Чертова погремушка

– Знаешь, что бы я сделал в первую очередь, если б разбогател? – спросил Костя, пододвигая кресло поближе к обогревателю.

– Уехал бы жить в теплые края, – буркнула я, кутаясь в плед.

– Ты мыслишь масштабнее, – вынужден был признать он. – Я думал об автономной системе отопления.

– Плебей! – я презрительно фыркнула.

Наверно, в другое время между нами непременно началась бы тонкая и язвительная пикировка, но в квартире было так холодно, что сарказм замерзал на пути от мозга к языку. Декабрь в этом году выдался лютый, а тут еще во дворе прорвало теплотрассу, по ночам термометр, висящий на кухне, показывал всего десять градусов. Может быть, живи мы в обычной малогабаритной квартирке, она и согревалась бы от дыхания обитателей, но нашу огромную «сталинку» с потолками в три с лишним метра не спасал даже мощный обогреватель. Оставалось только напяливать на себя сто одежек, забираться под пледы и пить обжигающий чай. Кстати, как раз в этот момент чайник на кухне издал пронзительный визг.

– Ты! – одновременно сказали мы с Костей, глядя друг на друга гипнотизирующими взглядами.

Победила, как обычно, я. Мы с Костей близнецы, но поскольку я родилась на двадцать минут раньше, всегда считалась старшей, и брат мне обычно подчинялся. Ворча себе под нос что-то нелестное в мой адрес, он отправился на кухню, повозился там несколько минут и прикатил сервировочный столик с чайником, чашками и всем остальным, необходимым для обстоятельного чаепития.

– Может, помечтаем? – спросил Костя, наливая себе вторую чашку. – Надоело уже в телепузер пялиться, все одно и то же.

– О чем? О том, как разбогатеть?

– Лучше как в детстве.

– О волшебной палочке? – поморщилась я. – Извини, но меня это уже давно не увлекает. Я бы лучше помечтала об удачном замужестве. Или о хорошей работе. Чтобы ближе к реальности.

– Ну зачем обязательно о волшебной палочке? Помнишь, мы говорили: вот было бы здорово летать, как Ариэль. Или читать мысли других людей. Или…

– Знать и уметь все на свете. Помню, конечно. И тебе до сих пор этого хочется?

– Ну… – Костя смущенно уткнулся в чашку. – Бывает иногда. Например, когда ты дуешься на меня неделю подряд и говоришь, что вовсе не обижаешься. Или когда девушка говорит, что я ей нравлюсь, но ей нужно проверить свои чувства, прежде чем ложиться со мной в постель. Интересно, что вы думаете при этом на самом деле?

– Неужели тебе действительно хочется это знать? – усмехнулась я. – Поверь, не стоит. Многие знания умножают печаль. Скорее всего, девушка думает, как бы подинамить тебя подольше, поесть-попить-потанцевать за твой счет, вытянуть из тебя всяких подарков, а потом удалить твой номер телефона и забанить в соцсетях. А я просто жду, когда у тебя заговорит совесть и ты, наконец, внесешь в казну свою долю общих расходов.

Как часто потом я вспоминала этот наш разговор. Бывают в жизни такие моменты, которые словно предупреждают о том, что произойдет потом. Только вот понимаем мы это гораздо позже, когда все уже случилось и изменить ничего нельзя. И если бы мне пришло в голову написать книгу о последующих событиях, кардинально перевернувших нашу жизнь, наверно, я использовала бы сцену чаепития в холодной квартире в качестве пролога.

– Слушаю вас! – сказал он с идиотской приветливостью и состроил невидимому собеседнику сладкую улыбку.

Но как только невидимый собеседник начал излагать ему свою информацию, улыбка с Костиного лица стремительно сбежала. Он нахмурился и крепко сжал кулак свободной от трубки руки.

– Да, мы выезжаем.

– В общем, Ленка, давай пока разборки отложим. Одевайся, едем в больницу. Дядя Паша под машину попал. Говорят, до утра вряд ли доживет. Хочет нас непременно увидеть.

Всхлипывая и вытирая кулаком слезы, я оделась, как солдат по тревоге. На улице мы поймали такси и уже через двадцать минут входили в вестибюль Елизаветинской больницы.

Свирепого вида медсестра в несвежем халате ни в какую не хотела нас пускать, долго звонила куда-то и наконец сдалась.

– На второй этаж и в конец коридора, – буркнула она, повесив трубку, и снова схватилась за вязание. – Только там врач сейчас. Будете ждать.

Мы поднялись на второй этаж, нашли нужную палату и сели на жесткую банкетку рядом с дверью. Разговаривать не хотелось. Поверить в то, что дядя Паша может умереть, никак не получалось.

Наши с Костей родители погибли в автокатастрофе, когда нам исполнилось по десять лет. Мы остались с бабушкой Ниной, маминой мамой. Кроме нее и маминого старшего брата дяди Паши родственников у нас больше не было.

Впрочем, дядю Пашу мы видели нечасто. Картограф-геодезист, он три четверти года проводил в экспедициях, а зимой трудился в НИИ, обрабатывая полученные результаты. Дядя Паша приезжал к нам время от времени, привозил скромные подарки, водил в зоопарк и в кафе-мороженое. А еще рассказывал тысячи удивительных историй о местах, где до него не ступала нога человека – а если и ступала, то человек этот, хозяин ноги, зафиксировать сей факт на географической карте не удосужился. Дядя Паша казался нам добрым, умным и вообще замечательным – почти как папа. И мы с Костей страшно переживали, что он никак не может найти себе жену. Даже пытались познакомить его с нашей незамужней учительницей географии. Но дядя Паша только отшучивался: ну какая жена вытерпит его бесконечные разъезды.

А еще дядя Паша был человеком загадочным. Например, он без всяких ивовых прутиков и глиняных горшков мог определить, где под землей проходит водяная жила. Когда дядя Паша вышел на пенсию и перестал ездить в экспедиции, соседи по дачному поселку частенько обращались к нему с просьбой указать место для рытья колодца. Дядя Паша никогда не отказывался. Он медленно шел по участку, пристально глядя себе под ноги, и мне казалось, что он видит сквозь землю. Наконец дядя Паша останавливался и говорил: «Здесь». И ни разу не ошибся.

А еще он однажды точно указал место в лесу, где убийцы зарыли труп молодой девушки. «Как вам это удалось?» – с подозрением посмотрел на дядю Пашу полицейский капитан. «Я экстрасенс», – скромно потупился дядя Паша. Правда, потом он все же объяснил, что встретил двоих мужчин в лесу, они сидели и курили рядом с разворошенной лесной подстилкой. Тогда ему и в голову не могло прийти, что они зарыли в этом месте труп, а когда девушку стали разыскивать, тогда и вспомнил. Капитан, похоже, поверил, а мы с Костей – нет.

