Через лес (рассказ из сборника)

Антон Секисов ЧЕРЕЗ ЛЕС ^{(История Рождения, Жизни и Краха сериала «Русский лес»)}

Предложение сняться в кино застало меня в жалком состоянии. Помню, стоял на кухне, чистил картошку специальным ножом-картофелечисткой, и тут накатили слезы, я вышел на улицу, лил теплый июньский дождь. Я просто стоял в ночи с пакетом мусора, и слезы лились, и лился дождь, шумный и теплый, как душ в моей душевой кабине. Тогда Жука позвонил в первый раз. Я услышал его веселый и возбужденный голос, так контрастировавший со всем, что происходило со мной и вокруг меня.

Он кричал про то, что придумал сериал, который станет одновременно «хитом» и «бомбой». Я перенес намокший уже телефон от левого уха к правому, которое было у меня не таким чувствительным.

— Русский лес! Русский лес! — Он перекрикивал дождь, и казалось, как будто он трясет меня за грудки и бьет по щекам, таким заметным казалось его присутствие.

— «Русский лес»? Это название? — спросил я.

— Обещаю, сынок, тебе понравится. Можешь просто меня обоссать, если нет. Но этого не может быть. Скорее захочешь мне шляпу отполировать, так здорово я все придумал.

— А… вот как.

Я вернулся к своим слезам и унынию и через секунду уже забыл про звонок.

За пару недель до этого я расстался с Кристиной. Сам не понимаю, зачем я так поступил. Бывают такие решения, еще не приняв которые, уже чувствуешь, что обязательно будешь жалеть о них, но все-таки принимаешь. В Кристине меня устраивало абсолютно все, кроме, быть может, имени. Хотя, в общем, и имя нормальное, не знаю, чего я к нему прицепился. Кристина, ну подумаешь. Лучше Жанны или Анжелы во много раз.

Быстро приходило осознание, что я потерял большую любовь, быть может, любовь всей жизни. Кристина была слишком хороша. То есть если бы существовал автомат, в который можно было ввести параметры идеальной девушки, то, введя их, я наверняка получил бы кого-то вроде Кристины. Или актрисы Евы Грин. Но, что хуже всего, я сам сконструировал свое несчастье. Я был сам, до мельчайшей детали, во всем виноват. Мне стало слишком хорошо, а я испугался. Так уж само собой получается: от комфорта всегда бегу.

Помню, она даже не разозлилась, а посмотрела на меня удивленно, мол: «Ну ты совсем дурак». Через пару недель она была уже с другим. А я нашел между диванных складок ее заколку и волос. Этот волос был просто чудо, душистый и нежный, упругий, я закрутил его вокруг пальца и не расставался с ним. С реальностью у меня установились мучительные отношения. Я не мог выносить, когда она слишком приближалась. Я стал пить портвейн «Алушта» прямо с утра и пил понемногу в течение дня, чтобы держать реальность пусть на небольшом, но достаточном от себя расстоянии.

Второй раз Жука позвонил со своим сериалом, когда я бродил по аллеям Введенского кладбища, чокаясь с памятниками. Я был ужасно пьян. Погода была отличная. Старинные памятники сыпались на глазах. Только я присел на оградку к трогательной чете моряков, у стены с урнами, как в мою жизнь опять ворвалось чрезмерное оживление.

— Братан! Сынок! Отец! Старина! Я вот что придумал. Ты будешь играть главную роль! Я уверен в тебе на все сто, лучше никто не справится. Сейчас едем в Воронеж на канц, параллельно пишу сценарий. Может, купишь билет, да и рванешь сюда? Прокатимся по городам, додумаем все, а в Москве приступим к съемкам. Только я спину сорвал, даже реп на карачках читаю.

— Прости, но, наверное, нет. В смысле, это интересно, кино и все такое, но у меня совещание. Прямо сейчас, — быстро нашелся я, хотя в начале разговора казалось, что я не смогу вспомнить и своего имени.

Я пожелал ему скорейшего выздоровления, и мы попрощались. А через несколько дней он приехал в Москву. Обычно аккуратный, он был в белой футболке с чайным пятном, со стрижкой, как у малолетнего преступника, а его глаза пылали вдохновением и безумием, было ясно, что он не отступится от своего сериала и от меня. Я же, со своим унынием, чувствовал себя кем-то вроде слабоумного малыша рядом с энергичной мамашей.

