Человек из телевизора (СИ)

Глава 1

Утром 27 декабря 1999 года Николай Петрович Черников неудачно укусил корку хлеба и у него выпал зуб.

Подгнивший обломок лежал на ладони и был чем-то неприятно притягателен: его хотелось разглядывать и разглядывать. Черников ощупывал почерневший глянцевый зуб с разрыхленной изнутри мягкой пульпой. «Еще один, не хочу к зеркалу идти, смотреть десны и считать, сколько осталось зубов, — думал он, — смотри, как кариес его достал, а, еще, в общем-то, мог послужить». Черников открыл балкон, выбросил зуб. Морозный воздух взбодрил его и вернул ему детскую предновогоднюю радость, от которой он плохо спал нынче ночью и встал ни свет, ни заря: сегодня он собирался покупать телевизор.

Черников пока не освоил персональный компьютер, хотя уже понаслышке мог озвучить компьютерную лексику конца 20 века: пентиум один, пентиум два… Для него последним словом в аудио-видео технике пока оставался цветной импортный телик с кабельным подключением. Его невыносимо тяготил его старый телеящик — черно белое убожество с черно белым именем «Березка».

Черников собирал деньги на новый телевизор два года. И даже именно с того 98 года, когда за рублём рухнул лей. Это только подхлестнуло его, породнив с одним гоголевским героем.

«Акакий Акакиевич» Черников, одинокий пенсионер, собирал лей к лею, доллар к доллару, чтобы пошить новенький импортный телевизор.

Старый книжник, рывшийся постоянно на книжных развалах, он стал подрабатывать грузчиком на лотках, где продавали советскую литературную макулатуру. Утром и вечером он впрягался в платформенную тележку с грузоподъемностью 400 килограмм. Впрочем, этих денег и пенсии хватало только на жизнь, пока он не продал родительскую двухкомнатную квартиру в самом центре города, и переселился в однокомнатную хрущевку.

Он давно жил один, без семьи, без детей, без карьеры. Давно можно сказать состарился и приготовился к пенсионным будням. Читал книжки, смотрел телевизор, и на журнальном столике возле кресла стояла тарелочка с карамельками.

Дюже независимая Молдова демократического выбора была не его сознательным и душевным выбором. Кондовая "советскость " (слово "совок" — для него было, безусловно, пошлым) оставалась его родимым пятном.

С детства у него были все признаки аневризмы головного мозга: пелена, двоение в глазах, онемение, нарушение чувствительности, приступы рвоты, тошноты, потеря сознания.

После одного курса политеха и двух курсов филфака, которые он не закончил, Черникова устроился в научно-технической библиотеке. С постоянной головной болью (освобожденный от срочной службы), переживший в детстве депортацию 1941 года, Черников не имел никаких амбиций.

В своей жизни он два раза совсем близко подходил к порогу загса, но в последний момент его бросали и, громко будет сказано, предавали, потому что он страдал и радовался, что так все случилось. Больше того — это было сродни катарсису. Облегчение от ответственности. С плеч груз долой и впереди новая глава книги жизни.

Но новой главы не было — его жизнь — серая скучная проза без глав и даже абзацев.

Жена, дети, карьерный рост, выговоры, награды, командировки — прочерк, прочерк, прочерк…

Впрочем, любая пустота чем-то заполняется. Водка, книги, любовница, телевизор…

В этот светлый четверг, Черников позавтракал — кофе, яичница — надел праздничный и собственно единственный костюм, в котором, как он предполагал — его и похоронят. Он два раза пересчитал деньги, прежде чем переложить их в бумажник, и в хорошем настроении выдвинулся на троллейбусную остановку.

Он ехал покупать японский «Панасоник».

«Панасоник», «Панасоник» — он бредил этим брендом, наизусть помнил рекламный листок, закинутый кем-то в его почтовый ящик, с изображением и описанием «панаса»: «Уважаемые покупатели фирмы Panasonic! Добро пожаловать в семью потребителей продукции фирмы Panasonic. Мы надеемся, что Ваш новый телевизор будет доставлять Вам удовольствие в течение многих лет».

Panasonic TX-29GF85T — вот имя бога!

Доллары Черников обменял на леи в отделении банка, расположенном при магазине. Менеджер по продажам в фирменной красной маячке сначала обрадовался такому богатому покупателю, потом недоумевал, откуда у этого явного низкобюджетного пенсионера (одежда, обувь — все секонхэндовские) — столько денег на «Панасоник». Он с каким-то плохо скрытым и непонятным недовольством открывал, закрывал коробку, громко со всего размаха шлепнул печатью на гарантии. Черников с блаженной улыбкой и не замечал этого недовольства продавца. Ему продолжало везти — телевизор был собран не в Китае, а в Чехии, да к тому же машина и грузчики оказались свободными и готовыми немедленно отвезти покупку. Один из грузчиков пересел в кузов, уступив место для Черникова в кабине, и белый мерседесовский бус ехал по почти белому городу. Падал такой редкий для Кишинева предрождественский снег.

У него ничего не болело. Денег до пенсии должно было хватить. Продукты на праздничные дни он закупил. Т. е. было такое краткосрочное обманчивое успокоение, безмятежность.

31 декабря он проснулся еще в темноте, еще даже дворник не начал мести под окном. Легко встал, приоткрыл окно, и долго стоял, предощущая замедленное время предновогоднего дня. Он пошел выбрасывать мусор, потом сходил в магазин за хлебом, в киоске купил «Известия», «Комсомолку». В почтовом ящике было пусто. Черников давно никому не писал поздравительные открытки. Ему даже звонить особенно некому. Он даже никого не знал во дворе, после того как он переехал из родительского дома, купил однокомнатную хрущебу. Деньги по совету раскидал по двум правильным банкам (спасибо, наверное, его последнему другу Аркашке Сахацкому — еще однокласснику — адвокату, умершему в этом году).

«Вот на кладбище надо сходить»- подумал Черников, но так, конечно, и не сходил.

Программа передач, газета «Известия» за 31 декабря 1999 года:

23:10 "Время". Итоги года.

23:55. Новогоднее обращение Президента России Б.Н.Ельцина.

00:02. Новогодняя ночь 2000 на ОРТ.

04:15. Татьяна Веденеева и Андрей Малахов в программе "С добрым утром, Новый год!"

…Курс валют на 31.12.1999.

1 USD — 11,49979 MDL.

1 EUR — 12,3833 MDL.

Статья: «КОГДА ЖЕ ВСЕ-ТАКИ НАЧНЕТСЯ XXI ВЕК?»

Доктор педагогических наук Е. ЛЕВИТАН: «Казалось бы, правильный ответ пора знать всем: 1 января 2001 года. Именно эту дату ученые многократно сообщали в различных средствах массовой информации и, конечно, в научно-популярных журналах. Несмотря на это, неразбериха продолжается, и многие уверены, что уже 31 декабря 1999 года можно, наконец, торжественно отметить начало XXI века и III тысячелетия".

Глава 2

Во втором часу особенно длинная цепочка хлопков фейерверка разбудили засыпающего Черникова. На обратном пути из туалета он остановился перед включенным телевизором, который вдруг смолк. Вместо праздничной картинки голубого огонька, с какой-то сверх реальной отчетливостью, транслировалась изображение непонятной поверхности, по всей видимости, пола, и было просто такое впечатление, что вместо экрана в телевизионном ящике возникла дыра. И протянутая рука Черникова действительно не ощутила твердь стекла, а проникла, просунулась, провалилась вовнутрь…

Он пролез через эту дыру, прополз, тем более что по ту сторону телевизор как бы стоял на полу. Это было какое-то огромное помещение без потолка и стен. Спортзал, павильон киностудии? Пустой цех для постройки аэробусов? В метрах двадцати от его телевизора «Панасоник» стоял на полу без ножек еще один телевизор какой-то старой советской марки. Да это был, судя по надписи черно-белый «Рубин» из 70-х годов. Из той породы советских приемников собираемых на разных заводах по одному конструктору, с небольшими выкрутасами по дизайну.

Черников как бы логично включил этот телевизор. Там тоже шел голубой черно-белый огонек. Такое ретро канала «Ностальгия», где пела Зыкина в наступающим 1976. Черников прислушался, присмотрелся и замер перед этим уже знакомым эффектом — вместо экрана, вместо транслируемой картинки возникла дыра, в какую-ту полутемную комнату. По ту сторону экрана был виден интерьер квартирки — неприбранная комната даже без новогодней елки. Пьяный мужик храпел на диване, на столе без натюрморта расположились бутылка водки, огурчики, колбаса, и что-то еще на вид не очень съедобное… Пожилой мужчина спал, похрапывал, и спал так надежно и непробудно, что Черников уверенно полез в телевизор, ввалился на полотняный ковер. В нос ударил запах чужого жилья. Телевизор восстановил трансляцию праздничного концерта. Ведущие улыбались, шутили… Черников крадучись, прокрался к двери, в прихожей споткнулся о табуретку, потом отомкнул дверь. Замок был английский, и Черников заблокировал собачку. Дверь поджал какой-то тряпкой (бархоткой для чистки обуви), и теперь оказавшись в подъезде, спускался вниз, вниз, с четвертого оказывается этажа на первый. И подъезд был не кишиневский, хрущевский, а просторный, сталинской постройки, с отопительными батареями между лестничными пролетами, и потому можно было догадаться, что этот населенный пункт расположен где-то глубоко на востоке, возможно и за Уралом.

Он толкнул подъездную дверь с тугой пружиной и обжегся, глотнув морозного воздуха.

Здесь была зима, так зима. Он стоял в пустынном дворе. И все было так трезво отчетливо, по-настоящему. Спортивная хоккейная площадка с едва расчищенным льдом, и неоновый свет уличных ламп, и снег, снег — слежавшийся давно наступившей зимы.

Он в тапочках дошел до угла дома и даже прокатился по накатанной до черного льда дорожке и поспешил назад.

Он вернулся в подъезд, застрял между 3 и 4 этажами у батареи, и каждый раз вздрагивал, когда на лестничных площадках внизу и вверху открывались двери.

На пятом этаже хлопнула дверь, раздались громкие голоса. Спускались вприпрыжку — две старшеклассницы с коньками в руках и их одноклассник, гремевший по ступеням полозьями уже надетых канадок. Они, наверное, договорились, так встретить новогоднюю ночь.

Одна из старшеклассниц покосилась на Черникова. «Подумаешь — незнакомый стоит старичок, греется. Может быть, приехал в гости, а может, кому-то пришел отпраздновать. Плохо там стало ему от самогона, шампанского. Вот и стоит, правда в странных тапочках и свитере».

Когда внизу за ними шандарахнула дверь в подъезде, Черников тоже начал спускаться и снова вышел на улицу. Он сейчас не торопился и оглядывал все округ. Расположение домов, и в каких окнах горит свет, и какие снеговые кучи там дальше во дворе. Он видел следы от собак и другие протоптанные тропинки, и даже след от ковра, который выбивали перед новым годом.

В середине двора был залит каток. Сейчас он был плохо расчищен, у ледяного бортика валялся металлический щит с рукоятью, и парень поднял этот щит. Попробовал с разбегу скрести лед, чистил его от слежавшегося снега. Девчонки присоединились к товарищу, с двух сторон решили подсобить ему, втроем толкали металлический скребок, и вначале разгон был хорош, и несколько метров преодолели с ветерком лихо, а потом железка споткнулась, и вся компания полетела кувырком, а потом и с хохотом.

«Они смеются, они живые, и я живой стою здесь, а время остановилось, времени больше нет…» — Черников еще подумал, что он, конечно, живой, если ему так холодно.

Он вернулся к подъезду.

Перепрыгивая через две-три ступеньки, забыв про возраст, пенсионер поднялся наверх, прокрался в комнату, но прежде, чем нырнуть в телевизор, Черников удосужился покрутить каналы, дергая хрупкую ручку переключателя, а вторую руку держал, просунув ее в экран. Убедился, что на любом канале при любой вещание или не вещание, он волшебно насквозь мог пронизывать кинескоп. Он залез в телевизор, стараясь его не сдвинуть, и теперь лежал на полу в этом зале — ангаре — павильоне, потом почувствовал отсутствие оброненного ТАМ тапка. И так анекдотично, наверное, возникла на той стороне экрана (на фоне поющего Лещенко), рука Черникова поднимающую утерянную «вьетнамку».

Самое удивительное (а может и не самое) он обнаружил, что вылез из 1976 года через другой телевизор. Еще один телик Рубин 106 появился в этом пространстве.

С каждой новой ходкой в павильоне возникал новый телевизор?

Он подошел к своему «Панасонику». Все было в порядке — обратная дорога была открыта в Кишинёве-2000.

Глава 3

Еще длилась новогодняя ночь миллениума, за окном продолжали взрываться с отсроченным свистом петарды, а Черников, то и дело подходил к телевизору и просовывал руку в экран, проверяя — кончилось или нет, это чудо? Первый порыв — с кем-нибудь поделиться этой фантастикой улетучился, сменившись новым порывом.

Черникова рыскал по ящикам письменного стола, серванта, по книжным завалам, архивным папкам в поисках советских рублей. И находил эти потертые, но все равно качественные, в сравнении с нынешними фантиками — трешки, пятерки, червонцы среди старых фотографий, ненужных удостоверений, школьных виньеток (а в ящике с инструментами и железками нашел даже банку с мелочью и перебрал ее, отсеивая монеты, чеканенные позже 76 года).

Он устал и прилег на диван, и потом, что-то вспомнив, свалился с дивана, задрал его и стал выкидывать подшивки журнала «Огонек», коробки из под обуви, саму эту обувь, испорченные транзисторы с дарственными надписями, целлофановые кулечки с письмами, и, наконец, нашел пакетик с отцовской сберкнижкой (все, что разом обесценилось в 92), и тощую пачку этих рублей, вдруг, обретших в его глазах новую витальность.

Он сосчитал наличность — триста сорок шесть рублей и грамм триста мелочи. К сожалению еще две тысячи рублей — это были сотенные купюры выпуска 91 года.