Посовещавшись, мы с ним решили, что дядя Паша на самом деле видит то, что находится под землей. «Дядя Паша, а ты можешь найти клад?» – приставали мы к нему. «Клад? Конечно, могу, – усмехался в седые усы дядя Паша. – Только сначала мне нужно его зарыть. А потом снова найти».

Но через несколько лет он и правда нашел клад. Только не под землей, а в чулане своей коммуналки на Садовой. Замурованную в стене шкатулку с драгоценностями. Клад дядя Паша сдал и получил свои законные двадцать пять процентов – столько денег, что смог купить неплохую двухкомнатную квартиру в Купчино.

«Ну вот, а говорил, что не можешь!» – возмущенно вопили мы с Костей. Но дядя Паша только плечами пожимал. «Штукатурка осыпалась, – говорил он, привычно посмеиваясь в усы. – А кирпич под ней шатался»…

Дверь палаты открылась, вышел пожилой врач в белом халате поверх голубой хирургической пижамы. Лицо его было мрачным. Мы вскочили.

– Вы родственники Кольцова? – хмуро поинтересовался он. – В общем, скажу прямо, ребята, дело безнадежное. Мы сделали все, что могли, но… Шансов нет. Час, два – максимум. Травмы, несовместимые с жизнью.

– А к нему можно? – робко спросила я.

– Хуже уже не будет, – сказал он, открывая перед нами дверь палаты. – Он в сознании… пока… Попрощайтесь.

Дядя Паша лежал на кровати с забинтованной головой. Лицо его было бледным до синевы. От капельницы к вене на руке тянулась прозрачная трубка. Тоненько попискивал кардиомонитор. Дядя Паша открыл глаза и попытался улыбнуться.

– Костик, Леночка, – прошептал он.

– Ну как же ты так, дядя Паша? – сказала я и взяла его за руку.

– Не знаю, – говорить дяде Паше было трудно, каждое слово давалось с усилием. – Шел через дорогу. И вдруг… увидел… подумал…

– Что увидел? – в один голос спросили мы с Костей, но дядя Паша не ответил.

– Послушайте меня, – он начал задыхаться, и я хотела позвать врача, но дядя Паша сжал мою руку. – Я умру. Я знаю. Не надо, я знаю, – он жестом остановил Костью, который попытался протестовать. – Завещание у меня в серванте. Дневник. Карта. Только…

Он замолчал, и мы с братом испуганно посмотрели друг на друга, но тут дядя Паша заговорил снова:

– Только… погремушку… нельзя…

Кардиомонитор запищал на одной длинной ноте. Нас оттолкнули в сторону, стали что-то делать. Звякнули ампулы. А потом медсестра подошла к кардиомонитору и отключила его. Заученным движением закрыла дяде Паше глаза.

– Завтра с утра приходите в морг, – сказала она. – Его там оформят, и вам выпишут справку. Сможете заняться похоронами.

– Ленка, ты хоть понимаешь, что мы с тобой остались совсем одни? – потерянным голосом спросил Костя, когда мы спускались по лестнице в морг.

– Понимаете, – полная лейтенантша в дурно сидящей форме перекладывала из руки в руку голубой карандаш, а мы, как загипнотизированные, следили за ним, – свидетелей было много, никаких расхождений в показаниях нет. Ваш дядя переходил дорогу. На красный свет, между прочим. Машины были довольно далеко, и он вполне успел бы перейти. Но вдруг остановился. Водитель затормозил, но дорога скользкая… Его вины нет, он никаких правил не нарушил. Конечно, средство повышенной опасности, вы можете подать иск. И, скорее всего, его удовлетворят. Но у водителя двое детей, жена третьего ждет.

– Не будем мы никакой иск подавать.

– Скажите, – дознавательница наконец уронила карандаш под стол и с пыхтением нагнулась за ним. – Скажите, а у вас никаких предположений нет, что могло произойти? И вообще, что он делал в этом районе, он же на другом конце города живет?

– Мы о его знакомых ничего не знаем. Да и вообще общались редко, – пожал плечами Костя.

– Свидетели говорят, что он так резко остановился на дороге, словно увидел что-то перед собой.

– И правда, – припомнила я. – Мы в больнице его спросили, он сказал, что увидел. А вот что именно увидел – не сказал.

– Он не страдал галлюцинациями? Все-таки возраст уже…

– Насколько мы знаем, нет.

– Может, это был какой-то человек на той стороне дороги?

– Что гадать без толку? – вздохнула я. – Все равно ведь не узнаем.

Говорить о странных дядиных способностях я не собиралась. Да и какое отношение они могли иметь к этому несчастному случаю. Или могли? Может, дядя Паша увидел что-то под землей? Что-то настолько необыкновенное, что застыл от удивления на месте?

Я сказала об этом Косте, когда мы вышли из полиции и устроились в соседнем кафе перекусить.

– Ага, ад увидел и чертей со сковородками, – скептически хмыкнул Костя, сражаясь с жилистым эскалопом. – Какая теперь разница, что он там увидел? Мне другое гораздо интереснее. Что значит «дневник», «карта», «погремушка»? И что с этой самой «погремушкой» «нельзя» делать?

– После похорон поедем к нему и поищем этот самый дневник. Ну, не сразу после похорон, конечно, на следующий день. Может, он в дневнике написал что-то важное, что мы должны знать?

– Ленка, а вдруг он на карте отметил те самые клады? – эта мысль настолько поразила Костю, что он даже вилку отложил. – Помнишь, мы же все время подозревали, что он может под землей видеть?

– А я тебе о чем толкую битый час? – возмутилась я. – А ты – «черти со сковородками».

Но Костя меня не слушал. Размахивая руками, как ветряная мельница, он рассуждал, стоит ли сдавать клады государству или лучше зажать и продавать их содержимое по частям. Меня покоробило. Дядю Пашу еще не похоронили, а он тут уже наследством распоряжается. Я попыталась остановить брата, но он презрительно скривился:

– Какой же ты, Ленка, все-таки бываешь противной ханжой. «Ах, его тело еще не успело остыть, а ты…» – передразнил он меня.

Время от времени мне страшно хотелось отвесить братцу увесистую оплеуху. В детстве мы дрались, как два кота, царапались и кусались. «Как не стыдно? – огорчалась и возмущалась мама, растащив нас и расставив по углам. – Вы же брат и сестра, вы должны друг друга любить, а вы что делаете?» Нет, любить-то мы друг друга любили, но иногда он настолько бесил меня, что я с трудом удерживалась от рукоприкладства. Подозреваю, что и Костя тоже.

День похорон выдался серым и хмурым. С неба сыпалась мелкая жидкая грязь, то ли дождь, то ли снег. Ноги разъезжались на горбатом льду, поблескивающем из-под воды.

В морге меня ожидал неприятный сюрприз. Ко мне подошел санитар, которому я отдала дядину одежду для похорон. Глядя в пол, он рассказал, как надевал дяде Паше на шею крестик, но цепочка порвалась, и крестик упал в щель в полу. Достать не удалось. Порванную цепочку санитар отдал мне. Поскольку крестик дядин был даже не серебряный, а самый простой, то ли оловянный, то ли алюминиевый, заподозрить санитара в воровстве я не могла. И все равно расстроилась до слез.