Жука заселился ко мне. Я был так растерян, что понял это только на следующий день, когда он решил убраться в квартире и засыпал полы «Пемолюксом».

У меня было довольно грязно. По-настоящему грязно. Кухня была вся в жиру. На стеклопакетах осели слои пыли, спрессовавшиеся в грязь. Грязь, жир, пятна самого разнообразного происхождения. Удивительно, что он набрался смелости разгрести это все.

— Давно ты не убирался?

Я вспомнил, что последний раз здесь убиралась Кристина. Это было не так уж давно, так что замусорить кухню мне удалось в рекордные сроки.

Жука бодро налил воду в таз, насыпал средство, бодро стал вытирать пол. Мне нравился его настрой. Не теряя бодрости, веселого непринужденного настроя, он взялся за газовую плиту, и тут завяз. Это был вызов даже для мастеров уборки. В конце концов плита его сломила, хотя он не признавал поражения до последнего.

— Уборка — это чистый кайф! — уже несколько вымученно повторял он, хотя было видно, что тряпка вот-вот вывалится из его рук и он сам от усталости упадет на пол. Но он еще долго сопротивлялся.

Всю ночь я ворочался, вспоминал, как Кристина лежала рядом со мной на этом диване, как я мягко прижимался к ней сзади, и нам совсем не было тесно вдвоем. Я вспомнил, что ее любимым словом было «милый». Она часто повторяла его, иногда и по нескольку раз. «Милый, милый, милый», — говорила она. Мне нравилось. Я несколько раз произнес это слово вслух — негромко, чтобы Жука не решил, что я так зову его к себе, или что я сумасшедший.

Жука, поспав пару часов, зашевелился на кухне, опять стал что-то тереть, потом опять защелкал по клавишам. Наверное, доубирался и теперь работает над сценарием, подумал я с досадой. Умеет же человек увлечь себя чем-то до такой степени, что ему становится наплевать на сон. Я подумал, что если попробовать отдаться этому процессу, попытаться заразиться безумным энтузиазмом от Жуки, то тогда, возможно, я смогу выкинуть из головы Кристину.

Жука спрашивал о моих делах, но было видно, что вопросы эти формальные: голова его доверху забита «Русским лесом», и больше туда ничего не поместится, не стоит и пробовать. Я жалел его и не отвечал, хотя вообще-то я больше всего любил говорить с Жукой о женщинах. Впрочем, сейчас ему было даже и не до женщин. Без большого дела Жука пил и лежал, впустую ходил по городу — он не умел размеренно жить, а либо разлагался, либо был как стрела, летящая к цели.

Жука мечтал о режиссерской карьере довольно давно и уже предпринял несколько попыток в этом направлении. Я видел его короткометражку и клип, и меня они слегка настораживали. Короткометражка называлась «Мужики не лижут», и там на протяжении всей картины герой находился в туалете, ссал на сиденье унитаза, нюхал пальцы, вынимая их из трусов, в общем, смотреть было неприятно, а клип был очень динамичный, правда, немного смущало, что герой ни на секунду не прекращая дрочит.

Все-таки я был воспитан в консервативной среде, и оказываться в роли такого героя не хотелось. Но в этом было и что-то манящее. Я сразу понял, что одновременно хочу и боюсь этого.

В этот раз Жука придумал сериал о друзьях, писателе и издателе, которые начинают свой путь в литературном бизнесе. Издатель был жуликоватым активным парнем, которого должен играть сам Жука. Мой персонаж, писатель, был стеснительным ипохондриком, и в каждой серии он ходил на прием к новому врачу и находил новую работу. С женщинами у него, само собой, не ладилось.

Я почитал поэпизодный план, и возникло ощущение, что сериал может и в самом деле выйти очень хорошим, но при условии, что главную роль буду играть не я. Думаю, практически любой человек сгодился бы на нее гораздо лучше. Казалось, что я не могу даже просто стоять в кадре. Даже сыграть официанта, который ставит на стол кофе или просто стоит в массовке. Причем я осознавал свою полную актерскую несостоятельность еще с детства, и это даже не было связано с каким-то позорным фактом моей биографии, мне для этого вовсе не требовался позорный факт. Я мог представить себя кем угодно, но актером не мог представить себя даже в самых вольных фантазиях.