Черников вспомнил знакомого еще со старой квартиры, который рассказывал про бабушку и ее сокрытые в чемодане с нафталином пропавшие рубли. Он нашел его номер в записной книжке, в которой давно не делал никаких записей, и Олег Моргось заметно был удивлен новогодним таким ранним беспардонным поздравлением, впрочем, безобидного Черникова. И ещё его странный почти бестактный прямой вопрос — про рубли. «Видно худо совсем старику» — подумал Олег, — кому-то хочет сбагрить дензнаки СССР — тоже мне — исторический раритет».

— Заходи попозже, спят ещё мои, ладно езжай сейчас, — наконец, принял решение он.

Черников приехал на пустом утреннем троллейбусе, который так медленно полз через весь город с двумя пассажирами и кондуктором. Так медленно текло время и так сильно билось сердце Черникова, что он вышел раньше, на одну остановку, возле дежурной аптеки, купить валидол.

Олег после звонка Черникова окончательно проснулся, достал из холодильника пиво, внутренне определился, что хочет положительно оказать старику услугу. Он полез в кладовку искать чемодан. Жена привычно с ненавистью раздражённо прорычала, чтоб он не мешал спать. Он нашел чемоданчик, принадлежавший бабке и привезенный из села после ее похорон, и там были напиханы рубли, трёшки, пятерки, реже десятки. Он начал зачем-то их считать, потом расчихавшись от затхлой макулатуры, — какая разница тысяча там рублей или две, но никак двадцать пять тысяч как уверял он всем. Олег с порога сунул чемодан Черникову, потому что эта поднявшаяся вздыбленная внутри черная плесень обиды на бабку (что деньги пропали зря, что их оказалось немного — тьфу, чемодан набитый бумажной медью) не позволили ему пригласить бывшего коллегу на кухню и выпить там за новый год как он раньше планировал.

Рублей по сусекам собралось под тысячу. Смущал, конечно, мелкий разменный формат основной массы, но все безопасней как раз для карманных расходов. Черников откладывал, откладывал новый поход Туда, путались мысли, не хватало советчика, друга, подруги, родителей, да того же Сахацкого. С кем поделиться, кому рассказать. Как проверить свою адекватность?

Он вышел в подъезд и позвонил в дверь к пожилым соседям (которых толком не знал, случайно здоровался раз в неделю), но не растерялся же — прихватил бутылку шампанского… Он поздравил с Новым годом сначала испуганную хозяйку, потом и хозяина с костылем, с накинутой на плечах женской кофтой. Черников слышал себя отстраненно: "Примите мои поздравления с наступившим новым тысячелетием! Извините за беспокойство! … — и как бы оценивал себя в третьем лице — «нет с головой у него все нормально, вот разговаривает с другими, держит контроль — не сумасшедший!»

Семья Кордуняну проживали в этом доме со дня его постройки в 79 году. Глава семейство получил эту квартиру, будучи слесарем на «Виброприборе». И еще когда не выписали ордер, он с женой и ребенком приезжали смотреть стены будущего жилья. Деревья во дворе выросли, дети разъехались еще до смутных времен перестройки. Сын дослуживал в российской армии, а дочка вышла замуж и после учебы осталась в Одессе. Старший Кордуняну постоянно курил на балконе дешевые сигареты и поэтому поводу переругивался с соседкой этажом выше, предъявляя в алаверды — ее привычку трусить над его головой коврики. (А Черникову нравился как бы доносившийся запашок то ли махорки, то ли папирос "Беломорканал" — такое легкое поветрие из 50–60.) Они так и не поняли, зачем приходил Черников или потом по-своему поняли, что-то вспомнили из другой прошлой жизни, когда вроде запросто — ходили друг другу в гости, и потом в разговоре с дочкой по телефону долго рассказывали, что заходил сосед в новогоднюю ночь…

Глава 4

Это была его вторая «телепортация». Тот же «Рубин-106», храп одинокого пьяницы, осторожный переход с ботинками в руках от телевизора до двери, и вот он в подъезде, спускается вниз во двор в другом городе, в другом времени.

Черников подождал уже во дворе, когда как по расписанию выйдут эта троица старшеклассников — парень на коньках и две девушки, которые с коньками через плечо проследовали к катку и сначала стали расчищать лед стальным скребком. Черников оглядывался на них и отходил, выбирался на улицу из двора.

Скрип снега под ногами. Он прошел по улице — один дом, два дома… Почта, магазин подписных изданий, продовольственный магазин. Все заперто, без света внутри, без охраны. Проехала одна лишь машина — «Москвич 408». Улица была отлично освещена синеватым неоновым светом новых светильников. Снег был лежалый, почти с ледяными торосами сугробов, не таявший с ноября.

Два часа ночи, совсем немного гуляющих, несмотря на новогоднюю ночь. Один голосивший пьяный, но много освещенных окон и громкая музыка из окон общежития строительного техникума.

Это было волшебство новогодней ночи, которое продолжалось.

Минус двадцать-пятнадцать мороза, широкий шаг, расплывчатые мысли и соображения куда идти. Потом отпущенные уши ушанки, и завязанные тесемки, потом поджимающий проникающий морозец в носках и подстилках в самых крутых, правда бывших в употреблении, зимних ботинках, которые только смог найти Черников в Кишиневе на рынке.

Куда податься?

Он шел где-то по центру, судя по «сталинской» застройки. И здесь уже было больше празднично шатающихся горожан, да еще и с детьми. Он пробежал полквартала, чтобы согреться.

Руки в перчатках он засунул в карманы пальто.

Он, конечно, исподволь знал, куда ему надо идти.

Площадь с железнодорожным вокзалом.

На вокзале было не так многолюдно. На справочном механическом табло довольно обширное расписание, и оно по запросу как бы просыпалась, моргало железными ресницами этим множеством алюминиевых табличек-букв. В зале ожидания было сумрачно, никаких телевизоров. Застрявшие мрачные квелые пассажиры, взбадривались объявлениями из диспетчерской. Но вблизи, когда Черников погрузился в толпу, нашел свободное место возле урны, когда он присмотрелся, прислушался — все заиграло другими красками, как на потемневших картинах суровых фламандцев — свой праздник жизни.

Рядом сидела бабка в распущенном платке с аккуратным мешком вместо сумки, и интеллигентный, похоже, командировочный с дипломатом, и вдруг, компания молодых, почему-то казалось студентов. Они уже где-то встретили новый год (в общежитие?), а теперь самой ранней электричкой отправлялись куда-то за город. Они были здесь на вокзале самым ярким шумным солнечным пятном.

И Черников поволокся за ними. Три парня, две девушки, одна гитара. Объявили посадку на скоростной поезд. Черников удивился, почему они не сели на электричку, потом сообразил — что глубокая ночь — какие там электрички и, наверное, до их места сейчас можно добраться только на транзитном фирменном поезде.

На перроне он слышал, как студенты договариваются с проводником доехать до Березовска.

— Мне до Москвы. Внучку хочу повидать. Билеты взять не успел, — Черников протянул проводнику пятьдесят рублей (в два раза дороже билета на самолет):

— Но не знаю. Там дальше к утру вроде сходят… А найду тебе место… — махнул проводник рукой.

Черников и студенты ехали в коридоре купейного вагона, откинув сидушки, и каждый раз приходилось вставать, пропуская сонных пассажиров, пробиравшихся в туалет. Ребята открыли бутылку вина, и пили из горлышка. Черников сходил в начало вагона и посмотрел расписание, когда в Березовск прибудет состав. Через сорок минут. Три минуты стоянка.

За окном темень. Заснеженное дикое поле. Изредка дальние огни.

Когда студенты вышли в Березовске, он остался один в коридоре.

Он сходил в туалет и умылся.

Даже нечем побриться. Подозрительно без вещей.

Сквозь стук колес и запертые задвинутые двери иногда все равно пробивался чей-то храп.

Под утро на маленькой станции вышла одна семейная пара, и проводник хмуро подтолкнул Черникова к купе, дал постель. Оказывается, он озаботился и через бригадира попросил зарезервировать по селектору на ближайшей станции один купейный для своего родственника.

Черников занял верхнюю полку. Толстое пальто с трудом повесил на крючок у двери, и, застелив постель, не раздеваясь дальше, остался в свитере и джинсах и прилег, прикрываясь только простынкой без одеяла. В купе было на ночь натоплено. Одно нижние и одно верхнее места, напротив, были заняты. Судя по женским сапогам, это были соседки, а не соседи.

Он прилег и не мог заснуть. Он давно не ездил на поезде. И сейчас ехал, и почти спал, и почти засыпал, и почти был счастлив непонятно от чего и почти …

Проснувшись поздно утром в одиннадцатом часу, Черников обнаружил, что в купе, благодаря женским стараниям, было как-то все аккуратно и благоуханно. Попутчицы уже, конечно, умылись, позавтракали, смели крошки со столика, и сейчас пили чай, сидя у окна друг против друга.

Алина — брюнетка, еще рано утром подвергла досмотру нового пассажира. Старичок почти не похрапывал, и не вонял, и оглушительно на простыни сияли его белые махровые носки, от чего эта простынь казалось серой (что на самом деле было именно так).

А еще она впилась взглядом в ботинки (ей так и хотелось перевернуть их, посмотреть на подошву, которая даже с боку вызывала уважение своей толщиной и фактурой). А потом еще было пальто с какой-то важной красной подкладкой и еще джинсы на самом спящем субъекте. За лейблой она, конечно, не полезла к нему под одеяло, и мокрой спичкой не проверила качество джинсовой ткани, но рассмотрела аккуратную строчку шва, которая подтверждало фирму.

— Не простой старичок, — она кивнула на верхнюю полку, обращаясь к подруге.

Две девушки-архитекторши возвращались из Барнаула. Вчерашних студенток Ленинградского инженерно-строительного послали под новый год сделать срочный надзор на объекте. Они и так сорвались домой пораньше, но только на поезде (на самолет не достать билеты). Из Москвы им еще нужно было ехать в родной Ленинград.

Пожилой и тщедушный Черников им не компания, но из ресторана он принес бутылку шампанского и предложил все-таки выпить за новый год. Ну, выпили, еще раз что-то перекусили, в общем-то, сблизились с новым попутчиком на полшага, на пол стакана и теперь знали, что он едет к внучке, а сам он пенсионер.

Да ему больше понравилась эта блондинка (вскользь между делом обозначилось и ее фамилия — Ведерникова). Ему скорее нравилась ее не броская доброжелательность, ее скорее не агрессивность в сравнении с немножко всегда истерически возбужденной брюнеткой. Больше брюнетка Алина и больше блондинка Лена. Больше энергичная хитрая и больше подкрашенная Алина и больше медлительная, больше длинноногая равнодушная Лена.

Неожиданно для себя прежде не замеченный в лицедействе Черников сдержанно вошел в роль безопасного интеллигентного старичка-ботана. Его никак не смущала их красота и молодость. Ему было хорошо и свободно — ведь перед ним сидели уже состоявшиеся пенсионерки с окончательным диагнозом прожитой жизни — перед ним сидели две юные леди, чьи тщеславие, красота и надежды — уже обратились в прах опрокинутого времени. Он их внимательно слушал и необязательно отвечал. Рассказывал истории из современной ему желтой прессы. Как погиб Юрий Гагарин. На ком был женат Кобзон, и кто есть кто в этой группе АВВА.

Потом Черников умолк, и как бы без обид слился на фоне новых знакомых — московских непонятных физиков (так представились два следователя — из московской прокуратуры). Те плавно переместились поближе к дамам из своего скучного купе в соседнем вагоне, которое они делили с бабкой и ее внуком.

Два командировочных следователя генеральной прокуратуры возвращались сначала в дурном настроении, оказавшись в дороге в новогоднюю ночь. Но там, по делам службы, никак нельзя было вырваться раньше. И только напившись, и немного отоспавшись, они воспряли поздно утром, сходив в ресторан за пивом и на обратном пути, куражась, заглянули в купе к девчонкам. Один из них был значительно старше и по возрасту и по званию. А молодой даже еще возможно и не помощник а практикант — раздолбайский уральский парень, окончивший юрфак МГУ, очень веселый и непричесанный и худой, с не остывшей студенческой удалью — легко со всеми знакомиться, постоянно кого-то смешить и убалтывать.

Разбивка на пары произошла к концу первого чаепития, как и предложение, встретиться ближе к вечеру, и значит повторно расширенно отметить наступление нового года. Стервозная или просто расчетливая Алина (а расчет был, что молодого надо еще обольщать), сама самокритично выбрала мужественного начальника, а на блондинке сосредоточился вчерашний студент.

А Лене не нравился не смешной молодой Павлик, ни тем более по ее меркам пожилой Дмитрий, но она поддержала свою неугомонную подругу по-компанейски. Эти два московских орла, конечно, расправили крылья на фоне почти провинциальных барышень, которые, пожалуй, здесь и сейчас, выиграли бы конкурс красоты на три вагона вперед и назад, включая вагон-ресторан.

Так что к вечеру все складывалось по-новогоднему романтично. Лжефизики, напряглись со спиртным (добыли в ресторане с помощью своих служебных корочек армянский коньяк и коробку конфет), а девушки не пожалели стратегических гостинцев — красной икры в заводской упаковке.

Черников статист, и «оскароносец» за роль второго плана ел бутерброды и ходил к проводнику за чаем для всей компании, потом переместился в коридор и надо сказать с каким-то смирением и отрешенностью смотрел в окно, где почти ничего не было видно.

Он снова прошел в туалет через весь вагон, вскользь заглядывая в купейные коммуналки, воскрешая архетип советского быта и бытия: вот молодая пара тоже едет в Москву, свадебное путешествие, вот пожилая бабка едет, наверное, к внуку, вот пожилая интеллигентная учительница с дочкой тоже в столицу к родственникам в Москву. Вот снова школьники старшеклассники в двух купе с двумя взрослыми, тоже каникулы. Шумные юные, которых он никак не убедит, что они лет через сорок тоже выйдут в тираж и будут выглядеть как эта учительница или та бабка.

