимее. Читала кучу всего про чужую жизнь, и особенно отношения, публиковала свои видео, вела трансляции. Ей казалось, что таким образом она помогает кому-то. Когда это закончилось, она осознала, что скучает не по блогу, а по реакциям на него. По ощущению, что ее видят, что она нравится и не нравится — вызывает эмоции у неизвестных ей людей. В большом мире, где каждому есть дело только до себя, это было важно.

Потом мир стал маленьким. Кроме Федора, Тео, ее клиентов и соседей, никто ее не видел. Она адаптировалась и расслабилась — как будто раньше она жила перед зеркалом, а теперь оно исчезло.

Посмотреть фильм предложила она. Ей хотелось ощущения семьи, которая может проводить время только друг с другом, где все любят друг друга и где скоро будет ребенок, которого все тоже будут любить и смогут воспитать так, как не воспитывали их.

Тео испек три булочки: не самая здоровая еда, и съесть много они не смогут.

Они не говорили об этом, но голода у них уже почти не было.

Свет от экрана спугнул темноту внутри комнаты. В стене появились люди.

Федор не мог не отмечать, как быстро неразрешимые конфликты перестали быть такими.

Тео смеялся над шутками, над которыми смеяться давно уже неприлично.

Маргарите просто нравилось быть с Федором и Тео. Не думать ни о чем, ничего не говорить, не молчать, не ждать реакции, не реагировать.

Она смотрела на героев, но взгляд то и дело соскальзывал вниз экрана, где сменялись циферки, показывающие, сколько осталось до конца.

Лука шел вдоль стены Купола уже почти неделю. Он начал свой осмотр с восточного крыла Торгового центра. Оказалось, что Купол сверху действительно, скорее всего, выглядит как полусфера, потому что стена в Городе была очень ровной, с едва заметным изгибом. Лука поначалу даже не замечал этого и думал, что она совсем ровная. Но когда он все ждал и ждал появления угла, он придумал приложить к стене линейку, которую на время позаимствовал в школе для работы с картами, и увидел, что она в середине прилегает не совсем плотно.

Углов или выходов в стене он не видел. Железные балки, которые выглядели как стыки на самом Торговом центре, находились внутри стекла.

Иногда Лука видел граффити. Он не понимал, что они значат, но на всякий случай отмечал на своей карте в телефоне. Вдруг в них зашифровано какое-то послание?

Он ходил к стене каждый день — до или после школы. В зависимости от того, были ли Ма дома. Но пройти у него получалось всего несколько километров за раз. Это, конечно, расстраивало его, но он старался себя успокаивать. У него не так много свободного времени, а до стены из дома или школы еще нужно дойти.

Рядом со стеной было совсем темно. Лука все еще боялся, что его заметят, и старался приходить на осмотр во время нескольких световых часов, чтобы не использовать фонарик и не привлекать к себе внимания. Если он приходил домой или в школу поздно или уходил рано, никто его ни о чем не спрашивал, световое время считалось личным временем каждого, никто не мог его регулировать.

Даже Ма.

Почему-то они и не пытались. Луку на самом деле это не удивляло. Па всегда участвовали в его жизни гораздо больше.

Но это не в плохом смысле! Ма тоже участвовали. Но Ма больше занимались логистикой, они сами так говорили — куда пойти, что сделать, как и что организовать. А Па воплощали их планы и спрашивали, где Лука был, что делал, что чувствовал.

Лука никогда особенно не задумывался об этом. Ма всегда были в курсе всего от Па, а Па от Ма. Иногда он даже не замечал, как они обменивались информацией. Па чаще забирали его из школы. И он рассказывал им, как прошел день, что интересное он узнал — например, как спят киты или как раньше добывали энергию для электричества. А потом Ма приходили домой и продолжали говорить об этом с Лукой так, как будто тоже все слышали. Ничего Лука не рассказывал дважды.

Он шел по коричнево-серой сухой земле за кварталом домов в парке вдоль стекла, тоже серого от бледного света за Куполом, и впервые пытался понять, как так получилось, что его никто ни о чем не спрашивает.

Если бы Ма спросили его, это было бы немного странно, конечно. Но теперь, без Па, они тоже ничего не знают. И Па не знают, потому что остались за Куполом.

Ничего никому не рассказывая ни одного раза, Лука остался совсем один.

И тут ему нужно было время, чтобы самому придумать какое-то объяснение, которое могло бы его утешить. А пока можно было поплакать, и никто не узнает.

Амбициозный план Артура помочь всем жителям Города сжался до одного человека и его сестры, о которой он почти не думал. Он думал о шагах, которые они пьяными записали на салфетке:

1. Узнать, что в ее списке.

2. Узнать, как она собирается это выполнить.

3. Определить приоритет желаний.

4. Решить, какие из желаний можно предотвратить и как.

5. Действовать в соответствии с временными рамками — сначала стараться не дать реализовать самые актуальные желания.

План, конечно, не был слишком детализирован — с этим можно было разобраться позже. Когда будут выполнены пункты 1 и 2.

Этические сомнения Артур отбросил — то есть их у него не было. Чтобы узнать, что в списке Кристины и как она его выполняет, он решил проследить за ней. Кристиан найти список не смог, а Кристина ничего не рассказывала. Она вообще почти не говорила в последние недели.

Она вышла из дома в 11. Было темно. Артур предвидел пути, по которым она может куда-то отправиться. К спортивному комплексу. К Торговому центру. В Центр принятия… Или к кому-то домой?

Маршруты по первым четырем направлениям были понятны, можно идти по ним, не привлекая внимания. Но если она ходит к кому-то, будет сложнее.

Кристина не выбрала сложный маршрут. Она направилась вниз, к реке.

Артур понятия не имел, как следить за людьми. Поэтому просто шел очень медленно, стараясь глядеть по сторонам, как будто он гуляет.

Кристина еле передвигалась, но не смотрела по сторонам. Казалось, что она не видела даже людей, которые шли ей прямо навстречу.

Когда она дошла до реки, фонари погасли, начало светать. В эти часы на улицах людей становилось больше. Все хотели увидеть естественный свет.

Кристина не остановилась. Вдоль реки она шла тоже прямо, к Озеру. А потом мимо него, в лес. Люди как раз в это время приходили смотреть на воду. Водная поверхность всех успокаивает, тем более, когда река остановилась, Озеро стало таким чистым и прозрачным, бледный свет отражался от его поверхности. Но Кристина продолжила идти медленным шагом вверх.

Она прошла по лесу метров триста вглубь, почти до полоски земли вдоль стены Купола, и легла на землю — как в тот день, когда горела ее булочная. Так она и лежала, все два с половиной часа, что Артур подсматривал за ней, пока солнце не скрылось.

Артур начал замерзать. В Городе не было по-настоящему холодно, Купол поддерживал стабильную температуру. Но когда бледное солнце выходило, казалось все же, что становится немного теплее.

Он решил подождать у Озера — все равно перестал ее видеть в темноте.

По набережной, не вокруг Озера, а туда-сюда, по-черепашьи бегали самые стойкие жители. Артур понимал, почему они двигались. Это было тяжело. Кислорода не хватало. Он так же чувствовал себя в бассейне. Но они бежали, потому что их тело еще было способно немножко бежать и они хотели напомнить себе об этом. Ну и после физической активности вроде же все чувствуют себя лучше. По радио говорили: не сидите дома. Самые осознанные и не сидели. Гуляли, бегали, плавали, танцевали. Или самые неосознанные? Артур не знал.

Он смотрел на одного довольно зрелого бегуна. Тот шаркал кроссовками по земле, и, казалось, даже просто держать руки у корпуса ему было тяжело. Но он все равно зачем-то вышел из дома в спортивном костюме и поплелся к Озеру. Только что Артур думал, что прекрасно понимает этого человека. Но потом вспомнил о Кристине и как будто понял, почему она от этого отказывается. Для нее время не было важным. Важен результат. А для всех имитирующих нормальность, вроде него самого, важно время. Все, что помогает о результате не думать. Признать, что все бессмысленно сразу, либо делать что-то бессмысленное, просто чтобы не думать о бессмысленности. Есть ли какая-то разница?

Артуру очень хотелось пробежаться или подойти поближе к фонарю с динамиком. Чтобы стук его сердца, его тяжелое дыхание или чьи-то голоса заглушили эти идиотские путаные мысли в голове. Но он все еще боялся упустить Кристину, когда она выйдет из леса. Он надеялся, что она выйдет.

Маргарита не чувствовала ребенка в себе. Федор часто гладил ее живот, это было приятно. Он тоже не чувствовал ничего, но старался быть нежнее и внимательнее, компенсируя отсутствие чувств. Тео был растерян. Он маскировал растерянность за демонстративной радостью. Постоянно повторял, что у них скоро будет ребенок, что они будут самыми лучшими родителями, пусть и недолго. Когда готовил завтрак. Когда прибирался. Когда включал музыку и уговаривал Марго потанцевать. «У нас будет ребенок, как это вообще возможно?»

Маргарита продолжала ходить на работу, хоть ей и было тяжело. Теперь Федор и Тео провожали ее, хоть им тоже было тяжело.

Им хотелось подольше побыть вместе. Забота немного рассеивала сумрак тревоги. Им даже казалось иногда, что это счастье.

Тео спрашивал: «Почему мы раньше так не делали? Мы же могли так делать всю жизнь». Он был прав. Его вопросы раздражали Федора и Маргариту. Они тоже чувствовали радость и спокойствие от этой новой близости. Но это отзывалось сожалением — сколько времени они потеряли, как мало его осталось, как раньше они обманывали себя и друг друга. Или они обманывают себя и друг друга сейчас?

У Маргариты стало больше клиентов.

Она подозревала, что некоторые приходили просто посмотреть на нее, как-то узнав, что она беременна.

Одни, казалось, хотели напугать ее. Постоянно говорили, о чем они сожалеют, и о том, как они представляют себе свои последние дни и уход: как им страшно задохнуться, где они будут испытывать боль, какие органы начнут отказывать первыми, как они потеряют контроль над телом или не смогут ясно думать.

Чаше Маргарита такие разговоры сворачивала, ссылаясь на городскую политику. А когда это не помогало, говорила: «А давайте сейчас обсудим, как именно вы уйдете? Вы бы хотели быть дома или где-то? А с кем? А вам будет больнее за себя или из-за того, что вы можете видеть чей-то уход? Вы думаете, что вам будет больно? А как больно? Где? Можете оценить эту боль по шкале от одного до десяти?» Такие вопросы категорически не одобрялись руководством Центра, но Маргарите стало казаться, что, даже если клиенты будут думать о плохом или паниковать, ничего страшного уже не случится. Рано или поздно всем придется перестать переживать свои последние дни в воображении и начать переживать их в жизни.

Старшая консультантка снова назначала ей встречи два-три раза в неделю. Она часто была недовольна отчетами Маргариты, она говорила, что ей приходится отправлять много красных сигналов наверх, в Мэрию (правда, ответов она все чаще не получала).

Маргарите казалось, что все сомнения и переживания вокруг нее были связаны с беременностью. Для нее самой мысли о беременности были тем единственным, что давало ей уверенность. Как ни странно, она не задавала себе вопросов — зачем и что будет дальше. Гораздо тяжелее ей давались мысли о прошлом. О родителях. О том, что она не всегда понимала их. О ее детстве. Какие страхи могли быть у них. Какие сложности. Как они справились. Почему она об этом никогда не думала, не задавала вопросов?

Маргарита ждала клиентку и смотрела, как роботы — мойщики окон ползают улитками по внешней стороне окна. Тео удивлялся, откуда берется пыль, если уже несколько месяцев они живут под Куполом. Маргарита могла ему объяснить только про их квартиру — почти все, что дома собирает пылесос, это частички их же тел.

Тео задался этим вопросом как раз потому, что пылесос переполнился и он его чистил. Если пыль не убирать очень долго, можно задохнуться в ней, и это будет очень странно. Твои останки будут лежать в твоих же останках.

Маргарита подумала, что все вокруг — и вещи, и здания, и город — тоже в каком-то смысле их останки. И они будут в них лежать. Но сказала, чтобы набрать такое количество пыли, пришлось бы не собирать ее лет сто, а то и двести. А за это время его останки все-таки имеют больше шансов стать останками по другой причине.

Клиентка, которая пришла в пятницу, была условно ровесницей Маргариты. От 25 до 40 лет, точнее возраст определить у нее никогда не получалось. Но Маргарита была округлой, мягкой, а клиентка — угловатой. У Маргариты были густые кудрявые волосы до плеч, у клиентки — короткие и светлые. У Маргариты большой прямой нос и темные большие глаза, а у клиентки — песочные глаза и тонкий маленький нос.

И все же Маргарита почему-то подумала, что они очень похожи друг на друга. Ей нравилось работать с людьми своего возраста. Ей казалось, что она в кругу одноклассников, или представляла, что это сиблинги, которых у нее не было.

Клиентку звали Мария.

Едва устроившись на мягком диване, она заявила, что сделала аборт и сожалеет об этом.

Маргарита предложила женщине чаю; ей хотелось немного оттянуть разговор, чтобы решить, как реагировать.

— Можно узнать, почему вы записались именно ко мне?

Мария не смутилась.

— Я узнала, что вы беременны. И решила поговорить именно с вами. Потому что мне показалось, что это будет самым сложным…

— Ну вот, вы уже сказали. Было сложно?

— В целом нет. Как только я сказала это, я поняла, что мне все равно.

— А почему вы думали, что это будет самым сложным?

— Ну потому что я знала, что вы ждете ребенка… И думала, наверное, что вы будете меня осуждать за эгоистичный выбор.

— Почему вы считаете, что он эгоистичный?

Мария попыталась смотреть в окно, но ей пришлось бы повернуться к Маргарите, стоявшей у чайного столика, спиной. Так что она просто оперлась взглядом о стену напротив.

— Я всегда думала, что у меня будет двое детей. И не хотела усыновлять, а именно хотела родить сама и полностью выносить его, весь срок, натурально, не подсаживать эмбрион. Не знаю, откуда у меня это желание, я все знала про риски и сложности. Но при этом у меня никогда не было постоянного партнера, с которым я могла бы это сделать. Я даже не поняла, как у меня получилось забеременеть… Я всегда предохранялась. Наверное, это случилось на неделе после Известия, — она покраснела.

Маргарита улыбнулась устало.

— Мы с моими партнерами тоже предохранялись, и я тоже, скорее всего, забеременела через несколько недель после Известия…

Мария смутилась, но медленно по квадрату вмятины от кровати на ковролине вернула непонимающий взгляд консультантке.

— Но вы решили сохранить ребенка. А я решила, что мне осталось не так много и лучше я поживу для себя.

— Мой ребенок еще не родился. Я не знаю, получится у меня его сохранить или нет. Я решила не прерывать беременность. Это разные вещи.

Мария кивнула.