После смерти родителей бабушка часто водила нас с Костей в церковь. Костя там откровенно скучал, а мне нравилось. Что касается дяди Паши, то он хоть и не позиционировал себя ревностным атеистом, но к религии был совершенно равнодушен. И все же я считала, что человека крещенного и против Бога активно не выступавшего, обязательно надо отпеть. А как отпевать без креста? Я с таким трудом нашла его в дядиной шкатулке среди старых часов и запонок. А теперь что? Купить в церкви и надеть там? Или просто положить крест в карман пиджака?

– Делов-то! – хмыкнул Костя, вытягивая из-под воротника рубашки цепочку. – Наденьте мой, если так уж приспичило.

– Это же твой крестильный, – попыталась возразить я, но Костя с досадой отмахнулся.

Отпевали дядю Пашу в небольшой кладбищенской церкви. Буквально с первых минут я поняла: что-то идет не так. Да куда там «что-то»! Все было не так! Трое певчих, стоявших неподалеку от гроба, отчаянно фальшивили, путались, роняли ноты и с недоумением посматривали друг на друга: что происходит-то? Священник запинался, пускал петуха, а кадило никак не желало разгораться. Свечи у нас в руках и на кануне то и дело гасли, словно от порывов ветра.

Вдруг я заметила, что бабки-свечницы начали нервно перешептываться, поглядывая на гроб. Осторожно сделав пару шагов вперед, я увидела на дядином лице гримасу боли и ужаса. А ведь в начале отпевания лицо его было совершенно нормальным – спокойным и умиротворенным.

– Что за дьявол? – сказал он.

В этот момент хор как раз перестал петь, священник в очередной раз запнулся, и Костины слова прозвучали так громко и отчетливо, что все начали оборачиваться в нашу сторону. А я вдруг услышала тихий смех. Было в нем что-то настолько ужасное, что у меня задрожали руки, а по спине потекли струйки ледяного пота. Я оглянулась. Никто не смеялся.

Почудилось? Но через секунду я почувствовала, что не могу дышать. Воздух стал странно густым, плотным – и колючим. Он застревал в горле, царапал, раздирал его. В ушах зазвенело, виски сдавило. Последнее, что я запомнила, – это капли горячего воска. Они падали со свечи мне на руку, а я смотрела на них и совершенно не ощущала боли…

Что-то мокрое и холодное прикоснулось к моему лицу. Я вдохнула – и воздух легко скользнул в легкие. Я открыла глаза.

Мы с Костей сидели на скамейке у церкви, он прикладывал к моему лицу грязноватый снежок.

– Ленка, а ты часом не беременная? – спросил мой ласковый братец. – Что за фокусы? Грохнулась в обморок, как институтка. Еле тебя выволок. Тебе бы на диету сесть, килограммчиков пять-десять сбросить.

– Кость, что это было?

– Что «это»?

– Ну, ты же видел! Лицо!

– А что лицо? Ну, свет, наверно, так упал. Да и вообще, покойники, они все такие – страшные.

– Но он же не был таким в начале! – я вырвала у Кости снежок и с яростью отшвырнула в сторону. – А крест? А свечи? А певчие? А кадило? А?..

– Да прекрати ты! – Костя стукнул кулаком по скамейке. – Что за истерика еще? Что за бред несешь?

– Ну, что с хатой будем делать? – Костя плюхнулся на диван в гостиной. – Продадим? Сдавать будем? Или устроим здесь дом свиданий? А что, составим график…

– Заткнись! – прошипела я.

– Да-да, – Костя закатил глаза к потолку. – Как же я забыл, а? Дядю только вчера похоронили, а я тут такие ужасные вещи говорю, да? До чего ж ты, Ленка, меня достала уже. Ладно, потом начет квартиры решим, не горит. Давай-ка завещание искать. И дневник этот самый. Могла бы и сама пошарить, когда одежду собирала. Неужели не интересно было?

Я не ответила. Потому что мне все же было интересно, даже очень. Но интерес этот казался каким-то противным, гаденьким, и я злилась на себя за него. Поэтому и искать не стала.

Завещание в сером конверте нашлось быстро. Оно лежало в серванте, отдельно от других документов, поэтому я и не заметила его сразу. Все свое движимое и недвижимое имущество дядя Паша завещал нам с Костей в равных долях. А вот дневника нигде не было. Мы перевернули все ящики, сняли книги с полок, заглянули во все углы.

– Может, он бредил? – Костя брезгливо отряхнул руки от пыли. – Погремушка еще какая-то. Чертова!

Он с силой толкнул ящик серванта, но тот не задвинулся до конца – что-то мешало. Костя снова выдвинул его. У самой стенки виднелось что-то темное. Он засунул руку в отверстие и вытащил потрепанную тетрадь в коричневой клеенчатой обложке. Бумага пожелтела, фиолетовые чернила выцвели. Костя быстро перелистал тетрадь.

– Смотри!

Последние несколько страниц были исписаны черной шариковой ручкой. Похоже, совсем недавно – в одном месте ручка потекла, и паста еще пачкалась. Я прочла последнюю незаконченную фразу: «Ее обязательно надо найти и…». И снова нехорошее предчувствие зашевелилось где-то под ложечкой.

– Там что-то еще, – сказала я и достала сложенную много раз огромную карту, напечатанную на тонкой шуршащей бумаге. В развернутом виде она не помещалась на полу комнаты. На карте тут и там были рассыпаны красные точки, десятка два, не меньше. И одна черная. Большая, жирная.

Я сложила карту, выхватила из рук Кости тетрадь, засунула все это в сумку. Подумав, положила туда же пакет с документами и альбом с фотографиями.

– Поехали домой!

– Ты что? – возмутился Костя. – Давай посмотрим, что еще забрать. Сюда ездить – как на край света. Кстати, глянь, сколько там у дядьки денег на счетах. Я видел целую пачку сберовских книжек. И, кстати, всего одну банковскую карту. Наверняка пенсионная.

– Костя!

– Что Костя? Что?! Хватит изображать мисс Бескорыстие! Между прочим, мы на похороны выложили все свои заначки. Да еще в долги залезли. А я, между прочим, летом с девушкой на курорт собирался.

Я молча достала из сумки пачку сберегательных книжек – штук пять или шесть – и бросила Косте на колени. Он был прав. И правота эта тоже была противной.

– Енотский царь! – ахнул Костя. – Вот это да! На, посмотри!

На рублевых счетах у дяди Паши лежало в общей сложности чуть меньше десяти миллионов. На валютных – около двухсот тысяч евро. У дяди Паши, который получал пенсию десять тысяч с копейками! Которому мы время от времени подбрасывали тысячу-другую!