Была, какая-та станция. Стоянка двадцать минут. Проводник сбросил ступеньку, и Черников первый спустился на перрон. Торговцев-лотошников было немного возможно из-за праздничного дня. Женщина в тулупе и валенках продавала жареную рыбу из укутанной в одеяло кастрюли.

В купе продолжался праздник. Черников залез к себе на верхнюю полку и попытался заснуть. Он просыпался и засыпал под стук колес, но ему мешали, несмотря на погашенный свет, то непонятный понятный шорох, то полупьяный смех, стук накатываемой откатываемой двери, отчетливый недовольный голос блондинки: «уже поздно, детское время вышло молодой человек».

Черников мысленно поаплодировал девушке.

Утром, когда Черников проснулся, брюнетка еще спала, сопела напротив на верхней полке, а вот светловолосая Ведерникова сидела чинно за столиком и читала книгу. Ее лицо было свежим и молодым даже при безжалостном солнечном свете.

— Будете чай? — спросила она, когда Черников вернулся из туалета и бросил полотенце к себе наверх.

— Я сейчас принесу. — Не дожидаясь ответа, встала она.

— А хотите лапшу? — предложил Черников, когда девушка вернулась.

— Лапшу?

— Быстрого приготовления.

— Ну, немного попробую…

Черников сходил к проводнику еще за двумя стаканами, потом достал из внутреннего кармана пальто этот презренный пакетик китайской «Мивины», накрошил по половинке на два стакана сухой лапши и из пакетика насыпал приправы также в равной доле, потом все залил водой и прикрыл блестящей оберткой из-под шоколада. Девушка с любопытством следила за кулинарными действиями Черникова.

— И что это сварится?

— Несколько минут.

— Никогда такого не пробовала.

Лена сидела спиной к окну, вытянув ноги на весь диван. И ее ноги в спортивных штанах казались еще длиннее.

Она поймала этот двусмысленный взгляд Черникова, но никак не смутилась. Он чем-то был симпатичен — этот интуристский старичок — своей безобидностью, своей какой-то странностью и не соответствием. А может он напоминал ее дедушку по маме, шутейного фотографа из Ростова, который умер давным-давно.

В наступившем году Лене исполнится двадцать четыре. Высокая, стройная без всякой диеты, немножко медленная ленивая. Удачливая, потому что после войны воспитывалась в состоятельной полной семье старшего офицера. Счастливая, потому что это тоже передается по генам.

— Проанализировав данные по более чем 900 парам близнецов, психологи Эдинбургского университета обнаружили доказательства существования генов, определяющих черты характера, склонность к счастью, способность легче переносить стресс, — сказал вслух Черников то, о чем он подумал, об этой девушке.

— Хотите сказать, что счастье передается по генам? — спросила блондинка после некоторой паузы.

— Сомневаюсь, я думаю здесь все-таки по-другому — вот вы, например, кого-то сделаете счастливым.

— И на долго?

Черников был потрясен ее ленивой рассудительности на грани остроумия.

А Ведерникова снова подумала кто он такой? Что за неподтвержденное иноземное кроится в нем? Ну да любопытство, какая-та склонность к загадке и все это раньше было как-то не про нее. И приключения, в которые всю жизнь пыталась втянуть ее подруга, были на самом деле не про нее, и теперь, пожалуй, в 24 года она, наконец, высвободилась из-под тени Алины и хотела делать то, что сама хотела. И вчерашние посиделки ей были только до любопытного. И вчерашний ухажер (то ли физик, то ли инспектор уголовного розыска) стал ей попросту с какого-то момента скучен, да с того именно момента с какого ему наоборот становилось только интересно. Она, оказывается, была серьезней и проще, и книжки читала и понимала их глубже и искренней, несмотря на то, что была в детстве натуральной блондинкой, а со временем потемнела и потом по привычке продолжала высветлять волосы.

То, что она складно и откровенно рассказала о себе пожилому попутчику, и не тяготилось этой откровенностью — это было ее отложенное соло, оказывается умной и внимательной собеседницы.

Черников неожиданно вышел в Рязани. Он представил, что в Москве нужно будет искать, где остановиться, притом без паспорта, и в самом деле не пойдет же он в ЦК КССС или на Дзержинско-Лубянскую площадь спасать Советский Союз.

Он быстро собрался, сославшись, что хочет навестить рязанского товарища и сгинул в ночь на платформе Рязани 1. Черников попрощался только с блондинкой, соответственно только ей что-то объяснил про рязанского товарища, и она вышла в коридор, махнула ему из окна в последний раз.

Через два часа он уже ехал обратно в Н. на скором «Москва — Красноярск».

Билет он смог купить только на плацкартный. В вагоне было шумно, вонюче. Ресторан был уже закрыт. Он быстро застелил свое верхнее боковое место и забрался на полку. Ему вдруг снова стало уютно и хорошо в одиночестве натопленного, переполненного вагона.

«Вернусь в Н. и бегом к себе в Кишинев» — с этой мыслью засыпал Черников.

Еще двое суток, наверное, бессмысленно потраченного времени, Черников смотрел в окно. Ему уже все приладилось. Ностальгия рассеялась как туман. Узнавание перестало умилять. Он сутки ничего не ел — надоели эти ресторанные борщи и бефстрогановы, и просто было лень идти через два плацкартных и два купейных вагона, и он обходился чаем. Но его постный чай вызывал беспокойство соседей, и они наперебой стали ему предлагать свои разносолы: как-то варенные вкрутую яйца, пирожки, кусок курицы.

Он все-таки расчувствовался, когда маленькая девочка, подталкиваемая родителями, предложила ему пирожок.

Пятого января 1976 года в полдень Черников вернулся в Н.

Он хотел быстрее вернуться в Кишинев. Дубликат ключей от квартиры Семенчука лежал во внутреннем кармане. Он снова шел пешком от вокзала, мечтал о горячей ванне.

Было понимание и ощущение наступившего после праздника будничного дня.

Он сбавил шаг у подъезда и поднялся на четвертый этаж с небольшой отдышкой. Он остановился у двери, прислушался, нажал на кнопку звонка. Ключи держал наготове в кармане, и очень спокойно медленно вытащил их, сразу попал в замочную скважину, легко сделал два поворота.

Ну, да квартира была пуста. Рабочий полдень. Он, сразу не раздеваясь, включил телевизор, пока тот нагревался, снял верхнюю одежду, в которой он по габаритам не помещался в диагональ экрана. Он сначала забросил в телевизор пальто и шапку, потом полез сам в нерасчищенных от снега ботинках. Он уже стоял там по ту сторону и не знал, что делать — хозяин придет и обнаружит включенным аппарат.

Он посчитал — в телевизионном зале уже было семь телевизоров 1976 года и шесть из 2000.

Глава 5

Все телевизоры одного года стояли в разнобой на полу: то метром ближе, то метром дальше и у Черникова еще не возникло желание расставить их по порядку. Заморачивало смотреть телевизор сверху вниз. Удобнее было лежа. Пришлось подкладывать сзади под спину больше подушек, и Черников, «запасаясь попкорном» (в его случае мятными карамельками) смотрел черно-белую тягомотину, лежа на подушках, потом на матрасе, то на спине, подложив две подушки под голову, то лежа на животе, уже опираясь в подушки грудью. Периодически он выключал приемник и тогда телевизор становился окном. Правда, особенно смотреть было нечего: интерьер комнаты, храп одинокого мужика. Черников сделал хронометраж по первому январю 1976 года: мужчина просыпается в половине четвертого, новогодний огонек подходит к концу, скоро будет концерт зарубежной эстрады. Семенчук направляется в туалет (ну да унитазы были с бачком под потолком и когда дергали за шнурок, вода с грохотом водопада устремлялась вниз), потом пьет Жигулевское пиво (из горла уже открытой бутылки), закуривает "Ту 104"(оказывается тоже болгарские сигареты, как и классом получше — "Родопи"). Вот Семенчук появляется в поле зрения телика крупным планом, приближается, приближается, и вплотную — видны растянутые колени домашних штанов и здесь вырубается ящик.

По ту сторону телевизора особенный микроклимат.

Как-то Черников не допил «пирамидку» — пакет молока, оставил его на крышке телика. Прошло несколько дней, он собирался уже прибраться — выкинуть эту картонку с прокисшими остатками «недокефира», да принюхался, а потом и попробовал — свежайший продукт! Бактериям здесь не место. Дальше больше: он как-то простудился после очередной ходки в Н., чихал, поднялась температура. Возвращаясь, с трудом перелез через телевизор, свалился, заснул на полу, на куче брошенного тряпья, скопившейся разной одежды. Проснулся он обновленным, здоровым, без головной боли. А принюхавшись, он заметил, что вся эта ношенная вторичка не пахнет старьем, а воняет приятной лавандной отдушкой после химчистки.

Постепенно здесь образовалась свалка: валялись одежда и обувь, трехлитровая банка с пивом, чипсы, литровая банка с черной икрой, сигаретные блоки «Мальборо», конфеты в бумажных самодельных кулечках, пломбир в брикетах, в стаканчиках (тоже не таял), стопки книг и журналов, кучи мятых газет. В первые дни «открытых границ» с ним случился мародерский припадок. Он волок сюда как в музей: газеты, бутылки, бисквитный торт «Сказка», шариковые авторучки, марки, билеты из кинотеатра, сатиновые трусы…

Пропала бессонница, головные боли, сердечные колики. Он перетащил сюда надувной матрас и, надев наушники (чтобы не слышать биение сердца) спал в двойной тишине.

Черников родился 1937 в Бессарабии. Отец подпоручик, белогвардеец. Мать местная из купеческих. Их депортировали после воссоединения-присоединения Бессарабии в 40. Вот когда всплыл город Н… Черников с матерью прожили здесь всю войну. Он запомнил, как на морозе в первый раз поцеловал железную ручку двери и как низко у самой земли были окна его барака.

Да они жили в бараке. Соседняя, за дорогой, сталинская пятиэтажка казалась дворцом, и в том доме жил только один одноклассник, чей отец работал в милиции.

Черников вспомнил, как они однажды забежали погреться в подъезд и были разогнаны теткой распознавших чужих детей.

Теперь он стоял в этом подъезде.

Его сначала смущало, что после каждой ходке в телевизионном зале возникал новенький аппарат. Это было как-то и расточительно и слишком наглядно доказывало его слабость и склонность к этим побегам. Но с какого-то момента его перестали волновать растущие ряды телевизоров.

И он еще стал подумывать, как задержаться за кордоном подольше, легализоваться в Н. Нужен был паспорт с пропиской, потом нужно было жилье. Он, чтоб не ходить далеко, выкрал паспорт у Семенчука, как раз тот получил документ нового образца и чертыхался, обнаружив его пропажу («да дома сволочь, лежал, здесь на полке»).

Черников, теперь гуляя по городу, выискивал на столбах и заборах объявления о сдачи комнат, квартир. Заговаривал со старушками. Он сочинил историю про свой лютый развод — жена вместе со своей дочкой от первого мужа — выгнали с чемоданом и раскладушкой.

Глава 6

Хозяином телевизора, через который Черников совершал ходки в 1976 год был Глеб Семенчук. Он долгое время работал водителем, пока пьяным, чуть не попал в аварию. С автобазы его не уволили, но перевели в автослесари. Он не жаловался, продолжал пить и ждал пенсии, чтобы от него отстали все: главный инженер, начальник цеха, бывшая вторая жена, дети от первой жены… Одиночество он почувствовал только сейчас, и для него это было ясно как день — подступила старость. Хуже всего, что он снова стал вспоминать войну, и, просыпаясь ночью после кошмара, он курил, приоткрыв окно, если это было зимой, а летом даже выходил на улицу и сидел на той скамейке, за тем столом, на котором они играли вечером в домино. Он не хотел ночью вспоминать войну, но днем иногда хотел, а вернее все равно думал, вспоминал о ней. Он пил только водку. В холодильнике или в шкафу всегда лежала бутылка. Он никому не писал писем, и было одно желание — забыться. Он не знал таких слов как стресс или депрессия, тем более психиатр. А чтобы расслабится, он знал только одно лекарство — холодную водку.

Двухкомнатная квартира в «сталинке» досталась ему по знакомству. Пришлось, правда, для метража прописать дочку, которая и не собиралась жить с ним. А знакомство было на самом высоком уровне. В 1944 некоторое время он возил начальника политотдела 18-й армии.

Он часто вспоминал, как двадцатилетним лежал под вагоном и крупнокалиберные пули атакующего «мессера» пробивали крышу, пол вагона и в щепки разлетались деревянные шпалы и помнил боль от занозы в плече.

Что помогло не перейти грань трусости-предательства. Может быть, спокойствие пожилого лейтенанта из призывных, возможно воевавшего в гражданскую, который приказал ему собрать оружие у убитых. Сколько он тогда увидел убитых — тридцать — сорок? И чуть задранное платье старшеклассницы, скошенной вместе с высокой травой очередью из крупнокалиберного пулемета.