— И вы не сделали плохой выбор. Вы сделали свой выбор. А я свой. Возможно, ваше решение было даже более рациональным.

— Я тоже так думаю… Но и сомневаюсь тоже.

— Сомневаться полезно. Но сомнения отнимают время. Вы уже сделали выбор. Он ваш. Скорее всего, он был правильным для вас. Зачем тратить время? — Маргарита аккуратно поставила чашку с чаем на столик, рядом с салфетками.

Мария аккуратно взяла чай. Маргарита украдкой посмотрела на часы за ее спиной. Потом в окно. Потом на мягкие туфли Марии из зеленой экокожи. Маргарита не одобряла имитацию кожи, но туфли выглядели удобными и красивыми, и ей захотелось такие же.

Наконец Мария снова заговорила:

— Наверное, потому что у меня на это есть время… В смысле, свободное. Чтобы тратить его на сомнения.

— Вы можете тратить ваше время как хотите. — Маргарита вздохнула. — Хотите, попробуем составить список дел, которые не будут вас мучить, как сомнения об уже сделанном?

Мария недоверчиво смотрела на чай.

— Возьмите листок бумаги.

Маргарите показалось, что клиентка на секунду закатила глаза. Она и сама их закатила мысленно.

Но, в конце концов, что еще она могла предложить?

Старшая консультантка осталась в Центре до ночи, потому что писала отчет для Мэрии. Хотя со стороны ее взгляд показался бы отсутствующим и даже был направлен поверх светящегося большого экрана, пальцы двигались по клавиатуре очень уверенно.

Она каждый день допоздна читала отчеты своих коллег и раз в неделю делала из них саммари для руководства Города. Это был один из немногих способов оценить состояние горожан.

Конечно, в Центр принятия и адаптации ходили далеко не все. Но, учитывая телефонные консультации и работу мобильной службы консультанток (обходивших жителей по домам, чтобы опросить об их состоянии и выдать материалы для самоподдержки), представление о настроениях Города составить было можно.

Никак не охвачены Центром были горожане, которые справляются либо очень хорошо, либо очень плохо. Со вторыми в случае их выявления Центр все же пытался работать. Приглашал в Комнаты для сна и после относительного восстановления химических показателей записывал в программы поддержки.

Принимая эти ограничения, можно было утверждать, что уровень состояния Города по шкале FDA был удовлетворительным. И, обладая огромным опытом работы в кризисных сообществах, Старшая консультантка прогнозировала, что сильно это состояние не изменится. Как правило, на изменения влияют внешние стимулы, как негативные, так и позитивные, но ни того, ни другого, судя по всему, не предвидится.

Но она все равно каждую неделю писала отчет для Мэрии.

Это стало ее способом общаться с сыном.

Поначалу она сама не признавалась себе в этом, но, возможно, отчасти из-за него она и вернулась в Город. Она гордилась им и предложенной им программой. Делать что-то, чтобы смягчить неминуемый удар, — это далеко не бездействие, как думали некоторые. Это действие, это очень много маленьких действий, которые каждый день требуют больших интеллектуальных усилий и напряжения. Она представляла приближение Заката как медленный полет с огромной высоты — остановиться нельзя, но можно делать что-то, чтобы не умереть раньше времени, в том числе от ужаса. Не такая уж простая задача.

Она оставила свою работу в правительственной организации на другом континенте и вернулась в Город, чтобы, во-первых, дождаться Заката в условиях и в состоянии, которые ей самой кажутся приемлемыми и достойными. А во-вторых, чтобы облегчить жизнь своего сына, который, может быть, совсем так не думал об этом.

Она увидела его впервые за 8 лет на открытии Центра. Он выглядел нелепым и рассеянным и постоянно краснел, как в детстве. Но это не помешало ему в жизни, он делал то, что хотел, что считал важным, и даже не побоялся стать Мэром Города в самый сложный для Города период. Она им гордилась.

Сейчас единственной связью с ним были отчеты, которые она посылала в Мэрию раз в неделю, хотя могла бы не делать этого, как минимум пока не заметит какого-то сдвига в состоянии горожан.

Когда ей хотелось поддержать его, она делала акцент на позитивных трендах и успехах. Когда ей становилось особенно грустно, она немного сгущала краски и подсвечивала тревожные тенденции или отдельные негативные кейсы.

В ее молодости, когда сын был ребенком, она никогда не спрашивала его об оценках и никогда не допускала оценивающих комментариев — ни про него, ни про кого-то еще в его присутствии, чтобы он не перенял это.

Но сейчас она отправила очередной длинный отчет на печать, обулась и вышла в пустой и тихий коридор, чтобы забрать его из старого принтера у окна.

Она вернулась в свой кабинет, села в клиентское кресло под светом торшера и долго перечитывала документ, прерываясь, только чтобы дать глазам отдохнуть от мелкого шрифта. И аккуратно подчеркивала красным хайлайтером места, которые могли бы привлечь внимание Мэрии:

Министрка пригородов пытались приготовить обед на обшей кухне общежития.

Это было совсем не такое общежитие, как то, в котором они жили в своей молодости. У них с ребенком была отдельная квартира с двумя спальнями, с общим пространством, куда помешался диван и стол для двух человек, и ванной комнатой.

Но кухня была на этаже.

Когда они выбирали жилье, они даже не подумали, удобно это или нет. Не является ли это дискриминацией переселенцев? В их союзе за приготовление еды всегда отвечали их Партнер.

А они участвовали.

До переезда они не понимали точно, насколько участие отличается от ответственности.

Сейчас они пытались приготовить что-то для ребенка — хотя, конечно, можно было бы поесть уже готовые продукты, но они почему-то решили попробовать. Почему-то это показалось им способом его поддержать. Почему-то они думали, что с ним что-то не так, но они не смогли бы сказать что.

С ними тоже было что-то не так.

Им физически не хватало их Партнера. И дело было не в сексе, как они догадались в какой-то момент. А в том, что они чувствовали себя физически нецельными без них.

Они стояли на идеально чистой обшей кухне, у раковины, мыли овощи и передавали их пустоте. Они так часто делали это с Партнером — участвовали, — что не могли с первого раза самостоятельно положить овощи на доску или почистить.

Интересно, как там они? Могут ли они сами помыть овощи? Есть ли у них овощи?

Они были вместе больше 20 лет, и несмотря на то, что им обоим казалось, что их отношения были свободными, за это время они срослись друг с другом.

Министрка неуклюже впервые в жизни резали перец. Кажется, они никогда не видели, сколько в нем семян… Что с ними делать?

Они не могли вспомнить, в какой момент они, они оба, превратились в одно целое, в «мы».

И как это «мы» стало частью их отдельных личностей.

А что, если, когда их Партнер сказали, что не хотят переезжать в Город, они не удивились не потому, что они такие рациональные и принимающие любой выбор своей половины, а потому, что у них не осталось способности удивляться? Вдруг эта способность была только у их Партнера, а они могли только отражать их удивление?

Семейный обед в духовке готовился на слишком низкой температуре. Но Министрка раз за разом протирали все поверхности в кухне и не знали об этом.

Они всегда наслаждались тем, как естественно они дополняли друг друга с Партнером, как они совпадали. И сейчас они не подумали, что делали что-то неправильно. Это был просто факт. Ничего с этим фактом сделать они не могли.

Они думали, как вышло, что они были так близки, но не имели права влиять на решения друг друга. Это несправедливо?

Они бы даже разозлились, но, кажется, способность злиться тоже осталась за Куполом, у их второй половины.

Ведущий уже устал придумывать, о чем говорить со слушателями. Он сидел в маленькой студии один и говорил все, что придет в голову, а когда уставал, включал заготовленные записи передач в рандом ном порядке.

Совсем недавно он был Ведущим подкастов и записывался раз в неделю или реже. Когда он разговаривал с кем-то на улице, его часто узнавали по голосу и благодарили за интересные выпуски. Его любимым проектом был подкаст «Великие неудачи». О людях, которым действительно не повезло. Его герои из любопытства заражались исчезнувшими болезнями, тратили годы на изобретения, которые впустую обещали спасти мир от голода, по-настоящему неудачно влюблялись. Иногда это были смешные эпизоды, иногда трагические. Но ему хотелось верить, что он рассказывал эти истории так, чтобы они вселяли оптимизм в слушателей и давали им надежду. Так он питчил подкаст новым знакомым. А про себя добавлял, что это делает любое искусство.

До Известия живое радио Ведущий не слышал даже в записи. Ему было неинтересно. Многие считали радио прародителем подкастов и вообще всех аудиожанров. Но его уши и так всегда были заняты.

Говорить в прямом эфире без сценария на весь Город ему было непривычно. В подкасте он, конечно, не читал текст, но в подготовке было 90 % работы, он всегда напоминал об этом стажерам. Он составлял план — что он будет говорить. Он прописывал отдельные места. Он перезаписывал оговорки и неудачные моменты. Теперь он перестал воспринимать работу как ремесло. Он чувствовал себя голым и беспомощным, сидя в студии. И он чувствовал себя обманщиком.

Но слушатели говорили, что у него хорошо получается, и его ушам становилось от этого тепло.

Сам он старался не слушать радио, не хотел слышать свой голос. Хорошо, что когда-то он скачивал любимые подкасты и теперь мог переслушивать их бесконечно.

Еще его спасали «Неудачи». Он говорил, что закрыл этот проект, и собирался его закрыть. Но история Заката была бы гениальным финалом.

Писать ее было сложно. Слишком личное. Слишком свежее. Он прекрасно понимал, что, даже если закончит эту историю, никто и никогда ее не услышит. Но не мог подавить профессиональный импульс. Всегда ходил с диктофоном. Отмечал кусочки своих радиопередач, которые могли бы подойти для подкаста. Приходил на работу пораньше и начитывал фрагменты дневника.

Ведущий никогда не чувствовал себя просто ведущим. Когда его спрашивали, чем он занимается, он говорил, что рассказывает истории. Это было раньше, конечно.

Теперь он просто болтал.

В этом же была проблема финального эпизода. В хорошей истории должен быть конфликт. Должен быть герой. Концепция Заката, который наступает, и с этим ничего не поделаешь, не подразумевала ни конфликта, ни героя. Ведущий понимал, что, возможно, ему не стоило оставаться под Куполом, если он хотел записать эффектный финал. Но тут он возвращался к тому, что все равно никто не услышит и не оценит этот эпизод. А ему лично тоже хотелось уйти как можно позже и в максимально комфортных условиях.

Может, в этом был конфликт — решение остаться в Городе? Но рассказать его без истории тех, кто не остался, вряд ли получится…

Что ему нравилось в новой работе, так это студия. Раньше он чаше записывался дома и встречался с героями в Городе. Настоящая радийная студия, способная вещать на коротких волнах, сохранилась как музей. И когда властям стало понятно, что медийная поддержка Городу нужна, а спутниковый интернет будет работать еще очень недолго, они вернули экспонат в работу.

Правда, из-за студии и трансляций все думают, что он работает на Мэрию. Это его расстраивало, он считал себя свободным артистом… Но зато он подружился с Министркой коммуникаций, она тоже любила рассказывать истории. Ее подруга ходила в Центр принятия и адаптации к консультантке, которая забеременела и решила родить ребенка.

Конечно, он знал, что его подруга Министрка рассказала об этом неслучайно.

Но ему было наплевать, потому что это действительно было интересно.

Когда запись очередной передачи заканчивалась, он включал музыку, а сам в это время писал письмо. Приглашение на интервью должно соблюдать баланс: быть одновременно настойчивым, показывать интерес, но не выглядеть как вторжение и давление. Ведущий этот баланс очень хорошо чувствовал.

Он отправил свое письмо на общий адрес Центра принятия и адаптации и начал думать, что сказать или включить дальше.

Артур и Кристиан встретились в баре утром в понедельник.

От полученных новостей Кристиан стал выглядеть еще старше и беззащитнее. Список дел, которые нужно успеть сделать, ему не нравился. Но отказ делать хоть что-то пугал. План рассыпался на набор бессмысленных действий.

Артуру было некомфортно видеть эти чувства Кристиана. Чтобы отвлечься, он снова налил ему, а немножно подумав, и себе виски.

Кристиан вообще-то не пил. Он всегда считал, что его ответственность — следить за своим здоровьем и своей внешностью. Каждый раз, когда из зеркала на него смотрел седой, морщинистый и уставший человек, он удивлялся, что его усилия не принесли результатов. Лет после шестидесяти его утешало только то, что чувствует он себя по-прежнему хорошо. Он никогда и никого не спрашивал, но верил, что, как только с ним начинают общаться, он производит впечатление человека гораздо более молодого.

Придерживаться привычной рутины, зарядки, добавок, ухода в последние месяцы не хотелось. Но и пить не хотелось тоже. Артур и эти встречи в баре как будто не давали ему выбора.

Может, все эти его правила были ошибкой? Может, правильнее было бы как раз пить, лежать на диване, есть вредное и не жить так долго? Зачем было доживать до момента, когда никакого смысла в жизни уже не остается и даже его спокойная и так же сознательно жизнерадостная сестра, на которую он всегда и во всем ориентировался, по полдня лежит в лесу и смотрит в темноту?

Кристиан потянулся к стакану со льдом.

Артур задал какой-то отвлеченный вопрос про спорт. Он решил, что в барном окружении это будет уместно.

Кристиан до Известия следил за футболом, хоть соревновательный спорт давно вышел из моды, он не отказался от этого хобби.

Он сильнее всего жалел, что, оставшись под Куполом, не смог посмотреть окончание сезона. К сожалению, он об этом не знал, он думал, что спокойно досмотрит его и еще и пересмотрит все лучшие игры в истории. Почему их не предупредили о проблемах с интернетом заранее? Но, возможно, сезон и не доиграли…

Отец Артура тоже любил футбол. Артур не мог этого понять, зато мог, как ему казалось, довольно убедительно кивать и наводящими вопросами поддерживать беседу:

— Не может быть, чтобы они не окончили сезон! А сколько оставалось игр? Восемь?

— Когда у меня пропала связь, девять.

— А ты на кого ставил?

Кристиан рассказал, какие матчи состоялись, если они состоялись, и кто в них выиграл. Кто забил и кто получил больше всех карточек. Девять воображаемых футбольных матчей и две бутылки виски спустя Кристиан снова заговорил о своей сестре:

— Я всегда мог на нее положиться. Это не родители воспитали нас так, наоборот, они старались, чтобы мы чувствовали себя равными, чтобы заботились в первую очередь о себе, думали о своих интересах. То, что мы брат и сестра, не должно было ограничивать кого-то из нас. Но она все равно заботилась обо мне — потому что она так хотела. Она поддерживала меня во всем, что я пробовал делать. Даже приходила на концерты моей группы.

— Ты играл в группе? — Виски внутри Артура заставил его отреагировать так, как будто они с Кристианом были знакомы тысячу лет и он знал о нем абсолютно все, кроме этого факта.