– Я тебе говорю, он выкапывал клады, как-то их загонял и втихаря скирдовал деньги. Обалдеть! – Костя вскочил и возбужденно заходил по комнате. – Ленка, да мы с тобой богаты! Ай да дядя Паша, ай да… Ну ладно, замнем для ясности. Ты что, не рада?

– Рада, – механически ответила я. – Очень. Поехали домой.

– Ну уж нет! – Костины глаза лихорадочно блестели, на щеках проступил некрасивый, пятнами румянец. – Хочешь – поезжай одна. А я тут еще пошукаю. Глядишь, и погремушку найду. Интересно, что это?

– «Ее обязательно надо найти и…» – я машинально процитировала последнюю фразу из дядиного дневника. Почему-то мне в голову пришло, что он имел в виду именно ее – погремушку эту.

Костя посмотрел на меня с недоумением. Я развернулась и пошла в прихожую.

Костя вернулся только в начале второго. К этому времени я выпила кофейник кофе, дочитала дядин дневник и сидела в кресле, тупо разглядывая стену. То, о чем писал дядя Паша, не укладывалось в голове. Меня грызла дремучая тоска и предчувствие беды.

Он вошел в гостиную, не раздевшись, оставляя на ковре грязные следы. От него пахло коньяком – то ли остограммился по пути домой, то ли проинспектировал содержимое дядиного бара, где стояло несколько бутылочек для гостей и от простуды. Расстегнув пальто, Костя вытащил из внутреннего кармана несколько толстых пачек.

– Тайничок нашел на кухне, – доложил он. – Двести тыр, двадцать две штуки баксов и евреев десять тысяч с копейками. А погремушки нет никакой. Я так думаю, может, он драгоценности так называл?

– Нет, не драгоценности, – вздохнула я, с ужасом глядя на деньги. – Я знаю, что это за погремушка. Здесь все написано, – я протянула ему тетрадь, но Костя отмахнулся:

– Своими словами, плиз!

– Фашистка! – шипел Костя, оттирая тряпкой свои следы. – Гестаповка!

– Да-а… – протянул Костя и почесал в затылке. – Это все, что там написано?

– Нет. Но дальше он записывал только координаты и описания мест, где находил какие-то месторождения. Когда был в экспедициях. Золото, серебро, алмазы, металлы всякие. Все эти точки отмечены на карте красным. Ну, ты понимаешь, сам он эти месторождения в одиночку не мог разрабатывать, а говорить кому-то не торопился. Да и что бы он сказал? «Я тут, товарищи, сквозь землю золотую жилу увидел»? Кстати, он не только сквозь землю, но и сквозь воду видел. Там на карте одно место указано на Северной Двине, где огромные залежи раковин-жемчужниц. Речной жемчуг, конечно, дешевле морского, но все-таки тоже ценится.

– Ну, и сквозь стены он тоже видел, – усмехнулся Костя. – Помнишь клад в чулане?

– Клады он находил часто. Об этом тоже упоминается, но мельком. У него были знакомые антиквары, ювелиры, которым он продавал драгоценности. Странно, мне бы и в голову не пришло, что дядя Паша был таким… скопидомом. Все копил и копил деньги. Только на квартиру и потратился.

– Мне другое странно, – Костя нежно поглаживал толстые пачки банкнот. – Как его накопления не сгорели в начале 90-х. Помнишь, как баба Нина плакала? У нее на книжке деньги на машину лежали – все пропало.

– Откуда ты знаешь, может, и сгорели. Может, у него намного больше было. Рублевые счета открыты уже после деноминации. А в евро – вообще несколько лет назад.

– Ладно, Лен, это все лирика, – Костя принялся строить из пачек купюр башню. – Давай-ка подумаем, как нам добыть эту самую хреновину, погремушку эту чертову.

– Кот, ты с ума сошел?! – я аж задохнулась от возмущения. – Ты что, не понял ничего? Это же на самом деле… чертова погремушка. Это ведь дьявол дяде Паше приснился, а никакой не «Христос Бог».

– Да прекрати ты молоть чушь! – заорал Костя. – Да, дьявол! С рогами и хвостом! Приснился и во сне подарил волшебный шарик. Дядька же писал, что треснулся башкой. Вот и снилась ему хрень всякая.

– Да. И шарик тоже приснился. И денежки вот эти, – я толкнула денежную башню, и она рассыпалась, пачки попадали на пол, и Костя проворно нырнул за ними под стол. – Денежки эти нам тоже сейчас снятся. Знаешь, Котик, есть такая философская система, солипсизм называется. Даже не система, а доведенный до абсурда эгоцентризм. Есть только я, а остального мира не существует – он мне просто снится.

– Уймись, а? – вполне мирно предложил Костя, снова усаживаясь в кресло, но я разошлась не на шутку.

– И не подумаю! Объясни мне, пожалуйста, откуда тогда, по-твоему, взялась эта штука?

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», – с подвывом продекламировал Костя. – Я так думаю, это какая-то инопланетная техника, только и всего.

– «Только и всего!» – передразнила его я. – Сам ты… идиот инопланетный! Ты же знаешь, не верю я ни в НЛО, ни в зеленых человечков. И вообще в жизнь на других планетах.

– Потому что ты чокнутая религиозная фанатичка. И мне плевать, во что ты там веришь или не веришь. Я собираюсь найти это место и выкопать шар. Дядька записал, где это?

– Записал, – вздохнула я. – И даже на карте отметил. Кость, я тебя очень прошу, не надо. Во-первых, столько лет прошло. Может, его и нет там уже давно. Во-вторых, это же дикая глушь.

– Вот и посмотрим, там или не там. А что глушь – ну и что? Наймем вертолет. Денег-то у нас – о-го-го!

– Вот именно, – я чуть не плакала, понимая, что переубедить его вряд ли удастся. – Неужели нам с тобой этих денег не хватит? Хочешь, я тебе свою половину отдам? Только не надо, пожалуйста, туда ехать. Ты прочитай последнюю запись, – я протянула Косте дневник.