В 41 ему было 20. Сержантская школа. В 42 в Керчи, в Крыму. Отступление. Дожди. Лежали в окопе, как свиньи в грязи и не было сил, желания вставать, двигаться — пусть убьют. Его вытащил из окопа товарищ, которого он больше не видел. Отступление. Перевернутая повозка с бинтами и простынями. Больные ноги он обмотал бинтами, надел чужие сапоги (какой-то солдат снял с убитого новенькие сапоги и бросил свои разношенные). Потом Семенчук намотал на ноги вдвойне, втройне обмотки из простыней и смог идти. Он на берегу моря. Куда-то шел, и никого не было, и вдруг, увидел, как четверо солдат тащат лодку. Она дырявая. Они все дыры заткнули разорванными белыми простынями, которыми был набит его вещмешок. Не было весел, нашли какие-то палки… Плыли 30 километров. Еще до этого, Семенчук никогда не забудет. Как двое солдат волокли носилки с раненым полковником, извинились — больше не можем. Кругом паники, все куда-то бежали. Полковник увидел знакомого офицера и попросил его застрелить себя. Тот медлил, потом раздалась короткая автоматная очередь…

Глава 7

Это был лучший ресторан города, построенный еще до войны. Такое советское арт-деко — конструктивизм со сталинским классицизмом. В 41 ресторан стал работать как столовка, а после войны, когда решили заново открыть ресторан — не оказалось подходящей посуды, и в газете дали объявление: столовая такая та покупает у населения за наличный расчёт сервизы, графины, блюда, стеклянные бокалы, стопки, рюмки…

Черников проходил мимо ресторана. Очереди не было, но швейцар, открыв дверь, показал пальцем на табличку "свободных мест нет". Черников потоптался на входе, размышляя — сердиться ему или умиляться таким воспоминаниям по ненавязчивому советскому сервису. Вдруг к нему подошел пожилой мужчина и попросил посмотреть его курточку (он был со спутницей, и швейцар без ливреи открыл навстречу им двери). Он представился как директор швейной фабрики и ему интересен был покрой куртки. Девушка тоже долго щупала куртку на живой модели, потом начала проговаривать начальству:

— Куртка с двойной застежкой — застежка-молния и кнопки на ветрозащитной планке, высокий воротник-стойка, Большие накладные карманы с клапанами. Ткань непонятная, какая-та смесь. А вообще очень стильно. Не встречала в журналах.

Благодаря директору швейной фабрике Черников проник в ресторан. Они сидели втроем. Официантка немолодая женщина, кивнула директору.

— Вам как всегда.

— Еще коньяк.

Черников заказал рассольник и киевскую котлету.

Коньяк был заказан, чтоб выпить за знакомство. Директора звали Панышев Семен Иннокентьевич, а девушка оказалась модельером или дизайнером с именем Ира. Она раскраснелась от коньяка, закурила и только тогда начала расспрашивать Черникова о заграничной тряпке. Черников слукавил, что одежонка досталась от дочки, которая работает за границей.

— Семен Иннокентьевич, а если скопировать? — предложила Ира

— Претензий не будет? — спросил Панышев, то ли ее, то ли Черникова

— Гарантирую, никаких жалоб на нарушения авторских прав, — заверил Черников.

— А сможете продать эту курточку? Ну, хотя бы лекала снять.

— Да, пожалуйста.

— Так можем прямо сейчас после обеда, — еще сильнее покраснела дизайнер.

Ире недавно исполнилось двадцать пять. Уже два месяца работала под прикрытием в этом городе и на этой фабрике. Не весь, какое задание, но инспирированное из КГБ. Ирина Вайц когда-то начинала моделью в Доме мод, потом училась в Эстонии на дизайнера, потом предложение, от которого нельзя было отказаться и продолжение образования в специальном учебном заведение в Новосибирске. Потом возникшая командировка в соседнюю область. Командировка была долгосрочной и кажется не опасной. Она с головой ушла в швейное производство, установила со всеми контакт — с производственниками, со снабженцами, уже ходила в фаворитках директора, и ей самой пока, похоже, нравились эти игры. Ей нравилось узнавать и еще пока не использовать, а только учитывать характеры, слабости, интересы людей. Их обучали манипуляции, но это еще для нее не стало циничной обыденностью.

Ей нравилось безукоризненно одеваться. Шуба, сапожки, лайковые перчатки. Европа, а не сибирская бесприданница. Она на четверть была по матери немка, и ее двоюродный дед, ответственный за эти двадцать пять процентов, по странному стечению обстоятельств, как раз был одним из архитекторов этого ресторана.

Она привела Черникова в свою мастерскую: большая светлая комната, куча тряпья, несколько манекенов, швейная машинка, и у окна громоздился кульман. Черников снял куртку, она восхитилась легкости, безвоздушности куртки, даже примерила на себя, посмотрела подкладку (нет, Черников еще в Кишиневе содрал все лейблы, все ярлыки, все бирки).

— Удивительно, удивительно. Такая легкая вещь! И вам не холодно на морозе?

— Сначала не холодно, а постоишь на месте минут десять…

— Николай Петрович. Я быстро перерисую. Такую фурнитуру нам не достать. И такую строчку не сделать. Но покрой, все равно покрой! Где вас можно найти. Дайте ваш телефон.

— У меня телефона нет. Дайте лучше ваш.

— Если вам пришлют что-нибудь интересное. Звоните. — Она ему написала на листочке, вырванном из тетради.

Нет, он не стал, конечно, звонить, но они случайно встретились через месяц в центре. Город все-таки небольшой. Наступила и здесь весна. Оголился, подсох местами асфальт. Она была в туфельках и в легком пальто. На нее оглядывались, и Черников поторопился расстаться с ней. Она же, наоборот, бурно рассказывала об успехе запущенной в серию куртки, потом мимоходом пожаловалась, что не могут достать качественной джинсовой ткани.

— Сколько вам нужно? — Черникова никто не тянул за язык.

— Но для производства, я понимаю найти не реально. А так, да сколько бы не было…

— Перезвоню. Может что-то срастется.

Он попытался себе объяснить — зачем он так легко давал обещания. Вскружила старую голову молодость. Это да. Но эта девушка давно взрослая особь дружит «бескорыстно» с директором, шьет, наверное, контрафакт. Чтобы так одеваться, в любом случае нужны деньги. И не зарплата инженера.

Но он поторопился в Кишинев. Как раз в бывшем Детском мире на четвертом этаже продавались ткани. Он выискивал натуральный деним (уже по ходу поисков нахватался терминологии). Денег хватило на два рулона турецкой джинсовой ткани китайского происхождения (отлично линяла и терлась). Он на такси привез домой эту ткань, потом перетащил через телевизор, потом отдышался по ту сторону и не стал торопиться. Нельзя вот так сразу — возьмите, нашел. Надо подождать пару дней. Он вернулся в Кишинев, потому что услышал как там, в комнате зазвонил телефон. Это его потеряли книжники. Он сказал, что заболел и с работой грузчика придется покончить. На ткань пришлось потратить и пенсию, и теперь Черников, вдруг прикинул, что ему придется отправляться в прошлое не только за рублями, но и за леями.

Он, не кряхтя, снова заполз в телевизор, и прогулялся по своему таинственному пространству до первого легендарного телевизора Панасоник за 1 января 2000. Он пробрался в тот новогодний день, и он там не был уже сколько-то дней, а может неделю и больше, значительно больше. И теперь уже было что вспоминать, и он ходил по квартире и уже собрал все свои леи, рубли и уже прикинул, что задержится здесь до пятого января, когда ему принесут пенсию.

Да он прожил эти несколько новогодних дней в Кишиневе: смотрел телевизор (боевики, которые крутили по кабелю — снова восхищался цветной картинкой Панасоника), выходил за продуктами в магазин и заглядывал на базар (который начал работать уже второго января — искал уже наметанным взглядом что-нибудь интересное для 76 года): и даже эти картофелечистки, и дрель без провода на аккумуляторе, и даже эти бесконечные апельсины, бананы и мандарины…

Глава 8

Коммунист Панышев, будущий директор швейной фабрики, в июле 41 ушел добровольцем в Народное ополчение. Ему повезло: он был ранен и не попал в окружения под Вязьмой. Он долгое время не мог себе объяснить — почему он остался жить, а тысячи, тысячи там погибли, попали в плен. Он, в какой-то момент наверное просто признал правоту бессмысленного случая и единственную правду — жить ради того чтобы жить. Он хотел хорошо жить, комфортно и сыто, и чтоб родные не нуждались ни в чем — ни его постаревшие бессребреники родители, ни даже одинокая тетя Клава из Александрова, ни его однополчане, кроме нескольких бумажных ополченцев, которые через несколько дней после копки окоп дрыснули в Ашхабад и Свердловск со своими рукописями, диссертациями.

Демобилизовавшись в 46, Панышев полгода работал в министерстве легкой промышленности, а потом был направлен в Н. Аспирант-технолог (для науки он считал себя уже ни к чему не годным) работал начальником лаборатории, потом главным инженером, потом директором фабрики. Производство только налаживалось. Все еще голодали, большинство жило в бараках — но он пока продолжал все мерить войной. Они работали на износ, но молодость позволяла. И это, оказывается, было, счастье — восстанавливать, возводить. А может счастьем была сама занятость, нужность, признание. Адреналин от страха ответственности и молодость, молодость (только теперь осознанная та последняя тридцатилетняя молодость) в окружении юных ткачих, секретарш, ответственных комсомолок.

Все застопорилось в 60-х, как бы переключилось на нижнюю передачу. Фабрика выполняла план. Все руководство поменяла квартиры. Оказывается, можно было купить машину, потом он съездил с женой в Югославию. Потом старые сослуживцы еще по министерству легкой промышленности стали начальниками главка и зам. министрами, и те слегка левые схемы (которые напрашивались сами собой) получили развитие, но и защиту.

Он вдруг почувствовал, что наступило время его поколения. А он не мог забыть своих сокурсников, одноклассников, ополченцев, однополчан. И чем дальше, тем расчетливее и душевней он помогал всем ветеранам, а может это теперь стала оправданием его воровству.

Он пробивал им путевки, квартиры, давал пристанище у себя в дом отдыхе, в конце концов, по праздникам раздавал просто деньги. Ну, пятьдесят рублей, ну сто.

Он чувствовал, что перешел, какую-ту черту, впрочем, она четко была обозначена в уголовном кодексе — "в особо крупных размерах". И мучения прекратились, когда он для себя решил, что в тюрьму не сядет и тому гарантией был его наградной ТТ.

Глава 9

Лето в Молдавии окончательно распахнулось в конце мая, и в июне в Кишиневе установилась продолжительная жара, а месяцем позже в Н. пришло устойчивое континентальное лето. С июльской температурой в апогее на несколько дней ничем не уступающей кишиневскому зною, но все равно с отчетливым резким похолоданием ночью.

Утром — ранехонько в Кишиневе Черников приезжал на центральный рынок, выбирал огородные помидорчики у старушек, потом искал брынзу, пробовал на вкус белые рыхлые пористые шматки — посоленее или посуше. Потом перебирался через два телевизора в Сибирь, с котомочкой (подозрительно, если с целлофановым кульком) выходил глубоко во двор на траву, и там, на завалившейся каменной оградке с обнаженными прутьями арматуры, завтракал по-молдавски помидорами, брынзой, а кирпич бородинского покупал в местном хлебном.

Потом он читал газеты на лавочке в парке, смотрел на прохожих, слушал, что говорят вокруг, и в каждый момент напоминал себе что это "двадцать с лишним лет назад".

Уже в июле однажды Черников выехал на несколько дней в "дом отдыха" Панышева (туда проторила ему дорогу Вайц). Он решился хотя бы несколько продолжительней оторваться от телевизора, окунуться с головой в прошлое без близкой привязи к ящику.

И так задержался там: вставал рано утром, подрагивал на крыльце в поисках пригрева где-нибудь на деревянной ступеньке, потом шел к речке, наслаждался ее родниковой свежестью. Он купался, весь день без обеда спал с удочкой под нависшей над заводью ивой. А с рыбалки он всегда возвращался мимо сельпо, где покупал пару бутылок водки, как гостинец для завсегдатаев дома Панышева. Старички, когда начинало темнеть разводили костер, звали Черникова с его уловом, который позвякивал в рюкзаке. Сам он пил мало, жалуясь на давление, но слушал внимательно разговоры. Его принимали за ветерана и по своей шпаргалке разученной в Кишиневе он мимоходом поминал Второй Белорусский фронт, 48 армию и Ломжа-Ружанскую операцию.

А спал он так с полудремой под звуки лесного шума, вдруг наподдавшего шелеста с порывом ветра и пением, ну пусть чириканьем птиц — всей этой гигантской природной симфонией в противовес той абсолютной космической тишине по ту сторону телевизора.

Он приехал в город в полдень, полагая по сложившейся привычке проникнуть в квартиру Семенчука в отсутствии хозяина, который должен был быть на работе. Когда Семенчук работал, его квартира была в полном распоряжении Черникова. Телевизор он всегда делал немым — наглухо вывернув тумблер громкости. И не трогал чужих вещей, кроме телевизора и вытирал за собой все свои отпечатки и потом по великому «догадался» приходить сюда с перчатками. И так ходил по квартире, открывая кран, и воду в туалете спускал в толстых кожаных перчатках, когда — то подаренных ему женщинами-коллегами на 23 февраля.

Но выходить, и возвращаться в квартиру было не просто. Он прислушивался к тишине подъезда и потом рывком покидал убежище, закрывая дверь одним поворотом заботливо смазанного замка, спускался как можно быстрее — «старческий большой слалом-спуск» — с четвертого этажа на первый (скорее скоростное сползание вниз в обнимку с перилами).

У соседей на площадке не было глазков. Двухкомнатную квартиру занимала семья пенсионеров с большим стажем. Трехкомнатную — занимала большая многодетная семья (четверо или больше детей — Черников за все время наблюдения так и не был точно уверен). Дверь у них практически не закрывалась и вот эта социальная ячейка, но впрочем, такая дисциплинированная и бесконфликтная, с каким-то душком непонятной секты, несла угрозу случайной необходимой встречи с неизвестной бродяжкой Черниковым.

Но сейчас он возвращался с дачи, предвкушая кишиневский душ и мороженное не в холодильнике, а в телевизионном павильоне (не кусок льда, а не подтаявшее, но не растаявшая субстанция с комнатной температурой).

Еще издали за квартал Черников услышал траурную музыку. Музыка была страшной из детства. Похоронный марш Шопена, исполненный примитивно халтурщиками на подработке с грохотом барабана, металлическим лязганьем тарелки-литавры, а потому так гнетуще.