— На клавишах. Мы неплохо играли. Но у нас не было нормальных песен. Иногда на наши выступления не приходил никто. Но Кристина всегда старалась прийти. Мне даже было неловко от этого, я бы хотел, чтобы на мои концерты ходила моя подруга, а не старшая сестра. Но сестра лучше, чем никто, правда ведь?

— Как-то не очень прозвучало. Лучше, чем никто? Надеюсь, ты хотя бы ей так не говорил…

— Я не имел этого в виду. Я… это самый дорогой для меня человек, — Кристиан махнул рукой, пытаясь выразить чувство, и уронил пустой стакан на пол.

Артур полез за стаканом под стол.

— А давай пойдем к тебе? — предложил он, усевшись на пол.

Лука больше всего хотел и больше всего боялся осматривать лес за Озером.

Если бы он прятал выход, логичнее всего было бы сделать это там. Все-таки Торговый центр слишком на виду, и, как оказалось, любой может туда попасть.

В лес тоже мог попасть любой, но зачем это любому? Лука ходил туда-сюда по дорожке и никак не мог свернуть вглубь, к Куполу, потому что вокруг постоянно кто-то был.

Раньше Лука и Па тоже регулярно занимались спортом, ходили на хайки и прогулки, катались на велосипедах, играли с мячом. В город ни одна из этих привычек с ними не переехала. Наверное, потому что не переехали Па. А Ма про это просто не думали. Они тоже бегали, но только с Па. Лука не мог вспомнить, чтобы они бегали с ним или сами. Но Па умел их мотивировать. Так, что они даже бегали марафон на двоих.

Сколько всего они не делали без Па? Лука решил, что нужно будет составить список. Он не решил зачем, но чувствовал, что этот список может быть нужен им с Ма. Наверное, он мог бы сказать, зачем нужен, но он не мог сосредоточиться из-за навязчивой музыки по радио.

Он сел на лавочку рядом с дорожкой и постарался не встретиться глазами с бегуньей, которая почему-то настырно смотрела на него. Наверное, потому что он был ребенок и один. Он попытался сделать вид, что ждет кого-то, и стал оглядываться.

Бегунья, как назло, двигалась очень медленно. Когда она поравнялась с лавочкой, он, несмотря на музыку из динамика, услышал, как тяжело, с присвистыванием, она дышала и как шаркали ее кроссовки по дорожке. Лука чувствовал ее пристальный и встревоженный взгляд на себе, и ему снова стало себя жалко. Но он подумал, что оборачиваться она не будет — собьет дыхание — и уж точно не будет его останавливать. Он все же посчитал до десяти и, как только перестал слышать свистящие и шаркающие звуки в песне, встал с лавочки и побежал от дорожки вглубь леса.

Лука никогда не был в этом лесу раньше. Они с родителями иногда приезжали на разные праздники и фестивали, которые устраивали на Озере. Но в лес они не ходили.

От короткой пробежки у него закололо в боку. Чем темнее становилось вокруг, тем тише звучало радио. И когда он совсем перестал его слышать, он решил включить фонарь.

Темнота в лесу была не черной, а серо-коричневой, как земля, но гораздо более густой, чем неделю назад, когда он проводил осмотр участка за парком. Может быть, темнеть стало еще раньше и ему нужно было пересмотреть свое расписание. А может, там дома и свет были ближе.

Серость не давала фонарику светить в полную мощность. Лука даже проверил настройки: на максимуме, но… как-то не так рассеивается.

Он не видел дальше чем на несколько шагов вперед, но понял, что стена уже близко, когда кусты и деревья вокруг закончились.

Стена за лесом казалась одновременно невидимой и непроницаемой. Лука взял фонарик в левую руку, а правой ладонью вел по стеклу — на случай, если не заметит что-то. Он уже перестал останавливаться, чтобы отметить граффити на карте, но старался считать их и отмечать потом, по памяти, сколько их было на осмотренном участке и где примерно они были.

На стене от его пальцев оставался полосатый след, а на его руке от стены — пыль, очень тонкая, прозрачно-белая, мягкая на ощупь, как мелкий пух.

Он прошел очередное граффити, смахнув с него немного пуха, и остановился. Он стоял, не решаясь пошевелиться, но сердце у него билось так, как будто он мчался со всех сил!

Лука начал считать до десяти: один, два, три… И сказал себе, что на счет десять повернется: четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… десять, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… сейчас… восемь, девять… сейчас! десять, одиннадцать, двена…

Лука задержал дыхание, зажмурился и повернулся.

В двух шагах от него была дверь.

Кто-то! Нарисовал дверь! На стене!

Лука аккуратно ощупал ее — зачем-то, на всякий случай. Как будто от его прикосновений рисунок мог ожить. В смысле, стать настоящим. Объемным! Лука постарался смахнуть всю пыль, до которой достал, чтобы дверь стало лучше видно.

А потом начал стучать в нее руками и ногами и кричать «откройте».

Лука пролежал под дверью до такой густой и черной темноты, которую раньше он видел только из окна.

Он встал с чувством обиды, но пошел на свет фонарика, который он бросил куда-то в сторону деревьев.

Он чувствовал себя очень глупым и одновременно обиженным. Как будто кто-то зло разыграл его, воспользовавшись его наивностью. Так нельзя! Все знают, что так нельзя!

Он подобрал фонарь и шел на звук радио, уже не переживая, что его кто-то увидит. Увидит — и что? И что?!

Почему-то он думал, что больше никогда не пойдет к стене. Ему было стыдно за эту затею.

Он шел, пиная траву и ломая сухие ветки, как будто они были виноваты в его глупости, и почти не смотрел вперед. И тут он запнулся о кроссовок.

Это был кроссовок на живом человеке. На земле.

Или просто на человеке.

Лука аккуратно сделал пару шагов назад и побежал. Сначала к Озеру, а потом за Озеро, по Городу, домой. Останавливаясь каждые десять шагов, почти падая, чуть-чуть отдышавшись, он снова бежал.

Кристина выходила из дома и шла докуда хватало сил, а потом садилась на лавочку или прямо на землю. Ей было стыдно, что она бросила булочную, это все-таки было полезным делом. Еще ей было стыдно перед Кристианом за то, что она не борется. Но по большей части ей было все равно. Она уходила из дома, чтобы Кристиан думал, что она что-то делает, и не слишком переживал за нее, и приходила обратно тоже, чтобы он не слишком расстраивался.

Когда она пришла, его не было дома. Это было удивительно, но она не удивилась. Она пошла в свою комнату и легла на кровать.

Комната была похожа на ее рабочее место — кухню. Все белое, очень аккуратное, все на своих местах. Ей нравился порядок. Сейчас из-за этого она раздражалась, но все равно не могла бросить вещи или не заправить кровать. Она лежала и смотрела на окно. Оно было темным. Но она не включила свет и не задернула шторы. Она смотрела в темноту и проваливалась в нее. Прошел час, или два, или три. Может, целый день — Кристина не могла следить за временем. Что-то в доме было странным. Когда темнота окутала ее до кончика носа как тяжелое одеяло, Кристина резко вдохнула: «Кристиан не пришел».

Это была первая важная для нее мысль за долгое время. Чаше мысли приходили и уходили почти незамеченными, оставляя за собой грязносерые следы. Все было так привычно и одинаково, что и думать ни о чем не приходилось. Кристина продолжила лежать и смотреть в темноту вокруг. Но мысль вернулась. Напомнила, что она еще здесь, а Кристиана все еще нет.

Кристина не знала, что делать, и никаких других мыслей не появлялось.

Но и этот просвет, как мышь, которая в тишине скребется в квартире, не давал ей полностью уйти в себя или из себя.

Следующая мысль пришла: «Может быть, он вернулся. Нужно проверить».

Кристина встала и вышла из комнаты. Она включила свет в гостиной, в кухне, в комнате Кристиана. Его действительно не было.

Она села на диван в гостиной без сил.

«Почему нет сил? Потому что Кристиан не пришел?»

Он не пришел, и она ничего не ела со вчерашнего дня.

Боясь новых мыслей, она дошла до кухни и открыла холодильник. Там были продукты, которые покупал Кристиан. В последнее время она даже не обращала на них внимания — съедала что-то, что он предлагал, не глядя, не чувствуя вкуса.

«А что, если он никогда больше не придет?»

Глаза Кристины стали горячими и мокрыми.

Федор был против интервью, Тео — за, Маргарита сомневалась.

Приглашение переслали на корпоративную почту, которой она пользовалась в локальной сети для отправки отчетов. Старшая консультантка сказала, что это должно быть решением Маргариты. но, возможно, ей будет полезно рассказать о своем опыте, чтобы осмыслить и полнее прожить его. Возможно, это также будет полезно для слушателей — узнать о ком-то, кто внезапно почувствовал любовь к жизни, но при этом спокойно ждет Заката.

Маргарите не нравились эти рассуждения. Она действительно временами чувствовала любовь к жизни, необъяснимую ничем, кроме всплеска гормонов. Но мысли о Закате при этом исчезли, и она не смогла бы сказать, что спокойно его ждет.

Животный страх тоже давно отступил. Маргарита решила, что это был выброс кортизола на фоне перемен, которые она тогда сама еще не осознавала.

Она не говорила обо всем этом на супервизии. Она не хотела лишиться работы. Но почему-то она думала, что Старшая консультантка все понимает, и поэтому ее слова о спокойном ожидании Заката показались манипуляцией — ей указывали, что она должна чувствовать.

Федор сказал, что это ее частная жизнь и отчасти их частная жизнь. Тео загорелся — это может быть полезно для кого-то, и он любил внимание. Федор уточнил, что позвали не его, а Маргариту. Тео возразил, что она беременна, поэтому они должны пойти с ней.

Они вышли в предвечернюю темноту, чтобы послушать радио и понять, хотят ли они оказаться там.

Пока они шли от дома до Озера, Ведущие успели путано поболтать о погоде. Она не меняется, несмотря на смену сезона. Это хорошо или странно? Если бы стало холодно, наверное, физически было бы еще тяжелее, энергия уходила бы на терморегуляцию. Но, может быть, чувствовалось бы приближение Нового года. А что, если бы началась аномальная жара, как два года назад? Сошлись на том, что нейтральная погода по типу «межсезонье» больше всего подходит для текущих обстоятельств. Хотя для радио все же очень странно, что перемен в погоде нет и даже нельзя рассказать про какие-нибудь циклоны и антициклоны, как раньше. В среднем температура под Куполом за месяц упала на полтора градуса. Все.

После этого началась «Передача воспоминаний». Какая-то женщина старшего возраста рассказала, как в детстве ходила с родителями в зоопарк. Тогда еще были зоопарки, открытые для посетителей. Самое большое впечатление на нее произвели жирафы. Удивительные, удивительные создания. Такие высокие, тонкие и спокойные. Какой-то другой мир. Ей, конечно, было грустно, что они находятся в загоне, но именно про тех жирафов было достоверно известно, что в дикой природе они бы не выжили. Еще она видела слонов. Слоны, конечно, менее изящные и похожи на оживший кусок горы. Потом она рассказывала про школу, про первую привязанность и про поездки к морю. Очевидно, на радио было нечем занять эфир, потому что «час воспоминаний» длился дольше и сами воспоминания, которыми делились горожане, никак не модерировались. Но почти бессвязные истории женщины увлекали и убаюкивали. И Маргарита заметила, что другие гуляющие горожане тоже прислушиваются к тому, что доносится из динамиков.

Когда они, посидев на скамейке и набравшись сил, возвращались от Озера домой, начался «Кулинарный час», и новый повар рассказывал, какие приправы и специи можно использовать, чтобы вкус еды стал более ярким.

Ничего важного или другим образом неприятного за почти два часа прогулки они не услышали и решили, что можно согласиться и тоже рассказать что-то, чтобы отвлечь согорожан от грустных мыслей.

Ведущий назначил интервью на воскресенье, почти через неделю после того, как получил согласие через Центр принятия и адаптации.

Оказалось, он не ожидал, что Маргарита согласится.

Он давно так не волновался перед интервью.

А что, если она не в себе? Или невнятно говорит? Но она же как-то говорит на консультациях…

А что. если он обидит ее своими вопросами в ее уязвимом положении?

А что, если его вопросы будут глупыми?

Что вообще он должен знать о беременности? Какой у нее срок? Как правильно говорить о плоде? Можно ли говорить про Закат? Не расстроит ли это ее? Что можно спросить у ее партнера? Можно ли говорить с ее партнером о ее беременности? Зачем он придет? Может, он не хочет участвовать в интервью? Может, он просто придет, чтобы побыть с ней, на случай если ей станет плохо?

А что, если ей правда станет плохо? Может быть, стоит попросить подежурить в студии Докторку?

Вопросы розовым шумом присутствовали в его голове, и он вел прямые эфиры рассеянно и небодро. И хоть он и говорил себе, что это всего лишь интервью, что все, что от него требуется в эфире, — задать вопросы, которые интересны лично ему. Но все же он не переставал думать про свои «Великие неудачи».

Ему хотелось, чтобы у Маргариты была какая-то трагичная история. Они очень давно хотели зачать ребенка, но не могли. Это часто случается, в отличие от Заката. Или мечтали о какой-то особенной судьбе для своего ребенка? Или решили сохранить беременность, потому что верят в его особенную судьбу сейчас? Было бы здорово, если бы они верили, что рождение ребенка поможет как-то отложить Закат. Но, конечно, из контекста эпизода станет понятно, что это совершенно невозможно. И хоть он не будет говорить с ними об этом напрямую, в разговоре это будет сквозить трагическим подтекстом.

В таких мыслях Ведущий прожил неделю. От тревоги он даже не смог как следует подготовиться. Раньше с ним такого не случалось.

Маргарита и Федор пришли в студию заранее, как он и просил. Живот почти не был заметен. Ведущий не узнал, какой у нее срок, и стеснялся спросить об этом сейчас. Маргарита представила своего партнера как двух персон. У него (или у них?) multiple personality, то есть у нее два партнера. Когда он начнет с ними общаться, он быстро поймет. Ведущий сказал: «Круто!» Это сбило его с толку окончательно.

Он выпил воды, забыв предложить ее своим гостям, и включил запись.

— Здравствуйте! Расскажите, как вы забеременели?

Маргарита, если и была удивлена такому прямому вопросу, не показала этого. Тео почему-то хихикнул, а Федор напрягся.

Но стеснения в ее ответе не было:

— Я забеременела довольно традиционным способом: мы с партнером случайно занялись сексом без пре зерватива.

Простой ответ успокоил Ведущего, он почувствовал, что такое могло случиться и с ним.

Министрка пригородов пытались переживать за ребенка.