Жука, напротив, был убежден, что, если человек не дебил, то через несколько дней он втянется. В том, что я не дебил, были сомнения.

Жука записал на флэшку фильмы, которые требовалось посмотреть, чтобы подготовиться к роли. Кроме того, он сказал, что мне необходимо исправить дикцию, для этого нужно читать вслух с карандашом во рту, или другим предметом, который бы затруднял речь. Видя, что дело принимает серьезный оборот, к ночи я так разволновался, что даже почти забыл о Кристине. На этот раз я пил «Алушту», чтобы не думать о кинематографе.

Жука, просыпаясь часа на три раньше меня, одновременно писал сценарий, выбивал офис, набирал команду, планировал съемки. Неистовая жизнь бурлила рядом со мной. Я безвольно лежал за тонкой стенкой, но уже чувствовал, как эта воронка потихоньку засасывает и меня. Уже через несколько дней мне тоже захотелось кому-нибудь позвонить и что-то выбить. Я начал с малого и сунул в рот обкусанный карандаш. На столе лежал раскрытый на середине сборник рассказов Сэлинджера.

Офисом стала студия знакомого скульптора Жуки возле «Багратионовской». В центре стоял огромный, по виду не очень устойчивый памятник писателю Шолом-Алейхему, с коряво вылепленным семисвечником на постаменте. На стенах висели мечи и топоры с поржавевшими лезвиями. Жука прохаживался среди бюстов философов, покачивавшихся от его шагов, потом подбегал к доске и быстро писал мелом или зачеркивал уже написанное. Мне казалось, что быть таким энергичным просто нельзя — либо он под спидами, либо на батарейках.

На пробы стали приходить актеры. Настоящим актером среди них был, кажется, только один парень, студент ВГИКа, остальные были людьми, найденными по объявлению. Что-то объединяло их всех между собой — было даже трудно понять, что именно, может, странное сочетание уверенности в себе и ранимости, может, просто легкая доля безумия в глазах. Жука наставлял на них камеру и, задавая неожиданные вопросы, записывал их реакции. Уже вечером, когда мы сидели дома, он пересматривал отснятый материал. Жука по-прежнему не отдыхал ни минуты. В одну из ночей я проснулся от того, что он кричал. Я подумал, что ему снится кошмар, и не стал входить. Оказалось, у него защемил нерв в спине, и на следующий день он в первый раз не поехал в офис.

Вечером, когда я собрался пройтись погулять, он подошел ко мне, сильно сутулясь, но с улыбкой ликования на губах, и сказал, что моей партнершей, моей девушкой по сюжету станет Агния Кузнецова.

От неожиданности у меня выпал рюкзак из рук, хотя он был совсем невесомым. Кузнецова была той самой актрисой из «Груза-200», над которой издевался маньяк-мент. Такой удачи я не мог и вообразить. Сразу вспомнилась знаменитая сцена «Жених приехал», когда ей, прикованной к кровати, бросают с этими словами труп жениха, афганский «груз-200». Я придумал подговорить Жуку, чтобы, когда она придет пробоваться, при моем появлении он сказал: «Жених приехал». По-моему, это была бы очень смешная шутка. Но этого не произошло. Агния Кузнецова отказалась. Была выдвинута версия, что она набрала лишний вес в перерывах между съемками и стеснялась играть в постельных сценах, но скорее всего она просто не хотела играть бесплатно в любительском фильме. Также у меня возникла версия, что она отказалась сниматься, увидев мою фотографию, но я старался гнать ее от себя.

События развивались стремительно. Я толком не освоился, каково это, говорить с карандашом во рту, а мы уже ехали в Петербург снимать тизер. Сюжет тизера был таков: я знакомлюсь с девушкой на вечеринке, мы идем к ней, трахаемся, а я в это время думаю о верстке своей книги, о том, что ничего за весь день не написал, а потом подхожу к окну и смотрю на лес. Конец видео.

Я не переживал из-за постельной сцены. Я переживал из-за того, что мне придется быть перед камерой и среди людей, а что при этом придется делать — трахаться, драться или, например, есть паштет, для меня было третьестепенной вещью. Пришлось удвоить дозу алкогольной анестезии. Другая вещь, из-за которой я начал переживать, была связана с поиском партнерши для съемок. Оказалось, многие женщины считают меня непривлекательным настолько, что даже имитировать секс со мной отказываются. Это очень и очень неприятно.