Процессия с гробом вышли со двора на проезжую улицу, и двинулась по дороге. Черников осмелился спросить старушку: кого хоронят? Та поведала, что скоропостижно умер Петр Семенчук ее сосед. На работе случился инфаркт. В пятницу утром. Пришел на работу и у станка…

Черников смог проникнуть в квартиру Семенчука только поздно ночью или рано утром, иначе в четыре часа. Он открыл дверь ключом. В квартире никого не было, но оставались следы поминок: два сдвинутых стола покрытых скатертью, стулья из другой комнаты, вымытая посуда на столе, и еще с краю лежали фотоальбом, и еще какие-то личные вещи Семенчука. Почти новенький портфель, какие-то документы и даже профсоюзный билет, и водительские права, выданные еще в 49.

Черников включил телевизор и пролез в него. А кто и когда его выключит? И кто будет жить в этой квартире? Еще важнее кому достанется телевизор?

Перед тем как перелезть в Кишинев он взял блок с липкими листочками, написал на заметке «7 июля 1976, 4.25» и наклеил памятку на крышу приемника.

В Кишиневе был полдень. Черников потрогал «Панасоник». «Интересно сколько времени его не выключали — столько, сколько он отсутствовал здесь? А сколько он отсутствовал здесь. Трое суток? А точно ли это? Ведь он вернулся в Кишинев в тот самый момент, в который его и покинул». Голова шла кругом. Но телевизор исправно работал и не нагрелся.

Черников конечно думал о Семенчуке. Он вышел на балкон.

Он понимал и чувствовал, что для него Кишинев эпохи миллениума отошёл на второй план. Но он совершенно не хотел с ним расставаться и, например, уйти в эмиграцию в 76 год. Нет для него даже скромное знание будущего оставалось такой ценностью, ради которой и нужно было жить.

Глава 10

‌Телевизор включили на «той стороне» только через десять «кишиневских» дней. Это значит Черников каждый день (а бывало и два раза на день) заглядывал сюда, ожидая, когда включиться телеящик умершего Семенчука.

Он включился все равно неожиданно, заголосил советскими новостям. Телевизор находился на прежнем месте в квартире Семенчука. Только в комнате было прибрано: диван поменяли, стены были с другими обоями и занавески были такие сиреневые.

Здесь поселилась дочка Семенчука.

‌Даша училась в педагогическом институте. Девушке было лет 19 — невзрачная, тихая, скромная. Судя по разговорам, отец ей был безразличен (не видела его с раннего детства) и не хотела просить у него никакой прописки (но настояла мать). К Даше на выходные приезжала родня из района, постоянно обсуждали, что делать с квартирой. «Нельзя оставлять все Дашке, быстро найдется хахаль, пока подрастут остальные дети (уже не дети Семенчука), но с другой стороны хорошо, что здесь она оказалась в городе, когда этот умер…».

С появлением дочки Семенчука произошла кардинальная смена возможности проникнуть туда незаметно. Девушка не засыпала спьяну с включенным телевизором. Черников был в отчаянье. Он не мог переступить через экран. Он только высовывался, проверяя саму возможность вторжения, когда девушка при включенном телевизоре уходила на кухню или в туалет. Ну да туалет или ванна — вот возможность для Черникова совершить телепортацию. Он долго ждал, когда подвернется случай.

Включенный телевизор мешал прислушиваться — что делает в ванной девушка. Черников, просунув руку через экран, дотянулся до регулятора громкости и убавил звук, и теперь услышал, как из крана хлещет вода, и Даша, судя по каким-то плесканиям, находится в самой ванне. Черников, придерживая ботинки и курточку, на носочках прокрался в прихожую, и потом еще тщательнее, беззвучно открыл дверь и закрыл ее за собой, и еще в носках стоял на коврике и тоже опасался, что на площадке появятся соседи и быстренько обулся, не завязывая шнурков, и завязал их, уже выскочив на простор двора, и там же застегнулся, и прежде вытащил спортивную шапочку из кармана.

Он полностью успокоился за углом дома, хотя и не знал куда идти, и где будет ночевать.

Он зашел в дежурный магазин, работавший до одиннадцати, и снова шел по отделам (молочный, колбасный, кондитерский), вспоминая тогдашний торговый порядок: сначала заказывали продукты, потом шли в кассу, под стрекот кассового аппарата платили, получали чек и потом снова шли к прилавку и забирали товар.

Он вышел из магазина с кульком самых дорогих шоколадных конфет и не хотел их собственно есть, а взял этот кондитерский раритет ради непонятного интереса. И снова запах, шершавость бумажного оберточного рыхлого, и этот сумрачный вечер с одиночеством площадей, перекрестков и освещенными окнами пятиэтажек и реальными не микшированными звуками долгой пустынной улицы.

Из телефонной будке, уже на вокзальной площади, он позвонил Ирине Вайц:

— Извините за поздний звонок. Так получилось. Уезжал, вернулся, хозяева попросили освободить квартиру. Негде ночевать. С гостиницей не поможете?

— Ступайте в гостиницу «Металлург», вам найдут номер. Я сейчас туда позвоню от директора.

— Мне бы вообще снять квартиру.

— Завтра встретимся, поговорим.

На «ресепшене» женщина лет сорока приняла у него документы без слов, как только он упомянул Петра Иннокентьевича, и Черников окунулся в липкий туман уже забытого советского блата.

Номер был на шестом этаже. Он поднимался в лифте и рассматривал себя в зеркало. Пожилой мужчина в джинсах, в куртке защитного цвета, похожий на старого битника, несколько взлохмаченные седые волосы, но взгляд уже какой-то другой — не черниковский — не растерянный и не рассеянный.

Назавтра случилась встреча с директором. Состоялся деловой разговор. Он порывался узнать возможности Черникова, предложил ему условно работу снабженца, на что получил отказ. Ира сидела рядом.

Быстро решен был вопрос и с жильем. Сначала Черникову предложили общагу, потом Ира, увидев реакцию Николая Степановича, сказала, что квартиру найдет (во дворе знакомая собирается уезжать на долго). После двух его рулонов джинсовой ткани они уже не знали, что думать о нем. Подпольный цеховик в бегах?

В гостинице Черников не хотел останавливаться главным образом из-за телевизора. Ему нужно было отдельное жилье — куда он и переправит телевизор покойного Семенчука. Как это сделать — план уже был.

Рано утром на следующий день, когда Даша ушла в институт, он проник к ней в квартиру с помощью старого ключа. Он снял заднюю крышку телевизора и с волнением (а что если на самом деле сломаю ящик — как вернусь?) нарушил в одном месте контакт — соскреб до основания пайку. Он выбрался наружу и до шестнадцати часов (к тому времени домой возвращалась Даша) гулял по городу.

Даше он представился фронтовым другом Семенчука. Сдержанно огорчился на известие, что товарищ уже на том свете. Он достал бутылку водки, конфеты. Она пригласила его попить чай. Он попросил включить телевизор, посмотреть новости. Она сообщила, что телевизор сегодня сломался. Черников, представившись как раз телемастером, снял заднюю крышку, ну пару минут, стараясь не переигрывать, изучал внутренности ящика, сообщил, что приемник нужно сдать в мастерскую, и что он его заберёт немедленно, но взамен даст другой, т. е. сначала привезет другой, а испорченный возьмет на ремонт.

— Через полчаса заеду, заберу, а вам занесу другой.

— Да что вы. Так разве можно.

— Для моего товарища…

Черников через сорок минут привез на такси новенький, заранее купленный по блату через Панышева телевизор высшего класса «Горизонт 101» и забрал нужный ему «Рубин». Через неделю он известит Дашу, что телевизор пустил на запчасти, а пусть у нее остается новый.

Как он торопился обратно на свою съемную квартиру (Даша помогла спустить телевизор) и дал пятерку водителю, чтобы он помог поднять ящик на этаж. И водитель, наверное, еще не спустился и не уехал, когда Черников, восстановив контакты, уже врубал телеящик и просовывал руку внутрь экрана.

Квартира, которая устроила ему Ира, была однокомнатной. По ее словам, мать ее знакомой уехала в гости к сыну во Владивосток, помочь с родившимся внуком. Черников не хотел прикасаться к чужой постели и спал исключительно в Кишиневе или в «televizoriume». Он укладывался там, на полу на спальный мешок, надувной матрас и перед сном все равно думал, что мог бы попытаться спасти Семенчука (да зайти к нему за день предупредить об инфаркте). Но зато теперь он был обладателем волшебного телевизора.

Глава 11

Отказавшись от работы снабженцем, Черников все равно подносил по случаю Ирине образчики разной мануфактуры (например, чуть опередившие это линейное время «варенки»), потом натаскал разной синтетики для плащей и пару моделей тех самых плащей, предложил делать липучки… Но вот все-таки он старался с Панашевым никак не сближаться, предчувствовал не веселый конец — этим горе-бизнесменам-цеховикам.

Черников направлялся к Ирине Вайц вместе с пиццей купленной полчаса назад в Кишиневе. Она была еще теплой в белой коробке без единой надписи. Он ехал к Вайц в мастерскую (договорились к обеду), и вез еще пару колготок для образца, но скорее как для подарка (не уверенный, что Ирине понравится эта лайкра черного цвета с вульгарным подтекстом).

Черников, конечно, был очарован Ириной. Он ничего не ждал от предстоящей встречи, или ждал, надеясь на какую-то иллюзорную благодарность, в любом случае, у него было хорошее настроение и ничего не предвещало беды.

Но, когда он ступил на порог мастерской (постучал в дверь и, не ожидая отклика, приоткрыл ее), там за порогом его приняли крепкие руки "гебни" (скажем по-честному — пока только ОБХСС). В мастерской продолжался обыск. Кроме бледной Иры, стоявшей у окна, на табуретке сидел возле кульмана Панышев. Среди деятельных сотрудников выделялись два гражданских, наверное, привлеченных в свидетели. На главном рабочем столе, громоздился тюк с джинсовыми рубашками, сверху выкроек лежали пачки денег в банковской упаковке (миллионом здесь и не пахло), а еще на столе навалены были последние тряпки Черникова и остаток рулона джинсовой ткани. Панышев был понур, как будто безоговорочно был взят с поличным. Ирина отстранена, руки сложены на груди, кивнула в сторону Черникова:

— Вот он.

— А вот с тобой я хотел давно познакомиться поближе — резко обратился к Черникову мужчина лет тридцати пяти. На нем был темный костюм, белая рубашка без галстука. Высокий, крепкий, тренированный. С энергетикой освобожденного секретаря большой комсомольской стройки.

Это грубое тыканье, громкий голос, наверное, было приемом экстренного допроса. Черникова немножко повело и екнуло в животе и сердце, ослабли нижние конечности, и только присутствие Панышева, Ирины, и нежелание перед ними растечься в слизь восстановило дух Черникова.

— А я вас не знаю и знать не хочу. — все-таки не проблеял, а внятно сказал Черников.

— Ты арестован вместе с этим цеховиком, но к тебе есть особый интерес. Я пришел лично по твою душу. Как там по паспорту гражданин Семенчук, который не Семенчук, потому что настоящий Семенчук умер месяц назад. У меня уже есть постановление на эксгумацию. Будем говорить? Откуда импортное шмотье? А это что? — Он расковырял коробку с пиццей. Потом ему передали упаковку, с колготками изъятую из кармана брюк Черникова:

— Это что за похабство? — он сплюнул на пол. — Наручники и в машину.

Глава 12

Маслов Анатолий, принадлежавший все-таки уже к послевоенному поколению, был сыном районного партработника. Маслов отличник, спортсмен, в юности по наивности чистосердечно хотел служить в органах. Ему уже объяснили, что органы не любят инициативников и инициативу пришлось проявить отцу. По протекции вышестоящих друзей, после иняза сына направили в Новосибирск на дополнительную учебу. Разочарование пришло быстро. Ресурсов отца уже не хватало. В шпионы его не взяли. А недавно вообще сослали из контрразведки в отдел по защите конституционного строя.

Маслову с переходом в пятый отдел пришлось много читать. Не сильный его конек. Но, например, Трифонов зашел легко," деревенщики" — там Шукшин и другие — не очень. Высоцкий ему нравился без энтузиазма, но и вся эта западная музыкальная дискография, прослушанная не только на спецсеминарах скорее были больше об эрудицию, но не о вдохновении. К тридцати годам идеология в ее демагогическом склонении у него полностью выветрилась, а пустоту заполнили оправданный эгоизм и цинизм. Националисты — что-то примитивное. Евреи — не дураки. Голос Америки — настоящие последние новости.

Он тянул эту лямку без иллюзий. Досрочно званий не получал, жену давно не любил, но не бросал ее из-за сына и все-таки тоже из-за карьеры. Видный, высокий, статный он свои комплексы несостоявшегося шпиона успешно вымещал многочисленными любовницами, а в последнее время и рукоприкладством к своим подследственным.

Совсем недавно по необходимости (не хватало людей), контрразведка ввела бывшего коллегу в несложную операцию. Он должен был быть на связи с Ириной. Но возомнил из себя куратора, слишком инициативно докладывал руководству. Ведь дело неизвестного старика с документами Семенчука дохнуло на него предчувствием смутной большой удачи, когда он прочел коротенькую справку на покойного. Второй секретарь обкома подтверждал, что Семенчук лично знаком с Брежневым (в годы войны был недолго его личным водителем), что в прошлом году он передавал Семенчуку приглашение в Кремль на 9 мае, и еще раньше занимался обменом его квартиры. Из ОБХСС сообщали, что все изъятые материалы псевдо Семенчука имеют явное иностранное происхождение.

Приготовлялась гремучая смесь: разветвлённая сеть цеховика Панышева, уходящая куда-то высоко-высоко (что понадобилось межведомственно присылать для внедрения Ирину Вайц), скоропостижная смерть Семенчука (однополчанина Брежнева) и, наконец, неизвестный старик с иностранной подкладкой.

Маслов регулярно встречался с Вайц. Штучка была не простая. На конспиративной квартире при первой встрече он попытался изобразить что-то вроде ухаживания не по легенде, а наяву, но получил хорошо поставленный удар ниже пояса. Он обратил все в шутку. В компенсации она обещала воздержаться от рапорта. Но в отношениях “псевдолюбовников” пробежала большая черная кошка.