Все в его жизни было налажено, и они, со своей стороны, делали все, что могли. Он гулял сколько хотел и где хотел. Он ел когда хотел — он почти не хотел, но они покупали и пытались готовить для него все самое полезное и вкусное, чтобы он захотел. Он ходил в хорошую школу. Тут выбора у них не было, но он говорил, что ему было интересно.

Что еще они могли сделать?

Они пытались переживать, но это то, что должны были делать их Партнер. Они всегда это делали. Они говорили: кажется, что-то не так. А дальше начинали расспрашивать, придумывать дела, покупать что-то, ездить куда-то. Они и сами могли все это сделать. То есть только они сами и могли это сделать. Но им было нужно, чтобы кто-то сказал: что-то не так, давай попробуем…

Сейчас они знали, что что-то не так. Когда они незаметно смотрели на ребенка, у него был такой вил, как будто он потерялся и уже не верит, что найдется. Менторы в школе говорили Министрке, что их сын забросил свой любимый проект по географии и часто просто сидел в медиатеке, смотрел в окно или на других детей, но ни с кем не общался. Они знали: что-то изменилось. Но не могли переживать и совершенно не знали, что делать. Только постоянно думали про Партнера, про свою отсутствующую половину — почему они так поступили?

Ребенку снились кошмары.

Им тоже снились кошмары. Очень странные, без содержания: иногда во сне они ужасно мерзли или им было тяжело дышать, они хватали воздух ртом, как рыба, но все равно задыхались, один раз у них заболел живот, как будто что-то режет кишки изнутри… Но когда они просыпались, эти ощущения постепенно проходили. Они убеждали себя, что это всего лишь кошмары, что этого не происходит в реальности.

Они старались отвлечься, чтобы поскорее забыть эти сны: шли в туалет, умывались, шли на кухню за водой, ходили в абсолютной тишине подслушивать под дверью ребенка, спит ли он.

Иногда они слышали, что он вскрикивает во сне. Или плачет. Но что снилось ему, они не знали.

Они заново, еще точнее поняли, почему им так не хватает Партнера. Их присутствия рядом. Все-таки они были частями друг друга не только на уровне чувств и эмоций и не только физически. Одни могли делать то, к чему не были приспособлены другие. Они сами могли собраться и не поддаваться стрессу в сложные моменты. А они могли подойти и обнять, расплакаться и успокоиться. Как это назвать?

После бессонной ночи Министрка пригородов собирались на работу, за окном уже горели фонари и успокаивающе потрескивало радио. На работе им было легче. Там у них были цели и требования. Там они были на своем месте.

Они оставили завтрак для ребенка на столе. Белковый мини-йогурт, каша, маленькая шоколадка, бутылочка сока и витамины. Этот порядок успокоил их мысли — все продукты были не только у их ребенка, но и у всех детей из пригородов. За детей из Города они не отвечали.

Они протерли стол, вымыли руки и протерли раковину от капель воды.

К завтраку они положили записку.

«Ты можешь мне обо всем рассказать и обо всем меня спросить. Ма».

Это все, что они смогли придумать.

Маргарита знала, что от радио не спрятаться. В этом его смысл — его слушают все, оно успокаивает, помогает справиться с чувством одиночества, отвлекает… Но она думала, что никто не прислушивается к тому, о чем там говорят.

Она ошибалась.

На улицах — слава богу, это радио — узнавать ее не стали. Но знакомые, не настолько близкие, чтобы сообщать им новости о своем положении, при этом знающие ее голос и детали личной жизни, вдруг начали активно общаться при встрече.

В основном ее поздравляли.

Одна из соседок зажала ее у входной двери, не давая выйти из дома:

— С большой новостью вас! — Маргарите было сложно фокусироваться от усталости, и ее взгляд сначала выхватил доброжелательную улыбку. — Надеюсь, вы действительно рады… В такой ситуации… — Маргарита перевела взгляд на огромные испуганные глаза почти без ресниц.

Маргарита уворачивалась от внимания и вежливо благодарила, понимая, что это всего лишь ритуал. Поздравление не требует рефлексии, не требует занять позицию, оценить. Но оно не значит и радости. Это соблюдение формальности в сочетании с любопытством.

В основном ее поздравляли, но некоторые критиковали. Можно было бы сказать, пытались выразить обеспокоенность, но Маргарита распознавала это как критику.

Как только у нее появлялось окно между клиентами в Центре, в дверь неуверенно стучали и тут же прокрадывались внутрь с вежливым дисклеймером:

— Ни в коем случае не хочу быть нетактичным! Но я за вас переживаю, может быть, стоит еще раз подумать? — Выжидающая пауза и пристальный взгляд. — Это, скорее всего, будет тяжело и для тебя, и для ребенка…

Маргарита чувствовала себя двадцатилетней девочкой, которая залетела по неосторожности и решила сохранить беременность вопреки вразумлениям взрослых. Эта подростка внутри нее отворачивалась и говорила: «Идите в жопу».

Сама Маргарита формулировала лишь чуть-чуть вежливее:

— Это действительно нетактично. Не уверена, что вам стоило преодолевать себя и произносить это вслух.

Федор и Тео тоже начали обсуждать это со своими знакомыми. Только после интервью они поняли, насколько странным было то, что они до этого никому и ничего не говорили о беременности Маргариты.

На работах им задавали обычные вежливые вопросы. Как Маргарита себя чувствует. Что говорят врачи. Как развивается плод. Какие они выбрали имена. И кто из них будет отцом.

Уверенно они отвечали только на последний вопрос: они оба будут отцами, и оба рады этому. Но им нравилось думать и над остальными вопросами, задавать их себе.

Скорее всего, их ребенок никогда не пойдет в школу. Но такое могло случиться и раньше. Федор почему-то много знал о детской смертности. Он не говорил об этом вслух, его никто не спрашивал. Но он старался держать в голове, что далеко не каждый ребенок доживал до начала школы или до переходного возраста. Очень часто это было трагедией родителей. Их ситуация гораздо лучше, высока вероятность того, что они уйдут вместе со своим ребенком. Его это успокаивало.

Тео иногда подслушивал эти рассуждения и думал: а что, если с ребенком что-то случится и они уйдут не вместе? Или с ними что-то случится, а ребенок останется один? Это были такие сложные мысли для него, что мысль о Закате уходила на дальний план, и он не мог взять из нее ни кусочка спокойствия.

Они уже любили своего ребенка, хоть его еще не было.

То, что они сделали свою историю публичной, стало поводом проявить эту любовь в действиях.

Когда Кристиан пропал, Кристина как будто начала дышать. Ей стало легко и страшно до дрожи. Она ходила по дому, из комнаты в комнату, открывая и закрывая все двери, включая двери шкафов и кухонной техники, как будто они играли в прятки, — несколько часов подряд. Она пыталась пить воду, она пыталась дышать медленнее, она садилась на стул в гостиной, чтобы сосредоточиться и решить, что делать, но потом начинала обходить дом и открывать двери снова.

Кто-то постучал. Она застыла на пороге спальни. А вдруг он потерял ключи. А вдруг с ним действительно что-то случилось.

Потом ключ неуверенно повернулся в двери. Кристина услышала шепот незнакомого человека. Она выглянула в коридор. Там был чужой нетрезвый молодой мужчина. И Кристиан, опирающийся на стену и изучающий плинтус равнодушными глазами.

Кристина не то чтобы осознала, но сказала себе: видимо, он пьян. Она не разозлилась, не расстроилась. Она снова сказала себе: хорошо, что он жив. И столп пыли в ее голове немного осел.

Ее брат — то, что еще ее волнует. Раньше она пыталась думать о нем тоже, о том, как ее состояние может повлиять на него, о том, как его лучше скрыть, чтобы не расстраивать его. Но чем чаще она об этом думала, тем больше ощущала себя заплесневевшим овощем в ящике холодильника, распространяющим плесень на все вокруг. Такие овощи надо выбрасывать.

Почему-то она не думала о том, как на него влияет сама ситуация — то, что принято называть Закатом. Как будто приближение ничего чувствовала только она.

Может, потому что Кристиан старался быть корректным и позитивным, воспринимал все как данность и ни на что не жаловался. Она сама его так воспитала и сама долго старалась так делать.

Сейчас эта привычка раздражала ее. Политика принятия противоречила ее чувствам.

Не нужно слишком переживать из-за Заката, это естественное явление, оно произойдет вне зависимости от того, расстроится она или нет. Надо наслаждаться жизнью, пока он не настал…

Когда она избавлялась от этих слов, как от луковой шелухи, из глаз у нее катились слезы и ее охватывало отчаяние, которое невозможно было унять.

Дело жизни, казавшееся важным, надоело. Она вспомнила, как открыла свою булочную 40 лет назад. Она мечтала, что это станет ее семейным делом, она назвала место своим именем «У Кристины». Она надеялась, что ее дочь, а потом внучка будут работать в этой пекарне и рассказывать о ней.

Поначалу дело казалось всем странным. Производить хлеб было не очень рентабельно. Но она нашла свою аудиторию. Она постоянно училась. Она сутками стояла над закваской. Она коллекционировала рецепты. Она расширяла ассортимент, ездила за границу, чтобы выучиться на кондитера, стала делать пирожные. У нее было всего трое подчиненных, с которыми она работала много лет. У нее были покупатели, которые приходили к ней поколениями. И ей нравилась эта жизнь. Ей нравилось украдкой смотреть, как чужие дети улыбаются, откусив кусочек ее эклера. Это все доставляло удовольствие, это был ее любимый десерт.

Известие выключило свет в маленькой кухне. Она поняла, что не только она не реализовала свою детскую мечту, а сама эта мечта была бессмысленной. Нельзя ничего сделать и передать. Она приходила в светлую кухню, смотрела на продукты и посуду, и ей казалось, что это очаровательное место съело ее жизнь. Обратно ее не вернуть, и непонятно даже, что она хотела бы вернуть и зачем.

Раньше она приходила на работу, напевая что-то, внимательно относилась к каждому ингредиенту, к каждой вещи, выходила к кассе и здоровалась с покупателями, особенно с постоянными, которых она узнавала по голосам. Это все атрофировалось. Музыка раздражала, сил улыбаться не было, голос пропадал. Посетителей стало больше, потому что все забросили диеты, но эти идиоты ее бесили. Она смотрела на муку, орехи, яйца, которыми раньше любовалась, но вместо них видела прах или гниль. И главное — она не знала, что с этим делать. И самое главное — не знала зачем.

Сначала она утешала себя мыслями о том, как важна ее работа. Ее консультантка говорила, что она делает что-то реальное, что-то, что помогает жить прямо сейчас. Что она важна. Эти разговоры тоже стали ее бесить. Она потухла внутри, и ей казалось, что ее жизнь, которая на 90 % была в работе, тоже потухла и уже остыла.

Когда Кристиан не вернулся домой и Кристина осталась совсем одна, на миллисекунду ей стало легче от мысли, что она может просто уйти. Но тревога за него пересилила.

И теперь, когда ее совершенно пьяный брат захрапел на диване в гостиной, Кристина почувствовала тепло во всем теле.

Она достала коньяк из шкафчика на кухне и налила его в мерную рюмочку. Теплота снаружи соединилась с жаром от алкоголя внутри.

Кристина села за стол и посмотрела куда-то в сторону.

— Я скоро умру. — Эти слова прозвучали неуверенно, она молчала уже несколько недель, голос был сухим и слабым. Но она допила коньяк и повторила громче: — Я скоро умру. Мы все скоро умрем.

А потом впервые за недели, прошедшие с ночи пожара в пекарне, она решила перед сном принять ванну.

Весь город говорил о беременности Маргариты.

На радио, в Мэрию и Центр принятия и адаптации неравнодушные горожане звонили и писали письма.

Если знакомые Маргариты, Федора и Тео иногда старались быть деликатными, то посторонние считали, что уважать границы персон, которых они абсолютно не знают, совсем необязательно.

Когда им было нечем заняться, они садились в гостиной на диван и кресла у торшера и разбирали корреспонденцию. Маргарита вскрывала письма пилочкой для ногтей и быстро пыталась понять содержание.

Кто-то предлагал помощь. Почему-то принято считать, что будущим родителям нужна помощь. Советы о том, как справляться с токсикозом, которого у Маргариты не было. Списки витаминов и необходимых продуктов для беременных, инструкции с физическими упражнениями. Все это читал Федор — ему нравилось получать новую информацию, и он совершенно спокойно относился к ее эмоциональному заряду.

Кто-то обвинял Федора и Тео в том, что они использовали Маргариту. Тео эти письма веселили. Марго говорила, что ему хватало резистентности, чтобы понимать, что к ним эти претензии совершенно не относятся. Он читал агрессивные послания про себя, а потом вслух отвечал что-то вроде: «Дорогая П.! Спасибо большое, что нашли время написать нам. С радостью сообщаю вам, что нам насрать на ваше мнение! Еще раз спасибо! От всей нашей семьи желаем вам спокойно встретить Закат».

Третий тип писем касался Маргариты и того, что она собралась родить ребенка, который скоро умрет. Почему-то идея аборта таким авторам нравилась. Получалось, что ребенок совсем не родится. А вот мысль о том, что ребенок родится накануне Заката и в скорости умрет, не нравилась ужасно. Никакой логики Маргарита в этом найти не могла. Такие сообщения ее пугали и усиливали приступы раздражительности. Заметив что-то такое, она бросала листы в большую коробку для макулатуры, которую Тео специально принес из магазина.

Маргарита думала о том, что до беременности они справлялись. Ей понравилась метафора Заката, они искренне вписались в нее, оценили свою жизнь, обдумали, что хотели бы делать оставшиеся месяцы, и жили более или менее спокойно, иногда возвращаясь к старым ссорам или сожалениям о планах, которые не решились когда-то реализовать.

Новость о ребенке пошатнула конструкцию принятия, как будто в башне из деревянных палочек вытащили палочку в самом низу.

Ведущий страдал над сценарием финального эпизода. Оказалось, что в Маргарите не было ничего фанатичного или безумного, как ему хотелось бы. Но история все равно захватывала. Сначала он пытался выстроить вокруг нее нарратив или подобрать метафору, но потом сдался и решил, что это и есть главная идея эпизода: появление новой жизни, как и ее конец, не поддаются рационализации. Хотелось бы вынести из всего смысл, но не получается. Ведущий думал, как развить эту мысль, о чем говорить. И где-то в темном уголке головы, привыкшей рассказывать истории, слышал напоминание, что, если он хочет закончить, нужно торопиться.

Письма о радиоэфире с Маргаритой и отвлекали его, и помогали ему. Тема заинтересовала слушателей. Он раздумывал, не позвать ли Маргариту еще раз или, может, сделать репортаж о ее жизни, но боялся быть слишком навязчивым. Иногда под предлогом ответа на письма он удовлетворял свое любопытство и заполнял эфир смежными темами. Как происходит зачатие на биологическом уровне. Как протекает беременность. История контрацепции. Как выживает и питается плод. На все эти темы в Городе легко находились эксперты, которые читали лекции и давали Ведущему время, чтобы думать о важном. Он понимал, что эксплуатирует историю Маргариты, но успокаивал себя тем, что если она это услышит, то, может, найдет для себя что-то полезное.