– «Она снится мне каждую ночь, – недовольным тоном «ладно, только отвяжись » начал читать Костя. – Я хочу еще раз увидеть ее, взять в руки, почувствовать то тепло и покалывание, услышать звон колокольчиков. Заглянуть в ее бездонную глубину. Снова увидеть то, что увидел тогда. Почему только я не взял ее с собой? Но я не мог. Как бы я объяснил на контроле в аэропорту, что это? Я скучаю по ней, уже много лет. Чтобы поехать за ней, нужны огромные деньги. Они есть у меня, но я не могу с ними расстаться. Каждый потраченный рубль причиняет мне настоящую физическую боль. И я вынужден скрывать это, чтобы Костя с Леной не считали меня отвратительным скрягой. А я и есть отвратительный, мерзкий скряга. Скупой рыцарь. Они привозят мне деньги, потому что думают, что я живу на свою жалкую пенсию. А я беру. Потому что действительно живу на пенсию и на их деньги. А все остальное… А ведь по сравнению со мной они нищие, хуже, чем нищие. Я мог бы отдать им свои деньги, чтобы они ни в чем себе не отказывали, ездили по свету, пока молодые. Но я не могу, не могу! Что за наказание? Если только после моей смерти. Наверно, мне недолго осталось жить. У меня ничего не болит, и для своего возраста я просто неприлично здоров. Но мне нет от жизни никакой радости. Только сиюминутные удовольствия. Даже не удовольствия, а физическое удовлетворение – от еды, сна, посещения туалета. Одна радость, нет, не радость, а страсть, истощающая до полного изнеможения, – это поехать в какую-то дикую глубинку, найти развалины бывшей дворянской усадьбы, побродить там и вдруг увидеть в земле сундучок или горшок. Выкопать, привезти домой, почистить, пересчитать, рассортировать, продать. Двадцать раз пересчитать плотные, шершавые бумажки. Кто сказал, что деньги не пахнут? Их аромат не может сравниться ни с чем. Ни духи, ни изысканная еда, ни запах желанной женщины – все это и в подметки не годится запаху денег. Когда я беру их в руки, внутри все поет и пляшет. А потом пойти в банк, положить на счет и долго рассматривать цифру в графе «приход». Снова и снова доставать и смотреть. Доставать и смотреть. А по ночам просыпаться в ледяном поту и умирать от страха, думая о том, что банк может разориться, что государство снова наложит лапу на мои деньги. Снять и держать дома? И пугаться каждого шороха, каждую секунду ожидая визита грабителей?

Мне страшно жить и страшно умереть. Я устал. Я болен. Не телом, а душой. Это страсть, и она меня погубит. Уже погубила. Мне мерещится всякое. И тот, кого я видел когда-то во сне. Тот, кто подарил мне погремушку. Теперь я знаю, он не Бог. Он уже не так красив. Он смеется надо мной, зная, что обманул меня, что я в его власти. А еще меня постоянно мучают воспоминания о… (здесь несколько строчек густо зачеркнуто). Мне страшно. Как мне ни тяжело, я должен буду рассказать об этом Косте и Лене. Ее обязательно надо найти и…»

– Да-а-а… – протянул он. – Ну и дела.

– Вот видишь! А еще помнишь, в больнице он сказал: «Только погремушку нельзя…» Костя, не надо за ней ехать!

Он молча барабанил пальцами по столу. На лице его читалась не просто борьба, а настоящая мировая война. Я умоляюще смотрела не него.

Как знать, может, здравый смысл и победил бы, но я сделала роковую ошибку. В тот момент, когда мне показалось, что Костя все-таки склоняется к моему мнению, я сказала жалобно:

– Костенька, ну хочешь, я на колени перед тобой встану?

– Перед иконами своими на коленях стой! – грубо оборвал меня Костя. – А теперь вытри сопли и слушай меня.

Я уставилась на брата, от неожиданности открыв рот. Да, мы с ним часто ссорились и спорили, и он нередко грубил и орал на меня, и все-таки обычно я брала верх. Может, потому, что чувствовала, что сильнее его. А может, потому, что была права. На этот раз я тоже была права, но что-то подсказывало мне: ни криками, ни уговорами, ни слезами настоять на своем мне не удастся. Таким я его еще никогда не видела.

– Так вот, – Костя навис надо мной и смотрел мне прямо в глаза каким-то совершенно диким взглядом. – Видишь эти деньги? Половина – твоя. Можешь забрать их хоть сейчас. Те деньги, которые в банке, мы получим через полгода. Разумеется, тоже пополам. Как только станет тепло, я полечу в Сибирь, найду эту дрянь и привезу сюда. И не надо кивать на дядю Пашу. Во-первых, он явно не дружил с головой. Уж не знаю, от травмы или всегда таким был. Честно говоря, мне плевать. А во-вторых, то, что он был патологическим скрягой, совершенно не значит, что и я стану таким же. Мне никогда не хотелось иметь много денег только для того, чтобы они были. Я хочу их тратить, понимаешь? Иметь хорошую машину, дорогую одежду, ходить с красивыми девушками в рестораны. Дом купить. На Канарах. А не корячится всю жизнь на чужого дядю за какие-то жалкие тридцать штук в месяц. Чтобы мелочь в карманах считать на бутылку пива. Чтобы у сестры занимать до получки, если надо девушку в кафе пригласить. Или на новые джинсы.

– Но, Костя, – робко попыталась возразить я, – с дядиными деньгами тебе теперь не надо будет занимать у меня на кафе и джинсы. Хватит и на машину, и на дом, и на кругосветное путешествие с девушками.

– Что мне эти гроши? – презрительно фыркнул Костя. – А это, сама понимаешь, гроши по сравнению с тем, что я могу получить. В общем, все. Разговор окончен. За шаром я поеду, нравится тебе это или нет. Конечно, я бы предпочел, чтобы ты поехала со мной. Но если тебе религиозные убеждения не позволяют, – тут он ядовито ухмыльнулся, – я не настаиваю. Сам справлюсь. Я могу даже первый найденный клад целиком тебе отдать. Построишь церковь в честь равноапостольных Константина и Елены и будешь в ней уборщицей. Кстати, если я тебя так раздражаю, то могу переехать пока в дядину квартиру.

Он хлопнул дверью гостиной и, насвистывая, отправился в ванную. А я уткнулась носом в спинку дивана и залилась злыми бессильными слезами.

Хоть я и не настаивала, Костя действительно переехал в дядину квартиру. «Чтобы не шокировать твою нравственность своими внебрачными связями», – так он сказал.

Когда мы с Костей съехались, он жил в страшенной грязи и питался лапшой быстрого приготовления. Мы договорились, что я буду вести хозяйство, кормить его и обстирывать, но за это он не будет приводить в нашу квартиру своих подружек.

Нет, я совсем не ханжа и считаю, что каждый человек волен решать для себя, будет ли он жить монахом, в браке или беспорядочно рассеивать свой генетический материал по всей вселенной. Если бы Костя привел в дом жену, пусть даже гражданскую, я бы не стала возражать. Может, меня и раздражали бы их счастливые вопли за стеной, но я бы притерпелась. В конце концов, мой развод со Славкой вовсе не означал, что я поставила крест на личной жизни. Мне всего двадцать восемь, и у противоположного пола я пользуюсь успехом. Однако я слишком брезглива, чтобы терпеть у себя дома неизвестных девиц, сменяющих друг друга со скоростью звука, замачивать Костины простыни в пятновыводителе и, натянув перчатки, отмывать ванну от чужой интимной растительности.

Впрочем, наш разъезд на Костину личную жизнь положительного влияния не оказал. Раньше во всех своих неудачах он винил мое «ханжество и самодурство» и свою «нищету», а теперь – «всеобщее женское коварство и блядство». На мой же взгляд все обстояло несколько иначе.