Черникова Маслов избил на допросе, даже не потому что последний молчал, а потому что чесались руки, потому что узнал, что за Черниковым скоро должны прилететь из Москвы. Потом допросить Черникова хотели из ОБХСС. У них после экспертизы сигарет "Мальборо" возникла куча вопросов.

Старик упрямо молчал. Из носа торчал окровавленный кусок ватты. Маслов вновь почувствовал этот прилив ненависти к этой тщедушной слабости старика, к его увядшей куриной шеи, дрожащим рукам, которому хотелось сломать, перебить хребет.

А Черников молчал на допросах, потому что не знал что говорить. Ему все равно никто не поверит и еще он никого не хотел пускать в эту тайну масштаба всего мирозданья, не хотел пускать даже вопреки своему ничтожеству.

Ирина была только на первом допросе, чтобы у Черникова не оставалось сомнений. Похудевший осунувшийся от бессонницы, он продолжал несколько дней молчать, даже не требуя адвоката. От прилетевшего кулака Маслова, он легко потерял сознание. Доктор сказал, что старик совсем плох — не перестарайтесь. По разговору Черников еще понял, что когда его откачают, возможно, применят спецсредство. Наверное, такой укольчик, сыворотку правды. Это было в пятницу, и в субботу он еще лежал в санчасти под капельницей. В воскресенье он попросил вызвать Маслова, и заявил ему, что пусть его доставят на съемную квартиру, по Гончарова 7. К нему должен, начиная с понедельника, прийти некий дядя Гриша из Бреста (примитивная выдумка) и только после ареста посланника Ми-6 (примитивная выдумка 2), который станет его свидетелем, Черников обещал дать откровенные показания.

— Та, что ты там — про Ми-6. - с усмешкой переспросил капитан Маслов.

— Я начинаю сотрудничать с вами. Выполните это условие.

— Почему он зайдет к вам? Почему вы не встретитесь в парке, в театре?

— Он должен подвезти много вещей.

— Как он выглядит?

— Чем-то похож на вас.

— Напишешь все подробно и по слогам. Есть какой-то предупреждающий сигнал — там цветы на подоконнике?

— Приоткрытая форточка на кухне.

— Это шутка?

— Нет, это вроде пароля.

— Кстати какой пароль?

— Нет никакого пароля. Он постучится и спросит Семенчука.

— Панышев в курсе?

— Панышев не был в курсе об этой другой моей деятельности. Ни тем более Семенчук.

— Зачем вы забрали телевизор Семенчука?

— Познакомились перед Новым годом. Дядя Гриша просил достать старый непримечательный телевизор. А я уже договорился с Семенчуком о продаже «Рубина», а он взял да умер, пришлось сделать обмен с его дочкой.

— Что-то темнишь с телевизором. Хотя его уже осмотрели. Зачем именно такой телевизор?

— Вам лучше знать. Под радиостанцию замаскируют?

— Как твое настоящее имя? Во время войны был на оккупированной территории?

Черников здесь смекнул — пора и заткнуться. Этот цепкий майор вывернет его наизнанку.

— Все, я устал. Принимайте решение. Письменные показания дам завтра на моей съемной квартире.

— Во сколько он может прийти?

— Не знаю, да хоть с утра.

Его перебросили на квартиру ночью, на скорой помощи без сирены. Он набросил на плечи белый халат, в руке держал докторский чемоданчик. Черников поднимался на третий этаж в сопровождении Ирины переодетой в фельдшера. Он попытался расслабиться, смотрел на нее сзади, начиная с первого этажа, смотрел на ее бедра, на ее стройные ноги, обутые в босоножки, которые он подарил еще в мае. Дверь его съемной квартиры отворилась без стука. С Черникова сняли халат, его надел молодой мужчина, и Вайц, улыбнувшись, поправила ему воротник.

— Васильев, не торопись, уйдем чуть попозже. Должны осмотреть больного, поставить диагноз и сделать укол. Минут десять-пятнадцать, не меньше.

— Так что тогда чаю?

— Не откажусь.

— Вы проходите, — молодой человек уже в белом халате обратился к Черникову, — Можете прилечь на свой диван, а мы будем на кухне. Но без фокусов.

Форточка на кухне была приоткрыта. Окно занавешено. Другой охранник остался с Черниковым, сидел в темноте, устроившись в кресле.

— Мне тоже чай и бутербродов, — попросил этот охранник.

— Николай Петрович — не голодны? — вдруг подала голос девушка.

— Не откажусь.

— Идите сюда.

Они ели бутерброды из докторской колбасы, пили грузинский чай.

— Там в серванте конфеты и шоколадки. Принести? — предложил Черников.

— Да видели, видели. Этот реквизит уже описан. — ответил Васильев.

— Тогда спокойной ночи — попрощался Черников.

Девушка только кивнула.

Черников шумно раздвинул диван, не удержав спинку со сломанным механизмом, разделся, но долго не мог заснуть.

Он увидел, как на кухне после телефонного звонка выключили свет и продолжали пить чай в полутьме. Похоже, им приказали поменьше отсвечивать.

— Но масло из холодильника можно? — спросил Васильев,

— Прекрати — ответила девушка. — Будет тебе от Маслова.

Оба они рассмеялись.

— А ты видела эти колготки черного цвета. Я бы хотел увидеть их на тебе.

Черников ночью спал и не спал, просыпаясь от бодрого храпа сотрудника, сидящего в кресле. Васильев, вернувшейся после отъезда скорой, все время стоял у окна за занавеской. Под утро его сменил охранник-храпун, и Черников провалился в тяжелый предутренний сон-сновиденье.

В девятом часу его разбудили. Он умылся, почистил зубы. Позавтракал, съел яичницу. Притворялся, медленно шаркая по паркету, как ему плохо и тяжело, какой он старый и дряхлый. Рухнул в неубранную постель, потом с трудом поднял, опустил лежак и спинку диван-кровати. Простыни, одеяло засунул в шкаф и потом, щурясь, как будто он без очков ничего не видит, посмотрел программу ТВ на понедельник: 10.00 «В мире животных». (цв.), 11.00 «Клуб кинопутешествий». (цв.)… Он потянулся, не спрашивая, так естественно, аполитично и вольно врубил телевизор под музыку заставки «В мире животных». Васильев не среагировал (он делал разминку, отжимался от пола). Второй сотрудник позвал его выпить чай. Черников весь напрягся (еще сильнее скрючился), смотрел только в телевизор (ящик работал!). Он как будто услышал, как разогреваются электровакуумные триоды — ламповые транзисторы. Васильев, оглянувшись на Черникова (последний это мог почувствовать только спиной), удалился на кухню, вот на минуту вышел из комнаты, а второй еще не входил. Прыжок Черникова был львино-пантерный — какой-то в одно касание пола толчковой ноги и бесконечный точный полет — залет в экран телевизора. Получилось! Он валялся на полу распластанный в своем зазеркалье. И уже вдаль уходил ряд с «Рубинами», лежащих плашмя, на полу без ножек. А чуть вдали такая же плотная единородная группа телевизоров «Панасоник».

Он лежал, опершись локтями, смотрел в телевизор, как в квартире пробили тревогу, матерясь, забегали, затопали два лейтенанта, проверяя окна и дверь, как сюда примчались из квартиры напротив еще два сотрудника, а потом телевизор выключили…

Старшего лейтенанта Васильева уволили из КГБ. Бывший погранец не унывал. Не посадили и даже не разжаловали, отправили служить в десантуру. В декабре 79 он не был среди первых кто с ограниченным контингентом входил в Афганистан, его очередь наступила в феврале 80. Он потом позже, уже в 90, при случайной встрече с Ириной Вайц, сначала вспомнили со смехом испарившегося Семенчука (Черникова), а потом рассказал про Афган:

«5 февраля, на обыкновенном пассажирском самолете, в котором была стюардесса и разносила минеральную воду и булочки, летели из Ферганы — в Кабул. Горы, припорошенные снегом, все серо, убого, сильный холодный, ветер. Через несколько часов вышли на аэродроме Джелалабада. Субтропики. Светит солнце, зелено, птицы поют, на небе ни облачка. Из-за жары ходили в тельняшках. Из аэродрома дорога в лагерь. По обе стороны — рощи из апельсин, очень бедные кишлаки, глина, солома, и дети, стоящие вдоль дороги, кричащие «бача бакшиш» …потом в горах обстреляли…он кричит, у него пол ляжки оторвано, а я растерялся от шока, забыл, что у нас у всех есть обезболивающие, вспомнил, сделал… Апельсины, мандарины, лимоны, грейпфруты…практически каждое утро начиналось с них. Апельсиновые сады были на территории бригады, но когда свои апельсины съедались, ходили через минное поле в близлежащий сад. А какой запах стоял, когда сады цвели, голова кружилась…».

Глава 13

Каркас узкой (чтобы могла пролезть в телевизор) двухметровой тележки сварили ребята из гаражей. Днище тележки застелили фанерой, установили промышленные колеса.

Черников еще купил новенький складной белорусский велосипед «Аист». Машинка была небольшой, с «женской» рамой. Он опробовал его, обкатал в televiziorume. Ездить было легко по совершенно гладкому ровному полу. Его огорчали маленькие колеса, но велосипед больших размеров он не смог бы сюда пронести.

Подростковый «Аист» бодро тянул на привязи даже нагруженную тележку.

Черников наслаждался скрипом педалей, шорохом колес велосипеда. Эти звуки были даже лучше какофонии множества включенных телевизоров.

Он неделю лихорадочно готовил припасы в дорогу. Овощные, мясные консервы, минеральную воду он купил в Кишиневе, хлеб, всю молочку, включая сметану — в советском 76. Фрукты, батарейки, переносную газовую плитку вместе с баллоном — опять в Кишиневе, консервы рыбные — только в Н, салфетки, бумажные полотенца — в 2000…

Он откладывал и откладывал выезд по разным причинам. Сначала залечивал раны, потом снова тестировал белорусский велосипед, волок на привязи тележку (из запасов ничего не трогал, а только подбавлял и докладывал книги, кассеты, батарейки, другую жратву). Он уезжал и возвращался назад в разные стороны. Уже потерял надежду быстро найти оазисы других телевизоров.

Он зачем то перед самым выездом снова залез в самый первый «переходной» телевизор 76 года и снова увидел спящего Семенчука. Живого!!!

27 августа 2000 по последнему кишиневскому телевизору…

В путь, дорогу.

Он не знал, как вернуться назад. Компас здесь не работал. Для ориентира Черников предполагал оставлять самый разный мусор в пределах видимости. Человеческий глаз, как утверждают, ночью способен увидеть горящую спичку на расстоянии в километр. Поверхность Земли в поле зрения начинает искривляться примерно на расстоянии 5 км. Здесь, похоже, никакого искривления не было. И светящийся телевизор можно было увидеть в бинокль и за 50 км (судя по китайскому спидометру).

Самое главное это борьба с тишиной. Он записал на кассеты радиопередачи, а потом просто подряд накупил всякого аудио — диски с аудиокнигами, с классической музыкой, лекции, радио спектакли, поп музыку. Отдельная история с генератором, который подзаряжал батареи от вращающихся педалей. Потом сотня батареек для CD плеера. Три пары наушников. Но впрочем, вначале хватало шелеста колес и поскрипывания сиденья, постукивание педалей и дребезжания груза в тележке — все это заглушало, забивало абсолютную тишину, при которой слышны были удары собственного сердца.

Насколько меня хватит? — задавался, конечно, вопросом Черников.

Он надеялся встретить новые телевизоры?

Он надеялся на светящиеся поля телевизоров?

Механические и электронные часы (он захватил и те и другие) что-то да отмеряли, и электроника подавала сигнал по прошествии суток.

Он давно ехал в трусах, майке. Температура была стабильна — 22 градуса.

Он давно бросил теплую куртку как ориентир. Потом шапку, тяжелые сапоги.

Он сначала боялся добраться до Северного сияния и сибирских морозов?

Он крутил педали и в этой почти бестолковой работе (белка в колесе) он все равно находил смысл и последнюю радость. Он совершал движение (а может он стоял на месте в иллюзии велотренажера — пейзаж оставался одним и тем же). Он бросал через несколько километров (отмерял по таймеру), когда нужно было метить пространство очередным предметом — бутылку из-под воды или клочок обёртки, бумажную салфетку или шкурку банана, или дырявый носок (значит, все-таки, трение было в кроссовках). Спал он сначала в спальнике на гусином пуху (заползал вовнутрь), потом спал просто лежа на этом спальнике).

Ни рассвета и ни заката.

Сурдокамера, барокамера?

Сны о Земле. Там вдруг счастливый момент, непонятная поволока памяти затуманенного сознания. На раме своего байка он отмечал красным фломастером палочкой минувший день. Шесть коротких палочек и потом — длинная.

Неделя, другая, месяц…

Заканчивались продукты. Он продолжал только пить. Он стал чаще делать остановки, лежал ослабленный на спальнике и реагировал только на попискивание таймера, и уже не реагировал на тишину, и не мучился подзаряжать батарейки, и все реже (с большими перерывами) кидал мусор для ориентира, и не смотрел куда ехал, крутил педали с закрытыми глазами, крутил, крутил и крутил…

Черников перестал бояться сойти с ума от бесконечного одиночества, потому что он на самом деле сходил с ума.

Иногда ему нестерпимо хотелось болтать, говорить, до хрипоты орать песни без слуха и голоса. Сон стал коротким тревожным. Просыпаясь, он бросался к велосипеду, разгонялся, но бодрость быстро сменялось усталостью. Было и так, что в какой-то момент, он вдруг засыпал на ходу, и заваливался с велосипедом. Он лежал на полу, засыпал, и оказывается, мучился отсутствием сквозняка, похолодания… А наслаждением было лежать на жестковатом полу, и потом подкладывать одеяло, подстилку под тело, подушку под голову (наверное, здесь все-таки не могли отменить гравитацию, закон тяготения).

Умываясь, он проливал воду на пол и теперь долго вел наблюдение, как растекалась она, как физически осуществлялось ее поверхностное натяжение, как она не медленно и не быстро (но все-таки медленно) наглядно под недолгим наблюдением испарялась.