В Мэрии негласно радовались реализации плана и тому, что они остались ни при чем. Им тоже стали писать письма, связанные с Маргаритой. Кто-то требовал запретить ей работать, указывал на двусмысленность ее поведения. Кто-то, наоборот, беспокоился и советовал, как помочь будущей матери. Письма рассматривала Министрка коммуникаций и часть из них брала в работу. Если Мэрия соберет беби-бокс или выделит дополнительные витамины, об этом можно будет аккуратно сообщить.

В целом в Мэрии все понимали, что привлекли внимание к частной жизни, чтобы отвлечь от общественных вопросов, но старались делать вид, что это получилось само собой. Даже Мэр почти не сгорал от стыда из-за этой манипуляции, которую он старательно даже в своей голове старался называть совпадением.

Общественным вопросом, который все-таки решились поднять на очередном совещании, стал риск роста случаев беременности среди горожан. Но после консультации с врачами стало понятно, что риск является незначительным. Население ослабло. На данном этапе текущей ситуации подавляющему большинству сложно не только зачать ребенка, но и просто заняться сексом. Отдельный план по минимизации риска было решено не разрабатывать.

После каждого совещания… Да и до совещания, вообще во все свое свободное время Мэр чувствовал себя гораздо более спокойным. Когда на него никто не смотрел, ничей взгляд не давил на него… Он никого не винил конкретно в этом давлении, просто ему самому было проще, как-то легче дышать, что ли, когда он чувствовал, что не привлекает ничье внимание.

Он давно с ужасом думал о том, как люди живут с кем-то, как это должно быть выматывающе. Он даже в какой-то момент настолько вжился в свою должность (которая предполагала заботу о горожанах, как он про это думал), что хотел предложить программу уединения — для всех, кто устал.

Он долго решался и даже украдкой наблюдал за коллегами и людьми на улицах… Хоть это и было для него эмоциональным трудом, за который он ничего не получал. Каких-то признаков усталости людей друг от друга он так и не заметил. А тогда пришлось бы говорить о себе — а о себе говорить он не мог. Но жизнь в Городе стала для него тяжелее во много раз. Ну, в два раза точно.

Его изматывали личные совещания, потому что они были с людьми, которые раздражали его, а раздражение приходилось скрывать. Его утомляли разговоры с консультанткой, на которые нужно было приходить в Центр. Ему тяжело было ходить в магазины — ни одного автоматизированного магазина в Городе не осталось! Ни одного, как это возможно? Если бы он знал, он бы и сам не остался в Городе. Может быть. Ну, нет, конечно. Это просто выражение такое. Преувеличение.

Мэр думал обо всем этом по дороге домой. Идти было тяжело, дышать было тяжело. И навязчивые эмоции утомляли его еще больше.

А еще он потерял это чувство. Свободы и спокойствия. То, что он привык чувствовать, оставаясь в одиночестве. Может быть, потому что на улицах его стали узнавать и здороваться с ним совершенно незнакомые люди. Да, вот такая навязчивость! Он не хотел никого обидеть, конечно, и если случайно не отвечал на приветствия, потом очень переживал. Но это просто от задумчивости. От мыслей о Городе и горожанах, как бы пафосно это ни звучало.

Нет, ну конечно, это было приятно. До какой-то степени. Он был последним Мэром, он возглавил Город в самый сложный для него период и все такое. Но это приятное чувство по-прежнему нагревало его лицо до красноты. А еще даже доброжелательное внимание утомляло. А вообще он, конечно, боялся недоброжелательного внимания.

В общем, он теперь постоянно был на виду. Он был на виду на работе, потому что отвечал за все и должен был всем быть примером. Он был на виду в Городе, потому что он был Мэром как-никак. И даже в своей квартире он как будто был на виду. Он старался не подходить лишний раз к окнам, но окон у него дома было немало, а закрыть шторы он не мог, потому что все знали — надо получать и отдавать как можно больше света. Как он может при этом закрыть окна? Что про него подумают? Ничего. Ничего не подумают, потому что так он не сделает.

Он дошел до дома.

Постоял у входа под фонарем.

Приветливо помахал соседке, вышедшей на прогулку, и медленно поднялся на свой второй этаж.

Конечно, ему было бы неплохо похудеть до Известия. Но он же не знал, что оно будет, а теперь уже поздно, весь его вес останется с ним. Хотя ел он меньше…

Он включил свет на кухне и подошел к окну.

Кто-то смотрел с улицы прямо на него.

Мэру захотелось отпрыгнуть и выключить свет. Но он слишком устал и не смог бы.

Он стоял у окна и смотрел на женщину внизу, смотревшую на него. Как ни странно, от этого волнение не усиливалось, а утихало. Он узнал ее.

Мэр постоял так несколько минут и закрыл шторы.

А потом, не торопясь и даже специально медля, вышел на улицу.

Женщина все еще была там. Может быть, она пришла по делу?

— Добрый вечер! — Он сделал несколько неуверенных шагов по направлению к ней, но немного в сторону. — У вас ко мне какое-то дело?

— Нет. — Старшая консультантка не моргала и не дышала.

Он постоял немного под ее взглядом, стараясь придумать, что еще сказать. Но радио мешало сосредоточиться. Ему захотелось оказаться в тишине.

— Хотите зайти? — он неловко махнул в сторону дома и, поворачиваясь, споткнулся сам о себя.

Эльза кивнула.

Алиса опаздывала.

За почти шесть лет дружбы Диана к этому привыкла. Она бы привыкла и к переменам в отношениях, если бы на это у нее было еще шесть лет.

Она сидела в ресторане одна, время было для позднего обеда, но официантки включили электрические свечи на столах. Это добавляло романтики и отвлекало от мыслей о темноте за окном.

Совсем темно не было — из-за фонарей, светящихся окон, гирлянд, которых становилось все больше… Диана думала о том, почему ночь так трудно замаскировать. Она смотрела на свое отражение в окне: смуглая кожа в нем выглядела землистой, круги под глазами размером с блюдце, русые волосы приобрели пепельный оттенок… Может, это было не искаженное отражение, а так она выглядела в темноте, от которой никуда не деться?

Но переживала Диана не за себя, а за Алису. Поэтому позвала ее в ресторан. Алиса была слишком негативной в последнее время, фиксировалась на своем блоге, на том, что ее никто не читает, и совсем забыла про нее… Хотя в последние годы, с тех пор как ушел партнер Алисы, они были самыми близкими друг для друга людьми.

Алиса не говорила этого прямо, но Диана подозревала, что дело в работе. В их работах. После Известия жизнь сильно изменилась, они как будто поменялись местами в символическом пространстве значимости.

Когда они познакомились, Алиса была главной редакторкой городского отделения Global News, а Диана — пресс-представительницей молодой партии Светло-зеленых. Когда они сблизились, как ответственные женщины и профессионалки, договорились о границах — что говорить, как вести себя на публичных мероприятиях, как вести себя в случае конфликта интересов. Например, если GN пишет о партии Светло-зеленых, кто и к кому будет обращаться? В каких ситуациях использовать дисклеймер? Какие рабочие вопросы лучше не обсуждать?

Обо всем у них получалось договариваться. Если GN нужен комментарий партии, запросить его должен кто-то из коллег Алисы, Диана должна передать запрос кому-то из коллег, с которыми у нее горизонтальные отношения.

За все годы этого ни разу не произошло, но им обеим нравилась проговоренность — то, что у них есть их дружба и их работа и они не пользуются одним ради другого.

Алиса пришла в одном из своих любимых платьев. Само по себе оно выглядело как мешок болотного цвета, но на Алисе превращалось в волны. Даже когда она выглядела уставшей и разочарованной.

Диана тоже была уставшей. Но разочарование ее угнетало еще больше, и она старалась не поддаваться ему. Она знала, что Алиса ее подруга и теперь так будет всегда. Изменить что-то времени уже нет.

Алиса обняла Диану, почти не прикоснувшись к ней, и села напротив. На расслабленном и ослабшем теле платье снова превратилось мешок, а Алиса как будто выглядывала из него.

— Как ты? — Диана не могла придумать, как начать разговор.

— Плохо! — Алиса посмотрела на Диану с таким укором, как будто плохо было только ей.

— Ты выпила витамины?

— Дело не в витаминах, ты же знаешь, что дело не в витаминах! — Алиса повысила голос, и Диана боковым зрением увидела, как официантка, которая медленно шла к ним, остановилась. — Я не могу без работы, если бы только я могла делать что-то, мне бы было намного легче.

— Но ты же пишешь блог… — Диана старалась не упоминать блог.

— Который никто не читает, кроме тебя! А ты используешь его и воруешь мои идеи.

— Какие идеи, Алиса?

— Скажешь, помешательство на беременности — это не спланированная кампания? Я уверена. что это спланированная кампания. Это слишком удачно отвлекает внимание от проблем вашей администрации.

— Если ты хочешь обсуждать работу — окей. Это не спланированная кампания. Мы не знали, что из этого выйдет.

— Значит, ты все-таки приложила к этому руку… Я так и думала… Я потеряла возможность работать, свою аудиторию, свое медийное влияние, а моя подруга пользуется этим, чтобы достичь сомнительных политических целей. Вот так я заканчиваю свои дни. Неудивительно, что у меня депрессия, правда? Я имею право на депрессию?

— Алиса, пожалуйста, не надо повышать голос, ты устанешь.

— В чем я несправедлива, скажи? Я за справедливость, я буду рада исправиться. Со своей стороны.

— Ты не потеряла возможность работать и можешь иметь доступ к аудитории, я уверена, что она у тебя все еще есть. Ты прекрасно пишешь, и я думаю, читателям важно твое мнение.

— Моя аудитория — несколько десятков человек во всем городе. И это потенциальная аудитория, те, у кого есть доступ к локальной сети. И я не знаю, сколько из них читают меня.

— Я читаю…

— Вот в этом я не сомневаюсь!

— Давай вернемся к теме. Ты могла бы выступать на радио. Ты не хочешь…

— Я тебе тысячу раз говорила — Мэрия этого не допустит.

— А я тебе тысячу раз говорила, что Мэрия не контролирует радио.

— Я не верю тебе.

— Алиса. Я уважаю тебя. Твою эмоциональность, решительность, страстность. Ты лучшая журналистка из всех, кого я знала. Мы говорим о свободе слова, при чем тут вера? Почему ты так держишься за свое убеждение?

— Я за него не держусь. Но я не хочу рисковать свободой или жизнью, пытаясь попасть в эфир дурацкого радио.

— Ты не рискуешь жизнью, я тебя уверяю. Ты веришь мне?

— При чем тут вера?

Алиса держалась за стол, пытаясь произвести грозное впечатление. Раньше у нее это получалось, но теперь было видно, как быстро ссора ее утомила.

Диане хотелось плакать. Она никогда не думала, что проведет последние месяцы в спорах о свободе слова с самым близким человеком. Ей казалось, что в этом нет никакого смысла. Но Алисе лак не казалось.

— Пожалуйста, давай поедим? — Диана попыталась поймать взгляд официантки.

Крошечная порция пасты лежала на тарелке, политая красным соусом, как реквизит. Диана подумала, что все они, включая официантов и поваров, играют спектакль по мотивам прошлой жизни.

В этой жизни есть не хотелось, и они с Алисой тыкали цилиндрами теста в измельченные помидоры, как ленивые актрисы, и делали вид, что едят, не чувствуя вкуса и стараясь не думать о том, что их тошнит.

Федор был против, Тео за. Маргарита не могла принимать решения.

Доктор в Клинике сказал, что готовиться к родам слишком рано. Это вроде был шестой месяц, они сделали ультразвук.

Маргарита не думала, что готовиться к родам не нужно. У нее просто не было на это сил. Она продолжала работать — оставила по одной консультации вдень. Больше и не требовалось, многие клиенты не приходили на встречи.

«К родам можно начинать готовиться в любой момент, когда хотите чувствовать себя готовыми». Доула, которая написала им письмо с предложением помощи, пришла к ним домой и зачем-то начала осматривать квартиру, как будто она собиралась ее купить.

— Очень хорошо! Поначалу кроватку можно поставить в спальне. Вот тут есть место. А потом надо будет что-то придумать… — говорила она одобрительно.

Она в деталях описала, как все может проходить, как нужно дышать, как тужиться, что могут сделать Федор и Тео, что нужно иметь при себе и как перестать волноваться.

Визит был успокаивающим. За исключением дыхательных упражнений, от которых у Маргариты кружилась голова. Когда Доула ушла, Маргарита уснула.

…Это было лишнее…

…Прости, может, ты прав… Но что нам остается делать?..

…Это риторический вопрос? Я не знаю, что нам делать…

…Я надеюсь, что она не жалеет…

…Она не жалеет, она просто переживает за ребенка…

…А ты?..

…Я не знаю… Мне страшно за нее. Если бы не беременность, ей было бы проще…

…Мне стыдно. Нам нужно было быть осторожнее. Ты всегда говорил, что нужно все делать правильно. Я облажался, Федя…

…Я не знаю, как нужно все делать. Она же хотела ребенка, она же говорила, что это важный для нее опыт. Она сама выбрала не прерывать беременность…

…Ты бы так не поступил…

…Да. Но у нас был… То есть есть небольшой шанс, а если бы я был на твоем месте, у нас бы не было ничего…

…У нас и не будет ничего…

Федор и Тео сидели на полу у кровати, Маргарита тяжело, хрипами, дышала во сне.

…Это не у нас не будет ничего. Просто не будет ничего. И нас не будет… — Федор постарался успокоить Тео и себя.

…Ну да…

…Главное, чтобы мы могли уйти все вместе, чтобы Маргарита продержалась…

…Ну да…

Министрка пригородов стояли у Озера вместе с ребенком.

Он рассказал им, что видел человека в лесу. Тело человека. Не рассказал сначала, а написал записку.

Потом они поговорили, говорить, когда предварительно был текст, им было легче. Он думал, что наткнулся на тело человека в лесу, и не смог рассказать об этом. И потом начал натыкаться на него во сне.

Он сходил на встречу в Центр принятия и адаптации — на консультацию.

Они выяснили, пропадали ли за последнее время люди.

Но это все равно его не успокаивало. Их Партнер придумали бы что-то получше и справились бы. Но они остались за Куполом. А они сами смогли только предложить пойти в лес и проверить.

Может быть, ребенку показалось…

Сейчас, у Озера, им стало страшно, что ребенку не показалась. Но отменить этот план они уже не могли.

Они хотели пойти и проверить сами, но подумали, что ребенок может не поверить им, если они скажут, что там ничего нет.

А если там что-то есть?