Но все-таки одна партнерша нашлась — артистка Александринского театра Полина. Мы ехали к ней в Петербург с Жукой и оператором Сашей. Я выпил две бутылки портвейна перед дорогой и потому не спал, а просто валялся в обмороке. Мы с Сашей оказались в одном купе с кавказскими тхэквондистами.

Мизансцена была такая: тхэквондисты сидели напротив нас — один был как мумия с головы до ног замотан в серебристую изоленту, вероятно, чтобы как следует пропотеть и похудеть перед соревнованием, второй был в одних трусах и, глядя мне прямо в глаза, улыбался. Оператор Саша спал с открытым ртом, слегка похрапывая. Мы ехали в тишине, и в окне мимо нас медленно проплывали заводские пейзажи. Потом в купе решительно постучал Жука. Его глаза привычно горели пламенем, особенно выразительным на фоне тусклого уныния за окном. Он вытащил меня в коридор и, крепко держа за плечи, как будто я хотел вырваться, рассказал, что едет в соседнем купе с двумя девушками и что хочет предложить им порепетировать постельную сцену. Я заглянул к ним в купе. Одна из них, темненькая, мне понравилась. С похмелья всегда так остро хочется хоть какого-нибудь человеческого тепла.

Он зашел туда и слегка пообщался с ними. Вернулся ко мне.

— Похоже, они слишком тупые для этого.

— Ладно.

Я вернулся в свое купе и смотрел, как сладко спит оператор Саша. Тхэквондист в трусах продолжал улыбаться мне.

Съемки были в квартире у знакомой Жуки, Атуреты. Мы тащили втроем все оборудование. Я протрезвел и чувствовал себя так, как будто сделал зарядку. Зато опять слишком нервничал.

Квартира была просторная, в темно-зеленых тонах. Я был сразу отправлен на грим к откуда-то смутно знакомой Наташе. Где же я ее видел? Принадлежности были разложены перед круглым старинным зеркалом, за ним виднелись желтые корешки советских книг. Кисточка щекотала нос. Наташа работала надо мной, прижимаясь холодным большим телом.

Кажется, теперь я настоящий актер, думал я, смотря на себя в гриме. Наташа сделала из меня уставшего парня, пившего и не спавшего всю ночь. Поверх настоящих синяков под глазами мне нарисовали фальшивые синяки и замазали порезы от бритвы. Перед съемками удалось поесть лапши с овощами, слишком жирной, меня чуть не вывернуло от нее.

Поначалу съемки шли очень трудно.

От меня требовалось просто зайти в ванную, осмотреться, сунуть руку в штаны, понюхать ее перед зеркалом, выйти. Я уже смирился, что не удастся обойтись без мерзостей нашего бытия. Доставать в кадре член мне было не нужно, но я нервничал так, что не мог даже нормально зайти в туалет, не уронив что-нибудь. Я как будто разучился ходить. Спина была неестественно прямая. Но кое-как, дубля с двадцатого, мы домучили эту сцену.

— Будешь водку? — спросил Жука.

Мне полегчало от одного слова «водка». Я слышал, что на съемочной площадке алкоголь запрещен — актеры потеют, ну и вообще ведут себя довольно странно, и даже не думал, что есть такая прекрасная опция. Девушка в больших роговых очках, назначения которой на съемках я так и не понял, сходила за водкой «Хортица». Я подумал, что теперь все пойдет на лад.

Артистка Полина должна была уже прийти, но ее все не было — задерживалась на репетиции.

— Ладно, — сказал Жука. — Давай пока снимем жопу.

— Жопу?

— Да, твою голую жопу возле окна. Это будет красиво.

Мы выпили водки все, и даже оператор.

К тому, чтобы показать свою жопу миру, я был готов. Правда, многие убеждены, что у меня ее нет вовсе. Я не особо рефлексировал на тему, есть ли у меня жопа или нет, в конце концов это не так уж важно, но вот теперь все узнают, что у меня нет жопы. Ну или есть. Посмотрим.

Я снял штаны. Оглядел окно и подоконник. На окне было нарисовано салатовое сердечко, в самом окне был виден противоположный дом. Казалось, что это тихий московский район, в окрестностях Университета, а на самом деле через один дом находились Невский проспект и Московский вокзал со всем его непрерывным шумом. На душе сделалось как-то приятней, от этого сочетания ощущения и реальности.