Он вспоминал свою жизнь и сначала все самое светлое: детство, вдруг, явственно голос мамы…

Он разводил костерок, чтобы согреть консервы. Потом закончились все дрова, таблетки сухого спирта. Он стал меньше есть и не от того что еще сокращались запасы продуктов, а от того что на нервной почве исчез аппетит. Он теперь подолгу лежал на полу, закрывая глаза — теперь единственным источником информации оставалась его память. Он поедал свою память, свое сознание.

Он похудел, обессилел. Вся рама велосипеда была помечена красными палочками. Он действительно продержался четыре недели. Он уже понимал, что обратной дороги нет.

У велосипеда сломалась задняя вилка. Черников поковырялся, даже не смог ее раскрутить (по правде все уже было безразлично). Он хотел одного — упасть и больше некуда не двигаться. Выпив воды из предпоследней бутылки, он, шатаясь отцепил велосипед. Сначала он толкал тележку перед собой за прикрученные ручки (выбросил все лишнее — коробку с книгами, пустые канистры), потом обвязался веревочным канатом, впрягся бурлаком. Тележка катилась за ним легко, а он шагал тяжело, но шел.

Глава 14

Отвесная стена, простирающаяся бесшовно в ввысь и ширину, сначала мерещилась издали, а потом стала явью.

Ровная гладкая стена из непонятного материала преграждала все пространство.

Собственно пол был из подобного материала только с другим оттенком. Пол был скорее песочного цвета, а эта стена скорее с примесью серого.

Глухой непроницаемый барьер по всему фронту. Черников теперь волок себя и тележку вдоль стены и был рад хотя бы тому, что дошел до края. Можно было поворачивать назад. Но почему эта стена?

Он увидел непонятный объект, лежащий у самой стены. Он шел, бросив тележку (сначала попытался бежать) к нему долго, убедившись уже в бинокль, что это человеческое тело. Скорее ребенок.

Девчонка лет 10–12, тощая замарашка, привалилась к этой серой стене, как брошенная сломанная кукла. Черников боялся предположить, что она мертва. Он некоторое время стоял, не смея подойти. Платье толстое грубое шерстяное. Нечёсаная голова с вздыбленным клоком волос. Лицо восковое, с глубокой бескровной царапиной на щеке. Он все-таки подошел, потрогал ее за руку и потерял сознание.

Он очнулся. Он лежал на полу, и его за руку держала ожившая девочка. Она была слабой, пошевелила губами, и Черников не услышал, а вдруг понял, что она говорит.

— Извини, это я подкачалась твоей энергией. Была полностью разряжена после взрыва.

— Какого взрыва?

— Не видишь — стена? Это как в подводной лодке во время аварии закрываются наглухо переборки.

— И что это значит? (Он пропустил вопрос: а что ты девочка знаешь о подводных лодках?).

— Пока не знаю. И я не человек, я робот. После взрыва я лежала разряженной, а ты прикоснулся, и я смогла подзарядиться тобой.

— Хочу пить. — пошевелил сухими губами Черников.

— Прости это будет выглядеть не эстетично. — здесь она отцепила его пустую фляжку с ремня, поднесла ко рту и излила туда тихонечко скромно без из рыганий какой-то жидкости. — Пей это очень полезно. Самый эффективный коктейль. Я его охладила до 13 градусов.

— Почему 13? — спросил Черников, даже брезгливо не потянулся к фляжке.

— Прими это как лекарство. А 13 градусов соответствует температуре большинства подземных источников пресной воды.

— Что будем делать? — спросил он, утолив жажду, этой приятной гадостью.

— Судя по показаниям где-то рядом есть окошко.

— Какое окошко?

— Ну телевизор. Нам нужно добраться до ящика и там восстановится.

— Что за телевизор?

— Из двадцать первого века, не далеко от тебя…

— Так куда идти?

— Сигнал шел из той стороны.

— А как ты ловишь сигнал?

— Старые телевизоры с электроннолучевой трубкой фонят сильнее, а жидкокристаллические характеризуются в основном низкочастотными электромагнитными колебаниями.

— Меня шатает, не знаю смогу ли идти.

— Не бойся, не брошу, хотя я тоже в режиме ультра-экономии.

Глава 15

Он просыпался, впадал в беспамятство, только ощущая мягкое убаюкивающее покачивание. Девочка несла его на руках. Он просыпался и засыпал и чувствовал только эти медленные гипнотические качели…

Сколько они так шли? Час или день или неделю? Почему она не уставала?

— Где мы? — Черников шевельнулся, осматриваясь вокруг. Он лежал на мраморном полу какого-то супермаркета бытовой технике. Внутри салона включен только дежурный свет. Кругом ряды с телевизорами, мониторами и другой электронной хренью. Слабость во всем теле отнимало последнее желание подняться, но голова прояснялась. Потом показалась девчонка с двумя кульками.

— Сейчас нормально поешь. Держала тебя на уколах.

— А где мы?

— Уже близко твоя локация. Это Кишинев 2020. Нашла "проходной" телевизор, он был в магазине.

— Нас не найдут?

— Сейчас глубокая ночь. Охранники крепко спят. Поставила блокировку на сигнализации и видеокамеры. Потом маскировочные поля. Ты сейчас невидимка. Потом решила сходить в магазин — тебе надо поесть. Ночью мало что работает, пока нашла дежурный маркет. Потом разбиралась с деньгами. Сняла что-то в банкомате. Продукты проверила только первичным анализом. Здесь, какая-та эпидемия, ходят в масках. Бактериологический, биохимический анализ крови — ничего критического… Главное я зарядилась по полной…

— Как тебя девочка звать?

— Назови меня как-нибудь. Мне не нравится мое последнее имя.

— А предпоследнее?

— Назови меня как-нибудь.

— Марфа.

— Это у вас называется шуткой?

— Эвелина.

— Неплохо. Эвелина Ганская, урожденная Ржевусская. «Ваша душа прожила века, милостивый государь, а между тем меня уверили, что Вы ещё молоды, и мне захотелось познакомиться с Вами"…

— Я это где-то слышал.

— Это из письма Эвелины Ганской Бальзаку, и я уверены — вы это помните.

— Почему вы уверенны, что я это помню? — Черников смутился от чудовищного допущения — Девочка ты читаешь мои мысли?

Они вышли наружу, когда проехал первый троллейбус. Она не боялась видеокамер и смогла открыть дверь, не прикасаясь к ним. Они распахнулись навстречу вопреки всем свои механическим, электронным засовам.

Черников не заметил в городском пейзаже радикальных изменений за минувшие двадцать лет. Больше машин. Поменялись вывески, но базар оставался на том же месте. По правде его мало интересовало кто сейчас у власти в Молдове, там, наверное, тоже поменялись вывески, но базар оставался на прежнем месте.

Они шли по центру города. Раннее утро. Рядом бойко шла эта пацанка. Она была грубо коротко стриженная, на ней болталось чуть длинное шерстяное платье слишком толстое для августа и намекавшее, что эта попрошайка ночь провела на улице. На ослепительном солнечном свете она чуть жмурилась, кожа лица была бледной, и глаза вдруг удивительно голубые, и совсем жалко смотрелись на ее ногах тапочки. Черникова примеряла с этим убогим подростком убеждённость в собственной ущербности: костлявый, дохлый небритый старик со своей внучкой выбрались из подвала погреться на солнышке, и потом позавтракать на помойке.

Они шли по центральной улице Кишинева, пересекли Бендерскую и Болгарскую. Некоторые светофоры обзавелись секундомерами, и это было забавно и философски: в сутолоке проспекта стоять, смотреть, как отсчитываются секунды, течет Время. Великолепна была тротуарная плитка. Они пересекли Армянскую, Хынчешть, улицу Еминеску, которая раньше была Комсомольская, и Черников хотел что-то сказать Эвелине, но не сказал, а хотел вспомнить: что здесь было кафе «Днестр»… Но ничего не сказал, да она и не спрашивала, а вполне возможна и все прочитала в мыслях. Они свернули на эту улицу Еминеску-Комсомольскую, прошли мимо бывшего Театра оперы, мимо бывшего Театрального кафе, мимо бывшей 15 школы, поднялись до улицы Киевской — «31 августа», остановились на улице Пушкина, возле Дома печати, и ждали зеленый свет. Через квартал попали в парк Пушкина и там присели, не сговариваясь, на скамейку (Черников снова подумал, что она похоже перехватила его желание присесть).

— Что будем делать? — спросил он.

— Нужно отсидеться, отлежаться. Ты очень плох. Нужна тотальная регенерация твоего организма.

— Интересно, а я жив в 2020?

— Я уже прокачала сети. Ты умер лет десять назад.

— А кто же тогда я сейчас? И что такое регенерация организма?

— Ты правильно понял — обновление, омоложение! Остановимся в мини-отеле. Здесь их много. Документы я сделаю. Сейчас подключусь к интернету. Мне нужно посмотреть, как выглядят паспорта. Тебе поменять имя? Не засыпай. Я, скажем, буду твоей внучкой…

Они поднялись несколько кварталов вверх. Черникова шатало, он уже ничего не хотел — только доползти до кровати.

Девочка шла, поддерживая старика, и он плохо помнил, как они оформлялись в гостинице. Договаривалась на английском девчонка, нагло, что-то втюхивала им, откуда-то возникшие, оказывается шведские паспорта, потом расплачивалась карточкой. В номере стояла двуспальная кровать, и Черников провалился в нее как в омут.

— Сколько мы здесь? — спросил Черников. Он оглянулся. Девочка сидела с телефоном в кресле у окна, закинув ноги на подоконник.

— Планета Земля сделала три оборота, — непонятно серьёзно или, шутя, сказала девчонка. На ней тот же толстый шерстяной свитер-платье. Чего она замерзла от кондиционера?

— Три дня что ли?

— Первый тест пройден. Субъект подает признаки сохраненного интеллекта. — она, улыбаясь, повернулась к нему.

Черников присмотрелся к девчонке, с нарастающим ужасом. Перед ним сидела другая девчонка — ему померещилась его подружка-попутчица из поезда 48 года. Они вместе ехали до Москвы, там расстались. И ее лицо все же было каким-то не полностью точным тем, а немножко другим, каким оно могло стать годом позже, а то и два. «Ну да это Солярис! Эта машина умеет менять внешность, бесконечная адаптивность, изменчивость, просканировала всю мою память, выбрала девочку, с которой я больше не встретился…»

— Я уверена, что тебе приятнее будет общаться с этой девочкой. А для меня это, как поменять одежду. За три дня ты, похоже, восстановился. Нам пора уходить отсюда, чтоб не привлекать внимание. Лучше уехать за город. Мне нужно сделать тебе переливание крови. Это будет твоя первая регенерация. Вообще первые регенерации самые эффективные — лет на двадцать — тридцать станешь моложе легко. Но следующие принудительные регенерации имеют плечо по короче и костыли нужны будут длиннее. После переливания, вместо крови будет другая плазма, которая откроет простор для перестройки организма: титановая прочность скелета, слух в диапазоне от ультразвука до инфразвука, зрение с переменным фокусным расстоянием, наконец, в коре головного мозга выращу биопроцессор. Кстати, вместо опухоли у тебя в голове и поместим компьютер.

За ними приехало вызванное такси с надписью и логотипом Яндекса. Они проехали мимо американского посольства, и машина вздрогнула на искусственной неровности спящего полицейского. Потом они уже спускались по Пушкина вниз, пересекли центральный проспект, все это было медленно, медленно с пробками на перекрестках и долгим стоянием у светофора,

Только за городом они выбрались на простор. Машина поехала с ветерком. Эвелина сидела спереди, пристегнутая ремнем, интересовалась у водителя — насколько экономична гибридная тойота.

Они остановились в каком-то селе. Девчонка сняла целый дом на окраине. Второй этаж был не достроен. За домом раскинулся небольшой сад, и в дальнем углу в заборе была калитка с тропинкой, ведущей к местной речушке.

— Что пообедаем, — предложил Черников, пройдясь по дому, сбросив сумку с одеждой, намекая, что кому-то надо идти в магазин.

— Никаких обедов перед переливанием. Она уложила Черникова в кровать, совсем нечистоплотно, даже не помыв рук, легким прикосновением воткнула пластиковую коктейльную трубочку сначала ему вену одним концом, а потом себе — другим, и он почувствовал как в сосудах, что-то зашипело щекотно, и ее жидкость-плазма потекла по его капиллярам.

Глава 16

Черников легко спрыгнул с крыльца, потягивался, удивляясь этому забытому ощущению все здоровья.

— Лови, — крикнула Эвелина, и Черников так спонтанно, но ловко поймал пустую бутылку.

— Ты что?

— Брошенный бейсбольный мяч летит со скоростью 47 м/с. Я бросила бутылку немного быстрее и ты ее словил как профессиональный кэтчер. Так кто кому должен задавать вопрос.

— Это мои новые способности?

— Самое главное ты должен научиться управлять обновленным телом. Закрой глаза.

— Зачем?

— Закрой. Что ты видишь?

— Ничего.

— Напрягись. Ты должен идти вперед, а ничего не видишь. Заставь себя сделать шаг вслепую. Ты должен почувствовать и преодолеть этот страх, неудобство.

— Я ничего не вижу. — Черников сделал шаг, потом вытянув руки, еще.

— Опусти руки и сделай шаг, поверни налево.

— Там же яма.

— Преодолей страх, сделай шаг.

— Вижу!!! — закричал Черников, сделал шаг, переступив через ямку. — У меня как включился экран… я все вижу!

— Как у тебя случилось с телевизором? — допрашивала Эвелина

— Новый год. Купил телевизор. 2000 год Миллениум. И вот за полночь обнаружил, что могу перелезть через экран и полез в него и, там, рядом стоял другой телевизор. Из 1976 года и там тоже был Новый год — 1976. В комнате спал мужчина, и я смог залезть в комнату и потом выйти на улицу и, значит, оказался в 1976 году. Как мне это объяснишь?