Так уж вышло, что наша близнецовость повернулась ко мне фасадом, а к Косте, соответственно, задом. Лет до десяти-одиннадцати мы были похожи больше, чем некоторые однояйцовые близнецы. Поскольку меня стригли коротко, а одеваться я предпочитала в брюки и мальчишечьи рубашки, все принимали нас за братьев. Тем более я любила представляться не Ленкой, а Лёнькой. Иногда нас путали даже родители. Я никогда не играла в куклы, презирала девчачьи ленточки, тряпочки, альбомчики. Чтобы различать нас, не раздевая, мама заставила меня отпустить челочку. До шестого класса у нас был один и тот же размер одежды и обуви, и частенько мы дрались из-за джинсов или кроссовок не хуже двух сестер. Мы были одинаково невысокие, тощие, русоволосые и сероглазые. И даже голоса у нас были очень похожие.

Перемены начались лет в двенадцать. У меня потихоньку начала расти грудь, что почему-то чрезвычайно обижало Костю. К тому времени мы уже лет пять жили в разных комнатах, но он привык забегать ко мне, когда захочется, и однажды влетел, когда я переодевалась.

«Фу, какая ты становишься уродливая!» – заявил он, увидев мои жалкие припухшие бугорки.

Я долго плакала, а потом поняла: Костя просто завидует тому, что я взрослею быстрее. Тем более я сильно обогнала его в росте и уже превращалась в девушку, а он по-прежнему оставался мальчишкой. У меня появился поклонник классом старше, а на него девчонки внимания не обращали.

– Ты совсем рехнулась, да? – вопил он. – Мы с вертолетчиком будем карточкой расплачиваться, да? Продукты по ней в сельпо покупать?

В конце концов я сдалась окончательно и тупо делала так, как он говорил. Мы купили рюкзаки, палатку, плотные камуфлированные костюмы, сапоги, жутковатые брезентовые шляпы. К костюмам пришли дополнительные внутренние карманы для денег. Долго обсуждали маршрут.

Дядя Паша подробно описал в дневнике место, где спрятал свою находку, отметил это место на карте. Но вот как добраться туда, мы не знали. Обшарили интернет и выяснили, что удобнее всего будет долететь до Красноярска, пересесть на самолет местной авиации и добраться до села Пятиреченское. Скорее всего, именно оттуда экспедиция дяди Паши летела на вертолете до Синего озера.

Складывалось все на удивление удачно. Рейс удобный, билетов завались. И даже прогноз погоды на неделю более чем благоприятный. Мне невольно вспомнилась поговорка: «словно черт ворожил». А почему бы и нет? Наверняка он был страшно рад: еще два жадных дурачка сами спешили в его сети.

Накануне вылета я пошла в церковь заказать молебен о путешествующих. И снова, как во время отпевания дяди Паши, гасли свечи, священник никак не мог найти в требнике нужную страницу, а хор безобразно врал.

«Какой еще тебе знак нужен?» – словно спрашивал сурово глядящий на меня с иконы Спаситель. И… я уже хотела броситься к священнику, рассказать обо всем и попросить совета, но он показался мне таким холодным и высокомерным, что я не решилась. К тому же он не знал, как дядя Паша искал воду, не читал его дневник, не видел сумм на его счетах. Да он просто не поверил бы мне. Решил бы, что я сумасшедшая. И потом, что бы он ни сказал, я все равно бы не отпустила Костю одного. А Костя при любом раскладе не отказался бы от своего замысла. Круг замыкался.

– Вот увидишь, все это кончится плохо, – бурчала я. – Не может все быть так хорошо, да еще в таком деле.

– Ты противоречишь сама себе, – хмыкнул Костя, не отрываясь от глянцевого журнала. – Если шар на самом деле дьявольский, то в его интересах, чтобы мы благополучно добрались до него и погубили свои бессмертные души.

– Идиот! – прошипела я, задыхаясь от бессильной злобы.

– Ну и пусть! – Костя показал мне язык и перевернул страницу.

Ох, как я ненавидела в этот момент и его, и себя, и покойного дядю Пашу, и весь свет сразу. Бывает, человек теряет в результате несчастного случая ногу или руку. Или вообще способность передвигаться. Можно винить в этом кого угодно. Но от этого ничего не изменится. Остается либо плакать, либо пытаться принять ситуацию такой, как она есть, и выжать из нее хоть крохотный, но плюс. В этой ситуации я, как ни старалась, нашла только один плюсик: совесть не будет грызть меня из-за того, что я бросила Костю – что бы ни случилось.

Перелет до Красноярска занял пять часов. Обычно я панически боюсь летать, но в этот раз мне было как-то все равно. Когда наваливается мигрень, как-то мало беспокоит стрелка на колготках.

Красноярск встретил нас ярким солнцем. К моему удивлению, было довольно тепло.

– Ты думала, что в Сибири вечная зима? – презрительно фыркнул Костя. Похоже, ему нравилось представлять меня кромешной дурой.

До самолета на Пятиреченское оставалось еще прилично времени. Оказалось, нам здорово повезло, потому что некоторые местные рейсы не регулярные, когда два раза в неделю, когда раз, а то и реже. Прилетели бы в Красноярск завтра – и куковали бы дня три или даже неделю. В ожидании рейса мы набрели на ресторанчик, похоже, местный центр культурной жизни, и неосторожно подзаправились. Масштаб оплошности мы осознали, едва завидев самолет. Он был крохотный – десятка на два пассажиров, не больше – и выглядел не более надежным, чем фанерный кукурузник. Даже Костя, взглянув не него, изменился в лице, а меня на всякий случай затошнило.

– А пакеты гигиенические у вас дают? – спросил Костя у летчика в потрескавшейся бурой кожанке, который прохаживался у металлической лесенки-трапа, наблюдая, как в самолет грузят тюки с почтой. Стюардесс на подобных летающих гробах, разумеется, не водилось.

– Енто прокладки бабские, чо ли? – удивился летчик и перевел взгляд на меня.

– Нет, это кульки бумажные, куда блевать! – рявкнула я.

– А вы, ребята, слабаки, – презрительно сплюнул летчик. – Нет у нас кульков блевацких. В обычные рвите.

Какая-то бабуля, сжалившись, протянула нам грязноватый полиэтиленовый пакет, один на двоих. Выглядела она, несмотря на более чем солидный возраст, бодрой и крепкой – настоящая сибирская бабка. Да и остальной народ: молодухи, дети, диковатого вида бородатые мужики – залезали в самолет безо всякой опаски.

– Впервой? – спросил нас старичок в шляпе разбойничьего фасона. – Ничаво, долетим. Енто только первые раз двадцать страшно, а потом уже ничаво.

Мы забрались в самолет последними. Металлическая дверь за нами захлопнулась с душераздирающим скрежетом. Пассажиры, весело переговариваясь, рассаживались на узких скамьях вдоль стен, запихивая баулы себе под ноги. Нам достались места в хвосте.