Руководительница Службы безопасности сказала, что они не могут отправить людей на поиски человека, если не было заявления о пропаже.

На радио сказали, что не могут запустить объявление с вопросом, не пропал ли кто-то в их окружении.

Поэтому они вдвоем стояли у Озера и ждали, пока рассветет. Небо над Куполом было водянисто-серым. По радио заканчивалось утреннее шоу.

— Что ж, кажется, светлее уже не будет… Идем?

Ребенок кивнул и первым включил фонарь.

У них столько смелости не было.

Они шли по сухой траве, все глубже погружаясь в темноту и тишину леса. Свет их фонарей двигался широкими, но блеклыми мазками по земле.

Министрка пригородов чувствовали удовлетворение от того, что лес оказался таким чистым. Все-таки в Городе есть свои плюсы, за пространством тут следят.

Лука почти совсем не нервничал. Он нервничал оттого, что не смог сказать о том, что увидел раньше. Но сейчас он все исправит.

Он остановился.

— Ма, мне кажется, это было здесь.

— Давай посмотрим.

Их фонари разошлись в разных направлениях, по кругу, а потом снова встретились. И снова разошлись.

— Я ничего не вижу.

— И я…

— Хочешь, пройдем дальше?

— Угу.

Они посидели и отдохнули чуть-чуть под деревом и тихо пошли дальше. Вскоре шелест травы под ногами сменился на глухой шаркающий звук от сухой земли. Они подходили к стене Купола.

Свет от фонаря Луки задел нарисованную дверь. Он резко развернулся.

— Это точно было не тут. Пойдем обратно? — прошептал он, стараясь не расплакаться.

По дороге обратно они снова старательно светили и внимательно осматривали все вокруг. Когда они вышли к Озеру, Министрка пригородов спросили:

— Это точно было здесь?

Лука кивнул.

— Но мы ничего не нашли. — Они думали, что это очень хорошо, что они ничего не нашли, но не знали, как отреагирует их ребенок.

— Но я точно видел чьи-то кроссовки на земле… И ноги…

Министрка пригородов присели на лавочку и подвинулись, чтобы ребенок мог сесть рядом с ними.

— Может быть… — Они не знали, что сказать. — Может быть, кто-то был в лесу… Живой. И просто устал и прилег отдохнуть или поспать… Поэтому ты увидел кроссовки на земле.

— Но зачем кому-то быть в лесу? — спросил ребенок.

— А зачем ты был в лесу?

Ребенок побледнел и отвернулся к Озеру.

Они сидели так и смотрели на водную гладь, в которой уже отражаясь фонари. Каждое отражение было похоже на отражение Луны. Но Луну сквозь Купол было не видно. Так прошло пять минут или полчаса — Министрка пригородов не могли бы сказать точно.

— А почему Па с нами не переехали? — ребенок спросил это шепотом, но они услышали.

— Я сами не знаем.

— Они нас больше не любят?

— Нет! Они точно нас любят. Может быть… — Министрка пригородов снова не знали, что сказать, но очень старались. — Может быть… Я думаю, они нас любят так сильно, что решили до последнего надеяться, что с нами все хорошо. — Они просто предположили, но им самим понравилось это предположение. — Они хотели до последнего верить, что с нами все хорошо, — повторили они увереннее, — а не знать, что с нами на самом деле, — добавили они тише.

Лука помолчал.

— Я тоже надеюсь, что с ними все хорошо.

— И я тоже надеюсь… — ответили Министрка. Они вспомнили, что странных снов не было уже несколько ночей, и почему-то теперь им очень захотелось, чтобы эти кошмары вернулись.

В маленькой студии перед микрофоном Алиса чувствовала себя неуютно. Ей нравилось печатать и представлять, как читатели поглощают составленные ею предложения, воспринимают ее мысль, живут с ней. Ей нравилось оттачивать мысли, переписывать и редактировать текст абзац за абзацем. В сравнении с этим живое выступление казалось эфемерным. Никто не обратит внимания, даже если услышит краем уха. Нет возможности вернуться к ее словам, обдумать их. Но она, конечно, набросала черновик для себя.

Она была удивлена, что на радио работает так мало людей. По сути дела, заправлял всем Ведущий, он чаще всех был в эфире. И ему не было ни до чего дела. Он пускал в эфир всех, кто готов был прийти. Даже если одни и те же люди приходили со своими воспоминаниями по два раза, ему было все равно. Он сказал Алисе, что занят каким-то проектом, она не поняла, в чем там дело. Его поведение, конечно, позорило профессию. Но в представлениях Алисы, оно соответствовало типу медиа, в котором он работал. Зачем заботиться о качестве, если через минуту результат твоего труда растворится в воздухе.

Она пришла на радио только из-за ссоры с Дианой.

Хотя радио слушали фоном, его слушали многие. Оно буквально лезло в уши. Даже она успела выучить несколько идиотских рецептов и послушать неизвестно чьи воспоминания неизвестно о чем. Значит, это было важно. Алиса была уверена, что, если она будет писать, то есть говорить то, что думает, ее услышат по крайней мере в Мэрии. И ее передачу как минимум сразу закроют. Может быть, это придется сделать самой Диане. Будет очень неприятно, но она этого заслуживает. Она ведет себя преступно. Алиса даже не знала больше, как она относится к Диане. До Известия казалось, что они понимают друг друга. Но после Известия Диана пришла к власти и проводила совершенно нелепую политику. И для Алисы эта пропасть из глупости и малодушия стала намного больше, чем все, что связывало их раньше.

Она чувствовала себя изолированной от мира.

Алиса готовилась к своему первому радиоэфиру шесть дней. Из-за того, что первый эфир мог стать последним, ей было очень сложно выбрать тему, решить, о чем действительно нужно сказать. В идеале Алисе хотелось бы еще подобрать актуальный повод для своего выступления, но она ничего не смогла придумать, новостей не было.

Ведущий показал ей кнопки, принес воды, но не попытался остаться с ней в студии во время эфира. Она решила, что он будет слушать рядом и в случае чего вернется.

Алиса начала свое выступление с приветствия:

Алиса нервничала и торопилась, но после того, как сказала про свой опыт, стала увереннее. Она была профессионалкой, чего ей бояться в этой пустой студии, откуда ее могут и не услышать? Она продолжила размереннее и громче:

Алиса не знала, что еще сказать.

Она по-прежнему сидела в студии одна, молча. К концу выступления ей уже было сложно читать написанный текст. Она волновалась. Ей хотелось править написанное ранее, но она не знала, как это делать в прямом эфире. Ей стало страшно от своих же слов. Хотя она много об этом думала, произнести свои мысли вслух на многотысячную аудиторию было сложно, даже если особо ее не слушали. И в то же время ее собственные произнесенные слова вдруг показались ей слишком пафосными и банальными.

Она сидела на вращающемся стуле и тяжело дышала в микрофон, подставка которого до сих пор светилась синим. Напротив стола ведущего висели старые электронные часы. Алиса смотрела, как сменяются секунды, а за ними минуты. И наконец выключила звук.

Ведущий не пришел, наверное, ее время еще не вышло. Но скоро она услышала в коридорах студии музыку. Кто-то включил ее, чтобы занять тишину до следующей передачи.

Алиса дошла до выхода из здания, никого не встретив, не думая ни о чем, не чувствуя своего тела. Когда стеклянная дверь захлопнулась и она вышла в сумрак, освещенный фонарями, у нее потемнело в глазах и она опустилась на тротуар.

Живот Маргариты постепенно увеличивался, и с ним росло все вокруг. Квартира из 50 метров превратилась в 500. Порции еды стали больше в три раза. Одежда потяжелела. На все требовались силы.

Тео пытался шутить, Федор — проявлять заботу. Оба они раздражали ее, но она не жаловалась.

Каждое утро она гладила живот и говорила себе, что это будет хороший день, хорошо, что он будет, и что они справятся. Позитивные аффирмации для ребенка.

На работу она больше не ходила. Центр принятия и адаптации разрешал ей принимать некоторых постоянных клиентов на дому.

Маргарита думала, что уже никому и ничем не могла помочь, но старалась поддерживать иллюзию нормальности. Создавать фиктивную занятость, как говорил Федор, который тоже неожиданно для себя перестал ходить на работу, даже не дав себе труда уволиться.

Маргарита в прежние времена планировала бы прекращение консультаций. Но сейчас закончить казалось сложнее, чем продолжать.

Клиенты приходили, рассказывали о своих переживаниях. Она слушала и ничего не пыталась противопоставлять их усталости и страхам. Она слушала, и это уже было много.

Больше всех ей нравилось видеть Артура. Он приходил как старый знакомый, всегда соглашался на чай, расспрашивал о вещах в гостиной, перекладывал подушки на диване.

До Известия он был легким, но безнадежным клиентом, про которых понимаешь, что у них все не так уж плохо, и которые как раз по этой причине совершенно не могут меняться. Он жаловался на свою апатию, но никак не мог признать, что у этой апатии есть причины и ему нужно разбираться с ними, а не стараться бежать он них.

После Известия Артур сосредоточился на адаптации. И даже когда всем стало все равно, старался радовать и Маргариту, и себя своими списками и рассказами об озарениях.

Раньше такое консультирование не устроило бы никого. Но сейчас идти глубже не было смысла. Маргарита даже радовалась, что хоть кому-то Закат принес облетение. Апатия Артура развеялась, он стал не только ценить свои эмоции, но и чувствовать эмпатию, например к ней.

Он сидел на диване у нее в гостиной и делился новым поводом для гордости — друзьями. Он их не называл так, конечно. Он по кругу рассказывал о своем проекте последних шансов и как это отвлекает его от выполнения личного списка дел. Но Маргарита понимала, что речь о друзьях.

Под конец жизни у Артура появился кто-то, с кем он проводил время, не тревожась о том, к чему это приведет. Он радовался, потому что приписывал себе заслуги в том, что Кристина и Кристиан чувствуют себя лучше, это давало ему ощущение собственной значимости. Но на самом деле он был рад и просто приходить к ним, разговаривать с ними, узнавать про их жизнь, иногда просто сидеть вместе или смотреть кино. Он играл важную роль в их отношениях — помогал им выражать чувства. Они могли соглашаться или не соглашаться с тем, о чем говорит он, объяснять ему что-то, вспоминать прошлое — и таким образом общаться друг с другом.

Маргарита подумала, что им с Федором и Тео не хватает такого посредника. Они тоже были слишком близки, чтобы быть откровенными и не бояться напугать друг друга.

Она очень хотела родить ребенка. Она была готова умереть, чтобы родить ребенка.

О том, что будет с ребенком потом или готова ли она умереть вместе с ребенком, она не думала. Иногда она пыталась подумать об этом, но ее мозг снова как будто закрывали темной тряпкой, и она не могла думать ни о чем.

Когда Артур деликатно начал смотреть на часы и говорить, что уже так темно и ей точно пора отдохнуть, хотя она и выглядит прекрасно… Маргарита почувствовала, как все ее органы решили сдвинуться с мест. Малыш пошевелился.

Алиса пошла на радио с одной целью: доказать Диане, что та не права. Она была уверена, что кто-то из ведущих попытается прервать ее выступление. Или что ее арестуют, как только она выйдет из студии. Она понимала, что шанс обратиться к широкой аудитории будет для нее последним, и поэтому старалась высказать то, что для нее было самым важным не как для журналистки, а как для горожанки и личности.

Диана пришла в Клинику.

Там почти никого не лечили. Горожане приходили в экстренных случаях, вроде травм или обмороков. Дополнительно врачи распределяли запасы витаминов, направляли в аптеки и давали всем поступающим кислородные маски.

Диана сидела у постели Алисы и гладила ее мягкую округлую руку, когда та очнулась.

— Что случилось?

— Ты упала в обморок, — Диана старалась быть спокойной. Она знала, что Алиса скажет потом, что это было чересчур драматично.

— И все? — Алиса не поверила в такое простое объяснение.

— И все. Но потом ты спала. Врач сказал, что ты побудешь здесь день и, если тебе будет лучше, тебя выпишут.

— Расскажи мне, что случилось. — Алиса чувствовала, что время, которое она была в отключке, далось Диане тяжелее, но давила по привычке, не желая принять простой ответ или свою слабость.

— Ты вышла из студии, прошла немножко и потеряла сознание. Обморок был очень глубоким, поэтому тебя привезли сюда, уже под снотворным. Я приехала сразу же, как мне сообщили.

— Мне стало плохо в этой студии.

— Я понимаю. Ведущий тоже жаловался, что там душно, — Диана старалась удержать слезы внутри. Она не могла больше подавлять ужас, который пережила, не зная, что с Алисой. — Тебе надо отдохнуть.

— Это тебе надо отдохнуть, — Алиса наконец-то попробовала улыбнуться. — А как мое выступление? Ты слышала?

— Да. Ты молодец. Было страшно слушать, но впечатление мощное.

— Ты на меня не злишься?

— Из-за чего?

— За критику.

— Мы же договаривались не смешивать работу и личное. Я на тебя не злюсь. Я восхищаюсь тобой. Завтра в Мэрии мы обсудим твою колонку и решим, будем ли мы на нее как-то отвечать.

— Вам придется ответить, — Алиса улыбнулась и закрыла глаза.

— Все для тебя, — Диана тоже улыбнулась и крепче сжала пальцы Алисы.

Когда она вышла в коридор, смена медицинских работниц шла к выходу. На улице было темно, но все окна за окнами больниц и все фонари светились.

Диана села на диван и перестала сдерживаться.

Она привыкла думать про Закат. Она искренне верила в метафору, которую они придумали на одном из совещаний, для нее это работало.

Концом света для нее было остаться без Алисы. Этого она не могла пережить. Этого она безумно боялась, несмотря на слабость и усталость, которые не давали сосредоточиться на страхе и в то же время усиливали его.

Диана хотела заказать к больнице электрошаттл, но Алиса отказалась. Тридцать часов отдыха с доступом к кислородному баллону и капельница с витаминами придали ей бодрости.

Они не стали выписываться рано. Солнце показывалось примерно в 13:05, на час-полтора. Диана решила, что будет лучше, если они выйдут из больницы как раз в это время.

Они шли от Клиники к реке, и все было таким же, как всегда. Как в последнее время. Серые дома на светло-сером фоне. Городской свет уже не выключался и добавлял болезненной желтизны общей городской бледности.

Алиса чувствовала, что дышать ей легче. Но, наверное, из-за того, что она больше суток почти не вставала с постели, ноги у нее дрожали.

— У меня такое ощущение, что я не выходила на улицу месяц, — сказала она, осматриваясь, но стараясь не поворачивать голову, — как будто что-то изменилось…

— Каждый день что-то меняется, — ответила Диана, чуть-чуть обернувшись.

— Да, но то, что происходит каждый день, мы не замечаем, — Алиса начала раздражаться.