Черников сутки напролет сидел, ходил по двору с закрытыми глазами и смотрел по воображаемому экрану новости минувшего двадцатилетия: взрыв близнецов башен, окончание чеченской войны, первый черный Обама, бессменный некогда бесцветный Путин, совершивший рокировочку с Медведевым, война с Грузией, американско-иракская война, и эта наступившая эра интернета, смартофонов, реального видеотелефона в образе «Скайпа» или же «Вайбера», казнь Саддама Хусейна, казнь Кадафи, новые фильмы, новые кинозвезды, новые чемпионы и маньяки, новые книги, нобелевские лауреаты и так пока не решенная проблема с термоядерным синтезом, и пока некуда не девшаяся актуальная амплитуда цен на нефть и на газ… настоящий «большой рывок» Китая, наконец, конфликт России с Украиной — отсроченная гражданская война после распада СССР.

Он удивлялся, что глаза не болят от мелкого текста, а еще он мог прослушивать ролики с убыстренной в два раза речью (и не важно на каком языке). Но потом он стал как больной сенильной деменцией то и дело отключаться, проваливаясь в себя. Эвелина успокоила, что это синдром перегруженного сознания.

Утром они бежали по крутой тропинке вверх. Речушка прорезала здесь глубокий каньон, а Черников, прислушиваясь к своему организму, набавлял, набавлял скорость, чувствовал, слышал каждый шершавый толчок кроссовок.

Мокрая футболка уже давно была снята. В какой-то момент, не в силах удержать себя, он с разгона сделал прыжок через пропасть и пролетел легко метров десять с каким-то совершенно точным и липким приземлением на каменистый пятачок мыса.

"Она заставляет меня прочувствовать свое новое тело до последнего выхлопа".

Он хотел попросить у девчонки зеркало, но сообразил просто закрыть глаза и увидел себя со стороны, и, потешившись этой новой своей способности, он уставился на себя: нет, радикального внешнего омоложения пока не случилось…

Эвелина всегда спала не раздеваясь в джинсах, в футболке, иногда не снимала и кроссовки. Но все на ней было чистенькое и выглаженное и на кровати и простыне она не оставляла и намеков на грязь. Она никогда не ходила в туалет, не потела, не мыла голову и вообще не мылась, и не пользовалась косметикой. Чериников поначалу даже принюхивался к ней, как бы невзначай прикасался или тюкался ей в плечо и в шею и в волосы и всегда поражался свежестью ее кожи и изысканному амбре.

Все что она ела и пила чуть чуть подзаряжала ее аккумулятор.

Где твоя батарейка?

Эвелине было все интересно: она любила заходить в магазины ощупывала одежду, обувь, лекарства в аптеке. На базаре пробовала местные фрукты, очищенные орехи, принюхивалась к коробке с чаем (на нее смотрели с усмешкой, не зная, что она сканировала коробку, пробивала все эти преграды из упаковки — вдыхала аромат китайской камелии). Она шла по улице с привычкой прикоснуться к капоту машины (наверное, интересовалось устройством движка "бмв"). С ней интересно было совершать пешие прогулки вокруг села, останавливаться возле кургана, и она по «просьбе трудящихся» замирала, прикрывала глаза — сосредотачивалась и потом монотонно докладывала: «два захоронения: некрополь в виде кургана, высота 1,75 м от древнего горизонта. Насыпь овальной формы, в поперечном сечении 32 и 26 м. Вершина кургана уплощена, южный склон пологий. В северо-западной части — грабительский ход. Из находок — кости и зубы животных, фрагменты девяти амфор, обломки одной чернолаковой миски, обломки лепного кувшина, бронзовое зеркало, железная подпружная пряжка, бронзовый литой котелок. Больше ничего интересного…»

Эвелина выглядела лет на 15 и служила таким продолженным воспоминанием об этой попутчице: из тех уже спутанных подростковых реминисценций. А теперь, он мог, по другому, по взрослому подтвердить, чем нравилась ему эта девчонка, уже возрожденная девушка. Ну, эта общая симпатичность — украинка-полька, светлые волосы, какая-та нежная стройность, длинная шея, осанка… И что-то вновь отзовется в груди с замиранием в сердце — вот она улыбается глядя тебе в глаза, раскрасневшись, забравшись в гору, ты подходишь к ней ближе, ближе, мягкое четкое очертание губ, бусинки пота на гладком лбу, все ближе и ближе растворяясь в ее глазах…

— Ей было 12–13?

— Ну да, где-то класс шестой.

— И что ты помнишь?

— Я помню она в матросской форме.

— Ну ладно когда доберемся до секса, надену школьную форму.

Она часами загорала на солнцепёке в купальнике, сидела себе на лужайке в позе лягушки (подобрав ноги под себя), и в это время, оказывается, шла интенсивная подзарядка аккумуляторов.

У Черникова было свое расписание: рано утром пробежка, потом все-таки завтрак приготовленный Эвелиной. После завтрака он шел на прогулку с мольбертом, на дальней опушке изображал из себя художника. На самом деле отрабатывал урок концентрации внимания. В самый неподходящий момент менторский голос Эвелины звучал в голове:

— Пища по-разному влияет на работу мозга. Например, «быстрые углеводы» — белый хлеб, конфеты, кондитерские изделия — провоцируют выброс глюкозы в крови. Человек чувствует прилив энергии. Однако затем уровень сахара достаточно быстро падает, человек ощущает усталость и уже не может ясно мыслить. Медитируй, найди визуальную точку концентрации, сфокусируйся до предела, например, разглядывая ворсинку кисточки, как будто включи микроскоп — хорошо видна структура объекта: луковица, чешуйки и стержень, видны естественные повреждения волоска в виде изломов и секущихся кончиков. Видишь?

— Вижу!

— А теперь отдай себе приказ: "я хочу услышать, о чем говорят две женщины на той стороне реки". Слышишь, что они говорят?

— Слышу! Ругают кого-то по-румынски с матом по-русски.

— Расслабься, совсем расслабься. Достичь полной концентрации можно только при условии, когда человек чувствует себя в безопасности.

— А я еще человек?

Глава 17

Они вернулись в Кишинев в сентябре 2020.

Жара отвалила. Резко наступила осень. Стекла маршрутки то и дело покрывались моросью.

Эвелина вела себя, как обыкновенная девочка, но может быть, чуть увереннее расплатилась с водителем и указала своему спутнику — присесть у окна. На это можно было пофантазировать — дочь заботится об одиноком отце (уже помолодевший Черников сбросил моральную схиму безнадежного деда). Потом она заставила предка съесть яблоко и подала ему салфетку, забрала огрызок себе в кулек.

Он уже многое знал, что изменилось здесь в республике и в Кишиневе. Кто там, у власти и кто такой Плахотнюк и Санду. Двадцать лет прошло, но это оказалось так мало.

Сплошная мобильная связь, компьютеры, предсмертие телевизора, тротуарная плитка, бордюры, засилье автомашин и пронырливых самокатов, стеклопакеты и карантинные маски.

Он, конечно, еще подумал сходить на свою могилу, потом узнать что с его квартирой. Прямых наследников нет. Потом вспомнил кого-то еще, каких-то знакомых. Да, всем его погодкам — грядут юбилейные 90, и 90 процентов из них уже на вечном покое…

Эвелина напомнила, что надо выкупить телевизор, через который они проникли сюда. Она не прекращала мониторить этот экземпляр 50 дюймового смарт-лед-4к телевизора.

— Дорогая панель — никому не нужна. Ждет не дождется нас в том магазине. Но сначала снимем жилье.

— Снова в гостинице?

— Обратимся в агентство недвижимости — лучше снимем квартиру.

— А зачем нам квартира?

— Чтобы поставить там телевизор.

Приехав на автовокзал, Эвелина сказала, что ей надо сходить в туалет (притом, что она обходилась без этой опции обмена веществ). Ее продвинутый организм не имел никаких отходов — полностью замкнутый цикл с непонятной природой основного движка — заменителя сердца — микро термоядерный двигатель или что-то иное на не известных физических принципах. Когда она вышла из вокзального евросортира, Черников остолбенел, хотя мог ожидать что угодно, — она вновь кардинально сменила внешность. К нему направлялась взрослая девушка — молодая женщина, в которой он узнал попутчицу по купе — блондинку из новогоднего поезда 76 года. Длинноногая флегматичная антидюймовочка «Ведерникова» с выгоревшей прядью пшеничных волос.

— Зачем? — подал голос Черников

— Извини. Я решила поменять гардероб. Мы женщины ведь такие.

Она была права: совершеннолетней девушке сподручнее было снимать квартиру, да и вообще контактировать с этим миром. Она установила контакты с агентством недвижимости еще из села, и теперь нужно было только съездить посмотреть квартиру. «Двушка» была в самом центре, и ехать было не нужно, а только пройти метров двести и подождать пока подойдет женщина от агентства. Дом, сооруженный в пятидесятых располагался на перекрестке Армянская — Штефан чел Маре. Вход был со двора. Они устроились на скамейке: молодой-немолодой мужчина и девушка. Со стороны они выглядели странной понятной парой: какой-нибудь бизнесмен и его секретарша, наконец, убедившая папика снять для нее квартиру. Именно так все представила женщина из агентства. Мужчина чего-то стеснялся и опускал глаза, а эта рослая девушка была улыбчива и медлительна, и вся прелесть ее была, именно, в этой статичной пластики в духе античной кариатиды. Она почти без слов одобрила сделку, кивнув головой мужчине после осмотра квартиры, оплатила на полгода вперед.

— Что будем делать? Сходим за телевизором? — Черников проявил инициативу. Они сидели на кухне, и ему неприятно было предложить ей выпить чай или кофе, потому что она не нуждалась не в том ни в другом.

— Пойди, прогуляйся. За телевизором я смотаюсь сама, чтоб не подсунули брак. Возьми эту карточку вместо денег, здесь уже во всю безналичку пользуют.

— А как мне с тобой связаться?

— Вот тебе телефончик-айфончик. Потренируйся пальчиком по экрану.

До своего последнего кишиневского дома он прошелся пешком. Вот и его двор. Зайти — не зайти. Кто его помнит, и если даже уловят сходство — примут за сына, за внука. Он дошел до своего подъезда и не встретил никого из знакомых. Он поднялся на свой этаж, позвонил в дверь к соседям, будучи уверенный, что тогдашние соседи — пенсионеры (на пять лет постарше его) вряд ли откроют дверь. На звонок отозвался молодой женский голос, и Черников пояснил, что ищет соседей своего родственника из 55 квартиры по фамилии Кордунян.

— Да это мои — прадед и прабабушка, — дверь открылась.

— Ну, а я родственник Черникова, он проживал в соседней квартире.

— Да что-то слышала. Там пропал человек лет двадцать назад.

— Вот, вот пропал. Я здесь ненадолго и решил зайти. А кто там сейчас живет?

— Одна семья. Скажем между нами — не очень доброжелательная — Женщине было лет тридцать, по-русски она говорила с акцентом, но улыбалась. — Я помню, мама рассказывал, что сосед прабабушки куда-то однажды исчез, и потом вскрыли квартиру, и никого не было, только телевизор включенный.

— Мой отец его двоюродный племянник, когда узнал, что я буду в Кишиневе, попросил хоть что-то узнать. Так не советуете беспокоить соседей?

— Попробуйте — пожала плечами женщина.

Дверь за женщиной закрылась. Черников позвонил в свою дверь (она даже внешне уже была не "своя" — новенькая металлическая красивенькая дверь разве только не китайская).

— Кто там?

— Здесь раньше проживал мой родственник. Хотел бы узнать никаких вещей от него не осталось?

— Не знаю ничего — зло отрывисто ответил мужик.

— Ну, можно хоть взглянуть на квартиру. Я приехал издалека.

Дверь открылась. Мужчина лет сорока был на голову выше Черникова. Возможно, он разглядел в глазок Черникова и не побоялся открыть дверь, предвкушая назревание скандала с заведомо слабым соперником.

— Чего надо?

— Хотел что-нибудь узнать о родственнике.

— Ничего не знаю.

— Ну, вот вижу оленьи рога… — Черников разглядел свою семейную реликвию, висевшую в прихожей.

— Вали отсюда — у мужика налились кровью глаза.

— Ну, хоть какие бумажки остались. Старые письма?

— Тебе чего нужно? — Мужик еле сдерживался и уже не сдерживался, поднял волосатую руку. — Пошел вон — психика сваливалась в экстазе праведного припадка. Он хотел оттолкнуть Черникова, и вдруг его рука уперлась вместо грудной клетки Черникова в стальную твердь банковского сейфа. Инерция руки легко погасилась, и даже стало больно костяшкам пальцев, когда рука сжалась в кулак и теперь попыталась усилить толчок-удар.

Черников тоже почувствовал этот молниеносный прилив мощи во всем организме — адреналин дал запуск преображения в квази Халка. Внешне Черников не вырос, не потолстел, но какие-то проснувшиеся внутренние контролеры, оповестили, что он сейчас весит 500 килограмм и сила удара превышает 2 тонны (с такой силой автомобиль на скорости 65 км\ч врезается в стену). Он среагировал максимально пассивно (контроллеры кричали — "не навреди") слегка подвинулся на полшага вперед, оттесняя мужика за порог.

В квартире все поменялось кроме расположения комнат. На стене в гостиной висел плоский «Самсунг». "Бессмысленно спрашивать, где мой «Панасоник." — рассуждал Черников.

— Что это было со мной? — он позвонил Эвелине.

— Все в порядке — откликнулась Эвелина — Организм продолжает меняться. Небольшой конфликт, всплеск адреналина — вот тебе триггер чтоб твой организм вышел на новый этап. Поэтому мы уехали из села, мне нужна была эта провокация. Теперь в момент кризиса ты превращаешься в танк, или в пушинку. Попробуй спрыгнуть без парашюта с десятого этажа и автоматика выведет тебя на безопасный режим — будешь парить как листок, из школьной тетрадки выброшенный в окно…