Я немного порепетировал подход к окну, находясь в трусах. Выставили свет и камеру.

— Снимай уже, что ли, — Жука похлопал меня по плечу, глядя на меня благодарно и виновато, как будто я должен был пожертвовать ему почку, иначе он умрет.

В комнате оставались Атурета, девушка в роговых очках и гример Наташа. Откашлявшись, я сказал:

— Обращаю ваше внимание, что сейчас я сниму трусы. Если кто-то желает выйти из комнаты, сделайте это, пожалуйста.

Никто не шелохнулся. Я снял трусы. Воцарилась мертвая тишина. Прошелся, встал у окна. Ощущения были очень странные и даже слегка приятные.

— Нормально, нормально, — говорил Жука, смотря в монитор. — Яйца обрежем, и будет кайф.

Потом сняли крупным планом лицо. Пришла Полина. В светло-синих колготках, простая русская баба, в моем вкусе. Не улыбнулась мне. Я выпил водки, три или четыре рюмки подряд, пока ее гримировали. Пришлось отправить девушку в роговых очках за второй бутылкой.

Жука прохаживался по коридору с сутулой спиной. Глаза его перегорели, и он не поднимал их. Моя тупость, дорога, алкоголь, духота, томительное ожидание артистки Полины вымотали его, а я же напротив, чувствовал бодрость. Ради искусства я готов был даже сдать билет, чтобы хоть до утра светить задом.

— Готовы? — спросил Жука.

Полина была не готова, ей еще требовалось покурить. Я выпил еще водки, поднялся вслед за ней на один пролет. Мы немного поговорили. Я стеснялся смотреть ей в глаза, а ей в мои смотреть было неинтересно.

«А в каких спектаклях играешь?» — «Сейчас репетируем по Толстому „Живой труп“. А так вообще в „Гамлете“, в „Маскараде“, в „Шуме“ еще. Так мало свободного времени. А ты, значит, писатель?» — «Писатель». — «Ясно, ну понятно. Ладно, пошли».

Разделись до трусов, не глядя друг на друга, легли.

— Положи ноги ему на плечи, прижми к себе, — сказал Жука.

Это было проделано. Жука хлопнул в ладоши, сказал «мотор», и мы стали двигаться. Перед постельной сценой я сходил в душ. Но, думаю, от меня все равно сильно пахло водкой и страхом. У меня не вставал. Через несколько дублей мы стали входить во вкус. Мне кажется, Полине даже нравилось. Думаю, в какой-то момент пробежала искра. Хотя у меня по-прежнему не вставал. Ну, в кадре этого и не требовалось.

Потом Полину сняли отдельно, мы выпили водки, и я подписал ей свою книжку, нарисовав, возможно, самое уродливое сердечко в жизни. Она ушла. Водка кончилась. Я был кристально трезв. Всю водку сожрал стресс, печени и мозгам ничего не досталось.

В тот вечер я опоздал на поезд — оказалось, он шел с Ладожского вокзала, а не с Московского. До утра гулял с петербургскими друзьями и пил водку. Сел на «Сапсан». Это были омерзительные четыре бессонных часа в вертикальном положении.

Тизер был быстро смонтирован, озвучен, и опубликован в сети. Большей частью комментарии были негативными, при этом направленными в основном против меня. Людям не нравились мое лицо (по мнению критиков, совсем не писательское) и мой голос. Двигался я тоже как-то неправильно (и при ходьбе, и при сексе), а футболка у меня была слишком модная.

Я и не подозревал, что люди могут быть так несправедливо жестоки ко мне. Но комментарии все появлялись и появлялись, и я не мог оторваться от их чтения.

Десятки раз я слышал о том, что переживали люди в подобных ситуациях, и теперь я ощутил на себе, каково это — чувствовать себя даже не голым, а вовсе без кожи, и когда сотни равнодушных людей как будто тыкают в тебя тонкими прутиками, и ты понимаешь, что они причиняют тебе эту боль не из каких-то извращенно-садистских чувств, а просто от скуки.

Жука опять работал с утра и до ночи — писал сценарий, обзванивал и собирал людей, искал деньги, но при этом на…