Небо за Куполом было почти белым, а они шли по пустой улице.

— Почему никого нет? — В голосе Алисы появилась злость, но не оттого, что никого не было, а оттого, что на это наблюдение ей понадобилось пятнадцать минут.

— И правда… — Диана притворилась, что она думает еще медленнее, чтобы успокоить подругу, и тоже начала осматриваться.

До этого дня людей на улицах не становилось меньше, особенно в светлые часы. Они уже почти не гуляли и не бегали, но сидели на лавочках или вынесенных из дома стульчиках. Одни или в компании. На работу ходили немногие. Несколько часов в день по привычке были открыты некоторые рестораны и кафе, иногда посетители там просто отдыхали.

А сейчас Алиса и Диана медленно шли по пустым улицам. Они молчали, поэтому слышно было только их шаги… (Кроссовки Алисы издавали короткий шаркающий звук шш шш. А туфли Дианы на низком каблуке пыхтели пф пф пф пф…) И их дыхание: ссс-ссс — со свистом дышала Алиса. Хх-х хх-х — старалась дышать беззвучно Диана.

Она хотела бы что-то сказать Алисе. Но сама не знала что.

Так они прошли несколько кварталов, удивляясь, что никого нет, молча, чтобы не тратить силы и не пугать друг друга своими догадками, и вышли к неподвижной реке.

Алиса, поднимаясь на мост, вдруг подумала: наверное, Купол открыли и все вышли!

Или все… Но тогда и они бы тоже… И дежурная медсестра в Клинике…

Она сама не могла в это поверить, поэтому не стала ничего говорить Диане. Но задышала быстрее: с-с с-с с-с.

Но тут на другой стороне под фонарем она заметила зрелую пару — торопливо, насколько это возможно, идущую в том же направлении — к центру.

А потом, когда они свернули с набережной, — еще одного человека, бредущего в том же направлении.

— Куда это они идут? — спросила Алиса, непонятно зачем.

— Может быть, в Центр принятия, — ответила Диана, проследив за направлением.

Алиса хмыкнула.

Центр принятия и адаптации продолжал работать по сокращенному графику. Поддерживать самые бодрые группы горожан. Большинство клиентов не перестали тревожиться, но ослабли физически. Иногда консультантки принимали на дому. Самые стойкие, наоборот, ходили к своим клиентам с обходом. Они до сих пор считали свою работу самой важной.

Центр принятия и адаптации оставался сердцем и символом Города перед Закатом.

Диана решила, что им стоит пройти мимо него — чтобы погулять подольше и насладиться светом, который из предрассветной серости уже превращался в предзакатную.

Когда они свернули на улицу, выходящую к Центру, Алиса снова почувствовала изменения. Людей стало больше, и они все шли с ними в одном направлении.

На площади что-то происходило…

Алиса очень давно не была на митинге и не видела его. Из массовых собраний и до Известия в Городе проводили только фестивали и вечеринки.

Но это был митинг! Она узнала его по вибрации разреженного воздуха, по нервному, хоть и слабому жужжанию толпы. На центральной площади Города, практически у дверей Центра собралось несколько сотен человек. Все выглядели сонными и уставшими. Но решительными и иногда даже агрессивными.

У некоторых в руках были плакаты: «Мы умрем», «Мы хотим говорить правду», «Мы хотим знать правду», «Закат ≠ смерть», «Встретим конец света наконец».

Диана знала про митинг. Ей было положено по работе.

Алиса впервые за многие годы по-настоящему растрогалась. Она прислонилась к стене у поворота на площадь. Она бы не призналась в этом, но ей было очень лестно, что ее выступление произвело эффект. А еще ей стало легче дышать оттого, что она не одна. Она не одна боялась и злилась на попытки лицемерно замалчивать, через что они проходят. Она не одна хотела говорить обо всем открыто. Она не одна не хотела ничего принимать и адаптироваться. Она хотела жить. Она хотела говорить о том, что хочет жить. Она хотела бороться, даже если уже слишком поздно. И она была такая не одна.

Ей вдруг снова стало очень приятно быть горожанкой своего Города. Который, может быть, доживает свои последние недели или дни, но не отворачивается от своей судьбы, не идет к ней зажмурившись. Конечно, Алиса не думала обо всем этом, когда смотрела на людей на площади. Она чувствовала что-то, что было сложно сразу превратить в слова или в оформленные мысли. У нее расправились плечи, как будто до этого их что-то сжимало, а из ее глаз текли слезы.

Когда Алиса немного успокоилась, Диана, тоже прислонившись к стене, положила голову ей на плечо:

— Я тобой горжусь.

Они пошли сквозь толпу.

Федор очень не хотел оставлять Риту одну — она плохо себя чувствовала. Но Тео написал на куске коробки из-под подарков от Мэрии: «Наш ребенок хочет жить». И они вышли. Ненадолго — просто чтобы побыть со всеми.

Кристиан и Кристина узнали о митинге от Артура. Они оба разозлились: «Это не имеет никакого смысла!», «Слишком поздно!».

Но ночью — впервые после пожара — Кристина решила что-то испечь.

Сейчас они стояли с Кристианом у неработающего фонтана рядом с подносом: «Здоровые снеки! Угощайтесь!»

Артур подошел, взял печенье и отошел в толпу — вроде кого-то увидев.

Министрка пригородов взяли официальный выходной, хотя у них и не было никаких дел на работе.

Их ребенок хотел выйти на митинг. Они не спрашивали зачем, не хотели вторгаться, но пообещали выйти вместе с ним.

Лука сначала стеснялся. Но потом достал из школьного рюкзака плакат, нарисованный прямо на карте Города: «Я хочу знать, что происходит за Куполом!»

Алиса и Диана сделали круг по площади, когда вдруг столкнулись с Ведущим. У него в руках был микрофон.

— Вы будете выступать? — он подошел к Алисе вплотную.

— Нет… — она растерялась от его вопроса и от его бесцеремонности.

— Я бы хотел попросить вас о комментарии, если это возможно. Но попозже тогда. О вашей реакции, ощущениях и все такое, окей? Сейчас я хочу записать еще участников. — Он говорил это, осматриваясь и выбирая, к кому бы подойти с вопросом.

— Я подумаю, — Алиса отвернулась.

Диана взяла ее под руку.

— Может быть, тебе действительно выступить? Я думаю, все будут очень тебе рады. Насколько я вижу, никакой другой повестки тут нет.

— Нет, — Алиса покачала головой. — Я уже все сказала. Не знаю, что добавить… И тем более я журналистка! Я не хочу и не должна лезть в политику!

Алиса взяла Диану за руку, и они снова медленно пошли по площади.

Хоть Алиса и не хотела выступать, на улице было много знакомых. От бывших коллег и студентов до продавцов из магазинов, в которые она ходила.

Все улыбались ей и говорили спасибо. За то, что она высказалась. И что они тоже устали. Что им тоже страшно. И что им стало не так страшно, когда они смогли себе признаться в том, чего именно они боятся.

Алиса заметила сотрудниц Службы безопасности — они были в форме, но даже не делали вид, что охраняют кого-то или следят за порядком. Некоторые просто общались со знакомыми в толпе, другие сидели на лавочках неподалеку.

Когда в городе снова стало темно, одно за другим стали зажигаться окна в домах, выходящих фасадами на площадь. А на них появлялись буквы — где-то вырезанные из бумаги и подсвеченные сзади из комнаты, где-то сложенные из гирлянды на черном фоне. Горожане на площади стали оглядываться, ждать следующее окно, следующую букву, чтобы сложить из них надпись.

«М-Ы Н-Е С-М-И-Р-И-Л-И-СЬ!!!»

После «Р» в толпе раздались отдельные хлопки. На «Л» аплодисменты. Когда круг замкнулся последним восклицательным знаком и соседи, организовавшие этот перформанс, подошли к своим окнам изнутри, с улицы их приветствовали овацией.

Алиса и Диана хлопали, как и все, преодолевая усталость, улыбаясь друг другу и всем вокруг, и самим себе.

Несмотря на протест, горожане продолжали с периодичностью в 45 минут заходить в Центр принятия и адаптации. Алиса посматривала на них с разочарованием и осуждением.

— У их консультантов сегодня будет сложный день, — перехватила ее взгляд Диана.

Старшая консультантка наблюдала за улицей из окна своего кабинета на четвертом этаже. Она выключила верхний свет, чтобы ее силуэта не было видно снаружи.

— И что мне теперь делать? — еле слышно проговорил Мэр. Он сидел в кабинете своей матери, в клиентском кресле, уже несколько часов и думал, думал, думал про это, но стыдился задать вопрос и не знал, имеет ли он на это право.

— Тебе не нужно делать ничего, — Старшая консультанка обернулась. Она, как всегда, звучала очень ассертивно и очень успокаивающе. Он силился понять, говорит ли она как специалистка или как его мать… — Ты делал то. что считал нужным. И ты сделал все, что смог.

Эльза помолчала и добавила:

— Я тобой горжусь.

Мэрия собралась на экстренное совещание на следующий день. Мэр попросил всех прийти в парк, разбитый когда-то на левом берегу на месте бывшего здания Мэрии. Они встретились до появления солнца, чтобы успеть занять места на лавочках, пока туда не пришли горожане. Или чтобы горожане их не увидели?

Школа в знак протеста против политики молчания отказала им в предоставлении помещения. Мэру было некомфортно собираться вот так. на улице, но он не смог ничего придумать и не собрать всех тоже не мог.

Мэр был в строгом пальто и в теплых пижамных штанах в голубую клетку. Чтобы хоть как-то обустроить пространство, он принес из дома два фонарика, но не смог придумать, как и куда ими лучше светить.

— Коллеги, спасибо вам большое, что собрались вовремя. Не буду тянуть время: я думаю, наше правительство должно уйти в отставку.

У коллег, которые сидели на лавочках со своими термосами или бутылочками с водой, не нашлось никаких возражений.

Министрка пригородов все-таки спросили:

— А кто будет заниматься городскими делами?

— Я думаю, нам придется исполнять обязанности до нового голосования. Если будет новое голосование. Мы выбрали стратегию, в которой горожане разочаровались. Это фатальная ошибка, которую исправить нельзя. Но уйти в отставку будет этически правильно. Давайте проголосуем открыто? Кто за?

Пять слабеющих рук поднялись в воздух.

— Кто против?

Руку подняли Министрка пригородов.

— Кто воздержался?

Министрка здравоохранения кивнула.

— Что ж, решение об отставке принято большинством голосов. Кто-то хочет выступить?

Министрка пригородов набрались сил:

— Организация голосования — это лишнее дело. Мне кажется, мы не успеем его провести. Получается, что мы берем на себя лишнее дело, тратим силы и свое время ради формальности. Я хочу уйти в отставку совсем, без исполнения обязанностей.

Никто особенно этому не удивился. Даже Мэр. Наоборот, на каждом очередном и внеочередном заседании он удивлялся, что его правительство все еще действует. Ему тоже было уже очень сложно сосредоточиться, несмотря на то что назойливая тревожность мучила его меньше, чем когда-либо в жизни.

— Мы уважаем ваше решение. Но нам некем вас заменить. Я прошу вас остаться в должности и. о., пока мы с кем-то договоримся.

— Не вижу в этом смысла. В нашем министерстве уже нет дел. Все, кто переехал под Купол из пригородов, устроены, мы не получали обращений от граждан три недели. Думаю, эту должность стоит закрыть.

Мэр чуть не предложил закрыть всю Мэрию — саркастически. Но решил не тратить энергию на озвучивание сарказма.

— Спасибо за вашу работу. Возможно, вы правы и должность и министерство можно упразднить. Но предлагаю пока не делать объявления об этом, чтобы не возвращаться к истории про дискриминацию…

— Как хотите, — Мишель, бывшая Министрка пригородов, плотнее закутались в свой шарф и прикрыли глаза. Мэр думал, что они уйдут, но, видимо, у них пока не было сил и они хотели еще посидеть — не с ними, скорее всего, а просто посидеть.

Мэр не знал, что сказать, и никто не подхватил его с модерацией.

Через несколько минут тишины Министрка здравоохранения подняла глаза:

— Предлагаю перевести работу Мэрии в Режим три.

— А как же решение об отставке? — Министрка коммуникаций давно хотела перейти в Режим три. Они спланировали его на одной из первых экстренных сессий после Известия — приостановка постоянной деятельности Мэрии и работа только с входящими обращениями от горожан. Но отставка после протестов казалась ей важным шагом с точки зрения профессиональной этики.

Мэр заставил себя вернуться к обсуждению.

— Объявим об отставке, переведем службы жизнеобеспечения на самообслуживание и объявим Режим три. Будем голосовать?

В ответ коллеги слабо покивали. Кроме Мишель, которые медленно глотнули тонизирующий напиток из термоса.

— Я подготовлю черновик заявления.

— Спасибо. Предлагаю всем помочь Министерствам продовольствия и здравоохранения. Коллеги, какая помощь вам нужна?

Министр продовольствия кивнул и полез в карман за блокнотом.

Солнце вышло, но светило очень тускло. Сквозь голые ветви деревьев было видно Купол. За ним все было серым или он был серым, уже было не разобрать. Но на востоке, над Озером, темнота уже снова поднималась как дым.

Федор, Тео и Маргарита узнали об отставке Мэрии от Старшей консультантки.

Она пришла проведать Маргариту под предлогом супервизии. Но все понимали, конечно, что супервизия не проводится в присутствии партнеров.

Она рассказала, что Мэрия ушла в отставку, но пока весь кабинет остался в роли и. о.

Мэр произнес по радио речь, в которой признал ошибочность выбранной стратегии.

Да, он сам по-прежнему уверен, что с конном света нельзя было ничего поделать — только немного отсрочить его для Города и смягчить за счет закрытия Купола. Но, возможно, это не повод не говорить об этом. Мэрия недооценивала смелость горожан, и Мэр лично просил простить его за это.

Давление падает с каждым днем, сообщать об этом нет причины, все всё и так чувствуют. К сожалению, это распространяется и на героических сотрудников служб, которые помогали поддерживать жизнь в Городе все это время.

Распределение лекарств и продуктов переходит в ручной режим. Два склада самообслуживания развернуты у Озера, туда может прийти любой горожанин.

Обо всех остальных потребностях можно сообщать по линии экстренной помощи, на которую, кстати, срочно требуются волонтеры.

Поделившись новостями, Старшая консультантка попросила Федора и Тео принести ей чай и изучающе посмотрела на Маргариту.

— Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, нормально.

— Вы же знаете, что «нормально» в нашей профессии не ответ.

— Я устала. Физически. Но я знаю, что устали все. Федор и Тео тоже устают. Настолько, что я даже не всегда понимаю, с кем из них разговариваю. Или, наоборот, постоянно вижу только одного из них.

— Вы же знаете, что при расщеплении переключаться между личностями очень затратный процесс.