– Ну чо, смертнички, полетели? – жизнерадостно пошутил летчик, устраиваясь в кабине поудобнее. Дверь, отделяющую ее от салона, он закрывать не стал.

Пассажиры в ответ бодро загомонили, а мы с Костей переглянулись. Его лицо приобрело изысканный фисташковый оттенок. Мое, полагаю, было ничем не лучше.

Взвыв натужно, самолет поскакал по бетонным плитам взлетной полосы, вздрагивая на стыках. Подпрыгнул и дерганными рывками начал набирать высоту. Мелькнули и исчезли городские кварталы, через несколько минут в иллюминаторах под нами был сплошной зеленый ковер тайги с поблескивающими на солнце прорехами – озерцами, болотами и речками.

– Генаха, а ты никак, милчек, пьяный? – крикнул в стороны кабины дедок в разбойничьей шляпе. – Летит странно, – пояснил он нам, застывшим от ужаса. – Не падает, не скачет, крыльями не машет. Ровнеханько летит. Ажно страшно, – тут дед захохотал, как филин или леший.

Мы так и не поняли, то ли он шутил, желая напугать нас, то ли местные действительно привыкли совсем к другой полетной манере, которой пилот по неизвестной причине вдруг изменил. Тем не менее, страху мы натерпелись изрядно.

– А что, поездом из Красноярска в Пятиреченское нельзя добраться? – спросила я соседку, ту самую бабулю, пожертвовавшую нам пакет.

– Поездом-то? – по-птичьи наклонила голову бабуля. – Да чо, можно и поездом. До Павлова грузо-пассажирский ходит через день, а оттуда дизелем. Только дизель вот раз в неделю, а самолетик, мож, и два. Если, конечно, Генка не запьет. Есть еще Васька, тоже леччик, но он сам-один не летает.

– Слышь, Кот? – я толкнула Костю в бок. – Обратно – поездом. Дизелем-шмизелем – хоть на дрезине. А на этой пилораме я больше не полечу.

– Припозднился, Генпетрович! – из окна высунулась пышная деваха с косами кренделем, уложенными под косынкой. Ее широкая улыбка призывно сверкала золотым зубом. – Ужин на столе.

Почему-то мы с Костей представляли себе Пятиреченское хоть и небольшим, но все же городком. Видимо, наличие аэропорта ввело в заблуждение. Откуда же нам, почти столичным жителям, было знать, что подобные, если так можно выразиться, аэропорты в тайге, где сообщение между населенными пунктами затруднено, есть чуть ли ни в каждом крупном селе. Пятиреченское было именно таким. Несколько кирпичных трехэтажных домов гордыми небоскребами высились среди тесовых изб, а дальше, за узкоколейкой и похожими на марсиан мачтами ЛЭП начинались поросшие густым лесом горы.

– Ну и дыра! – зажмурился Костя.

– М-да, боюсь, что гостиницы тут нет, – вздохнул Костя.

– Да и вертолетов тоже, – стараясь скрыть радость, лицемерно вздохнула я. – Придется возвращаться без погремушки.

– Смотри! – завопил вдруг Костя, невоспитанно тыча пальцем в сторону притаившегося поодаль гигантского головастика с пропеллером на спине. – Если он вообще в состоянии летать, а не торчит тут в качестве памятника коррозии, то завтра мы будем на Синем озере. А пока поищем ночлег.

Не долго думая, мы постучали в окошко «аэропорта». На стук выглянул наш пилот с повисшей на подбородке ниткой квашеной капусты.

– Не подскажете, где тут переночевать можно? – соорудил приветливую улыбку Костя.

– Да енто ж наши пассажиры, городские! – удивился летчик. – Которые пакеты блевацкие просили. Слышь, Верк, тут городские колотятся, ночевать хочут.

Отодвинув Генпетровича в сторону, в окно высунулась Верка – та самая деваха с косами кренделем.

– А заплатите? – хищно сверкнул зубом, спросила она.

– Конечно! – хором ответили мы.

– Пятьсот рублей, – заявила Верка и уточнила испуганно, боясь перегнуть палку: – За двоих.

– Конечно! – снова хором согласились мы.

– Ну так заходьте. Через зал и кассу.

– Ну заходьте уже! – махнула нам пышная Верка, за спиной которой маячил Генпетрович, все в той же бурой кожанке.

Нас провели через крохотный закуток кассы в довольно просторное жилое помещение – чистенькое, с белыми занавесками, геранью, домоткаными половиками и кроватью с высоченными перинами. Тут же стоял стол под малиновой скатертью, уставленный всевозможными мисками, тарелками и кувшинчиками.

Едва мы сбросили рюкзаки, нас оперативно усадили за этот самый стол, даже не предложив вымыть руки. Как по волшебству, перед нами оказались огромные тарелки, до краев налитые огненно-красным борщом с островками мяса, и граненые стопки с мутноватой жидкостью.

– Сам гнал, – похвастался Генпетрович.

Пришлось выпить. Ядреный самогон мгновенно ударил мне в голову, и дальнейшее я воспринимала словно через волнистое стекло.

– А к нам зачем? Туристы? – спросила Верка, пододвигая к нам поближе миску с солеными грибами.

Мы с Костей договорились, что, если будут спрашивать, выдадим себя за журналистов. Мол, пишем статьи о дикой природе. Но Костя – видимо, и его от самогона повело не в ту степь – вдруг ляпнул:

– Археологи мы. Стоянки древнего человека ищем.

– Ну?! – синхронно удивились Верка и Генпетрович.

– Да. Вот на Синее озеро нам надо. Там картографы когда-то черепки нашли.

– Енто где ж такое Синее озеро? – удивился летчик. – Первый раз слышу.

– Это вам туда не попасть никак. Видите? Здесь болота и горы. Если только вот здесь, вдоль реки в обход. Но енто дней шесть-семь брести. Сдюжите?

– А вертолет? – хитро посмотрел на него Костя.

– Вертолеееет? – протянул, присвистнув, Генпетрович.

– Да, вертолет. Мы видели, на поле.

– Вертолет-то есть, пожарный, но…

– Что «но»? Не летает?

– Да летает, но… Как батя мой помер, так и некому на нем летать. Пожарники теперь с города облеты делают.

– Что, совсем некому? – Костин голос дрогнул и упал под стол.

– Ну… Я могу маненько, – выпятил губу Генпетрович, – но… Горючки мало. И потом… Вдруг в город надо будет лететь? У нас расписание такое… Нет никакого расписания, как надо – так и летим. Можем раз в месяц. А можем и два дня подряд.

Повисла выжидательная пауза. Слишком уж выжидательная, чтобы быть бескорыстной.

– Скажите, – осторожно начал Костя, – а когда пассажиров мало или совсем нет, вы все равно летаете?

– Не, – довольно сверкнула зубом Верка. – Тогда мы рейс отменяем. Бывает, что и два раза отменяем подряд. И три.