— Я знаю.

— Давайте поговорим о вас. Как вы проводите время, от чего вы больше всего устаете?

— Я просыпаюсь поздно. Не раньше одиннадцати, на улице еще темно. Завтрак мне обычно готовит Тео, но я все равно почти не могу есть. Они тоже… Тео тоже больше не ходит на работу. Потом мы проводим время вместе, я даже не знаю, что мы делаем, кажется ничего. Когда рассветает, мы выходим на прогулку вокруг дома. Потом обедаем. Пытаемся обедать… После обеда обычно ко мне приходит кто-то из клиентов. Потом я сплю. К ужину я просыпаюсь еще раз. Мы ужинаем вместе. Готовит обычно Федор… или Тео, я им даже не помогаю. А потом мы немного читаем или пересматриваем фильмы кусочками и ложимся спать.

Маргарита сидела на диване, похожем на тот, что был в ее кабинете, и старательно припоминала, что она делает. Старшая консультантка знала, что она преувеличивает свою активность — клиенты приходили к ней не чаще трех раз в неделю. И по одышке, по паузам было видно, что даже этот небольшой монолог дается ей с трудом…

— Что из этого вас утомляет больше всего? Можете ли вы что-то выделить?

— Я даже не знаю. Я пыталась отмечать свое состояние и настроение в дневнике. Все довольно ровное.

— Тогда нужно действовать опытным путем. Отказываться от разных дел и смотреть, от чего вам становится легче. Или продолжать искать причину…

— На самом деле меня выматывает тревога, — Маргарита, как часто делали ее клиенты, ухватилась за диванную подушку.

— Что конкретно вас тревожит? Я понимаю, что поводов много. Но какие конкретно мысли?

Маргарита замолчала и опустила глаза. Ее тревожило собственное тело, то, что она больше не понимала его сигналы. У нее постоянно кружилась голова, ей было сложно 45 минут не ходить в туалет, по ночам у нее опухали ноги и руки. Она старалась убеждать саму себя, что это все просто начало третьего триместра… Еще она переживала за своих партнеров, ей все время было неловко оттого, что они так за нее волнуются, оттого, что им приходится так много заботиться о ней… А еще она все сильнее тосковала по родителям. Маргарита вглядывалась в ковер, пытаясь выбрать самый важный ответ и очень медленно вдыхая и выдыхая. А Старшая консультантка, не отрываясь, смотрела на нее и невольно дышала так же.

— Ребенок. — Маргарита с грустью посмотрела на свою коллегу. — Мне кажется, что раз уж я не стала прерывать беременность, то я должна дать этому ребенку жизнь. Сколько бы она не продлилась. Мы же до сих пор считаем ценным каждый день, так?

— Тут я с вами согласна. И не только в профессиональном плане, но и лично. И хорошо бы, чтобы вы себе тоже почаше об этом напоминали. Даже если вам тяжело, и вы устали, и у вас получилось насладиться всего одной минутой из всех 24 часов, напоминайте себе, что это тоже ценно.

— Я злюсь на себя из-за этой слабости. Я боюсь, что мне не хватит сил родить, что у нашего малыша не будет ни одной минуты с нами… Что мне просто не хватит сил или я вообще… не успею.

— Если срок подойдет, вы сможете. И мне странно об этом говорить, я помню рекомендации, которые давала несколько месяцев назад… — Старшая консультантка с тревогой оглянулась на дверь в кухню, как будто стеснялась, но она, наоборот, хотела, чтобы ее услышали все. — В тот момент и в той ситуации я искренне считала их разумными. Но сейчас я предложила бы вам подумать, когда начинается жизнь? Ваш ребенок уже живет, просто внутри вас. Он уже различает ваш голос. Он уже может научиться различать интонации ваших партнеров. Если бы вы решили принять решение о прерывании беременности сейчас, врачи вынуждены были бы вам отказать — с медицинской точки зрения это уже не просто плод, это человек.

Маргарита расплакалась. Старшая консультантка автоматическим жестом пододвинула салфетки по столу.

— Что вас так расстроило сейчас?

— Я понимаю, что ребенок действительно чувствует. И мне стыдно за то, что он чувствует, как я устала и подавлена. Что он устал тоже. — Маргарита не потянулась за салфетками: боялась, что это отнимет последние силы.

— Он устал меньше вас. Много ваших сил уходит на поддержание его жизни. Но я советую вам не концентрироваться на этом. Вы не можете быть бодрой и сильной для него, вы не можете для него что-то изобразить. Но если вы так переживаете за его жизнь, то попробуйте сконцентрироваться на том, что он уже жив. Просто пока вы еще не держите его на руках, но он жив в вашем животе.

Маргарита перестала плакать, вытерла мокрые щеки ладонями и улыбнулась.

— Я знаю. Иногда он очень активно там двигается. Мне даже кажется, что он двигается больше, чем я.

— А можно мне потрогать?

Эльза тоже улыбнулась.

Город замер.

Озеро стало единственной точкой притяжения. Горожане и раньше ходили к нему ежедневно.

Но когда закрылись последние магазины, а лекарства и продукты перенесли в распределительные палатки, все стали ходить только сюда.

В черно-синей поверхности воды отражалась городская жизнь: устало пересобирающиеся группки под фонарями, кучкующиеся, чтобы что-то обсудить или просто побыть в неодиночестве.

Саша, исполняющий обязанности Мэра по мере собственных сил, тоже приходил к Озеру.

Никто уже ни о чем не договаривался и ничего не объявлял, но все хотели видеть солнечный свет хотя бы час, поэтому в два часа дня у Озера был час пик.

Саша приходил не только потому, что ему было одиноко и страшно. Одиноко и страшно ему почти не было — с тех пор, как Эльза переехала жить к нему. Всю жизнь его так тревожило чужое внимание, присутствие, близость, долг, который был с этим всем связан… Но тут почему-то все это тяготящее, когда он перестал с ним бороться, оказало обратный эффект. То есть эта тяжесть делала его легче.

Саша приходил к Озеру, потому что понимал, что горожане все еще воспринимают его как Мэра. Но он честно старался при каждом удобном случае упоминать, что он только acting mayor, и если будут добровольцы, желающие занять его пост, то он готов уйти в отставку по-настоящему в любую секунду.

Сейчас в его обязанности не входило практически ничего. Он уклончиво отвечал на тревожные вопросы в духе, сколько еще осталось. Проверял запасы в продовольственных палатках. Напоминал горожанам заходить к соседям, узнавать, все ли у них есть, если они не выходят сами. Неожиданно для себя он был рад (недолго) находиться в толпе. Он был немножко рад видеть даже редких политических оппонентов, которые остались в Городе.

Через пять дней после введения Режима три у Озера разбили палаточный лагерь: у жителей южных районов уже не было сил каждый день ходить туда-сюда.

Возможность встретить Закат вместе была частью принципа Сплочения, который реализовывался по инерции. Палатки для желающих давно были готовы на складах у Озера.

Еще через три — десять дней оказалось, что от Озера не уходит никто.

Только сотрудники радио все еще ходили в студию утром и вечером, чтобы включить и выключить записи старых программ и музыку.

Ведущий закончил работу над последним эпизодом «Великих неудач», но не решался включить его даже себе. За долгие годы работы в аудиопродакшене он совершенно не мог находиться в тишине. Многие горожане тоже отвыкли от этого за последние месяцы. Но оказалось, что вернуться к своим мыслям, даже в записи, гораздо сложнее, чем заглушить их.

Маргарита, Федор и Тео до последнего не оставались на Озере. Подходила 32-я или 34-я неделя беременности, Маргарита боялась, что Ив, так они назвали своего малыша, будет замерзать на воздухе под Куполом. Тео и Федор по очереди читали сказки и играли с ним или с ней — трогали живот Маргариты и ждали, пока малыш толкнет их руку ножкой или ручкой.

В последнее время он делал это неохотно.

Федор советовался с Доктором и передавал, что это нормально. Малыш уже довольно большой, и ему просто тесно.

Они включали музыку и пересказывали любимые фильмы и книги частями, пока были силы.

Когда Маргарите стало совсем тяжело ходить, Тео сходил на Озеро и договорился, что они займут палатку рядом с Доктором, чтобы он мог помочь им, если придет время.

Артура позвали в свою палатку Кристиан и Кристина.

Диана и Алиса перестали ссориться. Диана выходила за соками и витаминами, а Алиса чаще сидела у воды и мысленно то и дело возвращалась к своим старым текстам, темам, героям.

Она гордилась собой — тем. что не предала профессию и ее статья почти привела к смене власти. Эту гордость портило сожаление о том, что она ничего не могла сделать так долго и что теперь уже действительно ничего нельзя было сделать.

Но она приободряла себя странной мыслью о том, что добилась права бояться открыто. Она чувствовала, насколько тяжелее становится дышать, как каждое движение расходует кислород, и ее очень успокаивало, что и люди вокруг нее тоже не пытаются покорно впасть в спячку, как медведи, и знают, что если им страшно, то они не одни. И что им может быть страшно.

Мишель взяли несколько одеял и скрутили из них валик человеческого роста. Они решили положить его в палатку, как будто там есть третий человек. Им показалось, что Луке так будет спокойнее. Или так спокойнее будет им самим.

Старшая консультантка повторяла сыну: «Ты сделал все, что смог, ты больше ни за что не отвечаешь». Но ей самой этого никто не говорил. Поэтому рядом с их с Сашей палаткой она сама поставила еще одну, в которой разговаривала со всеми, кому было тяжело успокоиться, кому было невыносимо грустно, кому было нужно ее спокойствие и уверенность.

Когда Маргарита, Федор и Тео решили переселиться на Озеро, они вышли перед рассветом. В Городе было абсолютно пусто. Несколько раз они останавливались, чтобы посидеть и отдохнуть, поговорить с малышом, успокоить его.

— Наверное, он думает, что мы бежим марафон, раз мы так устали. Малыш, мы добежим, не переживай! — Тео все еще пытался шутить, но уже почти не мог улыбаться.

Через полчаса солнце скрылось. Когда они дошли до Озера, на улице было совсем немного людей. Но кто-то еле-еле прохаживался по освещенным дорожкам.

Федор подумал о том, как что-то, что всю жизнь казалось конечным, так как производилось людьми, держится дольше, чем сами люди, — электричество, питьевая вода, продукты. А что-то кончается внезапно — солнечный свет, воздух. Что-то было в этом философское, объясняющее смысл или бессмысленность многих человеческих усилий, но у Федора не было сил, чтобы развить эту мысль и тем более поделиться ею.

Артур помог Тео и Федору заселиться в палатку. Маргарита взяла набор продуктов на себя и ребенка, выпила пакет фруктового пюре и легла спать.

Федору и Тео не спалось, они лежали рядом с ней, и слушали ее глубокое дыхание, и держали руку на ее животе; им казалось, что ребенок внутри Маргариты дышит так же глубоко, но быстрее, хотя Федор знал, что Маргарита дышит за них двоих.

Людей на улице становилось меньше каждый день. Это подавляло тех, кто еще выходил из палаток.

Саша встретился с Дианой и Линой, acting министркой здравоохранения, чтобы обсудить, что можно сделать.

Было решено не трогать тех, кто не просыпается. Если же кто-то живет в одной палатке, нужно переселить того, кто проснулся, на резервные места. Непонятно, кому было нужно это решение. Их никто ни о чем не спрашивал.

На 24–27-й день введения Режима три солнце вышло на 19 минут.

Ведущий проснулся и с трудом дошел до туалета.

Мысли в его голове больше не складывались сами собой в предложения, как это было раньше. Наоборот, они путались, мешали друг другу и не доходили до логического завершения, застревая, как в болоте, в темноте, которая снаружи проникала внутрь его головы.

Он вспомнил про финальный эпизод. Для чего он делал его? Никто ведь его не услышал. Он уже даже перестал ходить и включать записи, хотя ретрансляторы у Озера работали.

Финал — это не то, чего ждет слушатель, это то, чего ждет рассказчик, — так Ведущий думал всегда.

Он решил дойти до палатки с продовольствием, несмотря на усталость и сонливость, и хоть что-то съесть.

Пока он шел по лагерю, заметил, что он не один. Кто-то еще выходил из палаток и сидел прямо на земле или на каких-то самодельных сиденьях. Чуть вдали от фонарей было сложно различить, где люди, а где их тени.

Он увидел, как Федор помогает выбраться из палатки Маргарите. И попробовал поднять руку, чтобы им помахать. Федор тоже немного поднял руку, а Маргарита чуть-чуть улыбнулась.

Ведущий понял, что это был Федор, а не Тео, как будто его силуэт в полутьме должен быть четче.

Он увидел Алису и Диану… Снова вспомнил про свое шоу. Они, как коллеги… могли бы…

Ведущий по глоточку пил банановое пюре, жевать и глотать ему было тяжело. Сил не хватало даже на работу таких маленьких мышц. А может, они были не такие маленькие…

Он пошел к студии, останавливаясь по дороге у каждой лавочки и вставая, как только темнота в голове немного поднималась, как занавес.

Посидел на ступенях у здания.

Поднялся на второй этаж на лифте. Нашел нужный файл и нажал на треугольничек.

Как и все люди, он не любил слышать свой голос, но с годами отстранился от него и привык.

Ведущий сидел на полу в студии. Он понимал, что вряд ли у него скоро появятся силы, чтобы дойти обратно. Его собственные слова, которые он так старательно подбирал, казались сложными, за мыслью было трудно следить. Но он все равно был рад слышать эти слова. Они отвлекали его от еще более путаных мыслей в голове, которые съедали последнюю энергию…

Зыбкая почка… разве так говорят?

Ведущий лег на шершавый радийный ковролин.

Саша услышал, что радио заработало, сидя рядом с палаткой Эльзы. Он решил, что ему это снится, но это был приятный сон. Звук во сне проникал в его голову и показывал в темноте картинки-воспоминания.

Диана засыпала на плече у Алисы. Алиса бормотала что-то о том, что только в их профессии люди работают до последнего.

Лука видел во сне Озеро. Он стоял в воде по пояс, хотя не любил быть мокрым и никогда не плавал. Впереди высокий взрослый медленно шли на глубину, Луке было видно их только по плечи. Они оглянулись — и он узнал Ма и Па! Он совсем не удивился, что они были одним человеком, а, наоборот, очень обрадовался. Они отвернулись и скрылись под водой, оставив на поверхности едва заметные круги. Лука сделал глубокий вдох и нырнул, чтобы поскорее их догнать.

Маргарита положила голову на колени Федора. Она пыталась не спать, потому что боялась, что не проснется, когда малыш решит выйти, но не могла бороться с собой. Федор положил руку ей на живот и пообещал разбудить ее, если что-то почувствует. Он пробовал позвать Тео, но Тео его не слышал.

Ив проснулся, когда ему перестало хватать кислорода.

Он попробовал закричать.