– А если… самолет барахлит? Или у летчика… ну, скажем, понос?

– Или похмелье! – заржал Генпетрович. – Тоже отменяем, знамо дело. По техническим причинам. А вы понятливые, хоть и городские, – похвалил он. – Сговоримся.

Сговорились быстро. Всего за двадцать тысяч рублей Генпетрович согласился отвезти нас на Синее озеро, а на следующий день забрать оттуда.

– Только ружжо возьмите, – беспокоилась разомлевшая от неожиданного прибытка Верка. – Мало ли чо. Медведь там. Или волк. Тайга ж!

Мы выпили еще за предстоящий полет, и я выпала в глубокий нерастворимый осадок. Кое-как меня растолкали, вывели на летное поле освежиться и уложили спать на одну кровать с Веркой. Костя улегся в спальнике на полу, а Генпетрович на составленных лавках в зале ожидания.

Ночь запомнилась сплошным кошмаром. От Верки тянуло ровным печным жаром, комары звонко пели свою занудную песню. Кровать покачивалась и плыла в межзвездном пространстве. Снились мне попеременно погони, авиакатастрофы и взрывы. Я просыпалась и умирала от жажды, но встать и поискать воды не решалась – не хотелось будить лежащую с краю Верку.

Под утро мне стало легче, я уснула и увидела себя сидящей на камне у ручья. Солнце нитями сочилось вниз сквозь густую хвою. Нежный, певучий голос, то ли мужской, то ли женский, то ли вообще ангельский пел что-то ровное, монотонное, гипнотизирующее. Мне было немного страшно, но постепенно страх засыпал, убаюканный колыбельной без слов. И вдруг слова появились, они звучали так же плавно, как и мелодия:

«А ты знаешь, что удивительные способности некогда были подарены человеку Богом? Человек мог все – летать, читать мысли, преобразовывать окружающее, знать прошлое и будущее. Но повредив грехом свою природу, он утратил эти божественные дары. Нет, Бог не отнял их совсем, но теперь они сокровенны – чтобы неразумный человек не смог с их помощью навредить себе и другим. Ведь тебе известно множество случаев, когда человек жадный и тщеславный, получив каким-то образом или развив в себе дремлющие силы, пытался обогатиться и прославиться. Себе же на горе. Другое дело – когда этими силами овладевает человек чистый и бескорыстный. Вспомни святых с их чудесными дарами прозорливости, исцеления больных и воскрешения мертвых. Они видели прошлое и будущее, разговаривали с дикими животными, переносились мгновенно на огромные расстояния. Скольким людям они помогли – во славу Божию, не думая о своей выгоде. И ты можешь стать такой же. Не упусти свою возможность из страха и суеверия».

Проснулась я с тяжелой головой. Нежный голос продолжал звучать в ушах, как наваждение. Костя уже встал и сидел за столом над огромной сковородой скворчащей яичницы.

– Вставай! – сказал он. – А то без завтрака останешься.

– Какой там ишшо пожарный вылет? – возмущался худосочный длинноносый Вася. – Пожарный вылет – он когда пожары. А тут чо? Вода ишшо везде стоит. Вот придумали! Чо там они себе в городе думают?

Васю под благовидным предлогом отправили с аэродрома подальше. Генпетрович с раннего утра возился с вертолетом и часам к одиннадцати заявил, наконец, что карета готова. Мы забросили рюкзаки в кабину, кое-как влезли сами и уселись в жесткие неудобные кресла. Мне Генпетрович дал жуткие на вид, мерзко пахнущие плесенью наушники, а Косте – похожую на горшок войлочную шапку, подбитую ватой.

– Наушников тока двое, – пояснил он, – а совсем без нича нельзя – оглохнешь. Ну чо, полетели?

«Смертнички», – добавила я про себя, нервно хихикнув. Интересно, укачивает ли во время полета на вертолете?

Взревел двигатель, вертолет подпрыгнул и повис в воздухе в паре метров от земли – как огромная стрекоза. Повисел, качнулся и вертикально пошел вверх.

– Держись! – азартно крикнул Генпетрович, перекрывая шум пропеллера, и заложил такой вираж, что у меня потемнело в глазах. Показалось, что мы перевернулись и тайга стремительно бросилась нам навстречу. Но вертолет выровнялся. Я с трудом перевела дух.

– Чо, обделались? – радостно завопил Генпетрович. – А пакетов блевацких не надь?

Первые минут двадцать полета внизу еще мелькали изредка осколки цивилизации в виде крохотных, в три-четыре двора деревушек и ниточки узкоколейки, но вскоре они закончились. Теперь зелено-голубой ковер внизу был таким ровным, что мне оставалось только удивляться: как Генпетрович умудряется ориентироваться. Наверно, по карте и приборам. Люди, умеющие читать карту, для меня, страдающей топографическим кретинизмом, всегда были высшими существами.

Мне казалось, что мы летим уже много-много часов. Зеленое – голубое – зеленое – голубое. Грохот пробивался сквозь наушники, отдаваясь в моем несчастном пустом желудке. Таинственный голос снова пел песню без слов. Никогда больше не буду пить самогон, говорила я себя, старательно отмахиваясь от мысли, что дело, возможно, вовсе не в самогоне.

– Подлетаем! – наконец-то крикнул Генпетрович.

Узенькая лента реки нырнула вдруг в искрящееся на солнце озеро, стиснутое двумя горами. У подножия одной из них, на ровном, поросшем травой берегу стояли два деревянных домика – побольше и поменьше.

– Это, чо ль, ваша первобытная стоянка? – хмыкнул Генпетрович, мягко посадив вертолет на песок, и махнул рукой в сторону домишек, почерневших и покосившихся.

– Нет, это картографическая база была когда-то, – ответил Костя. – Картографы-то древние черепки тут и нашли. Мы тут посмотрим немного, поснимаем, может, покопаем.

– Ну-ну, валяйте! – Кивнул Генпетрович, скидывая на землю наши рюкзаки. – Ружжо только держите наготове. И в тайгу далеко не ходите – заблукаете. А я завтра к обеду прилечу.

– Ну и дурак ты, археолог! – сказала я, когда стрекот вертолет стих. Теперь тишину нарушали только шум ветра в верхушках сосен, плеск волн и вездесущий гнус. – Где ты видел археологическую экспедицию из двух человек? Да еще без аппаратуры, инструментов. И чтобы на раскопки прилетали меньше чем на сутки.

– Ну, так уж вышло, – беззаботно пожал плечами Костя. – Само вырвалось.

– Вырвалось у него! – в сердцах я пнула рюкзак с палаткой. – Ты думаешь, этот самый Генпетрович тебе поверил? Мне так кажется, что он просто под дурака косит. Наверняка решил, что мы тут будем золото мыть или еще что. И вернется за нами с парочкой крутых ребят. Шар, если мы его найдем, отберут, а нас утопят, как котят. Никто и не узнает никогда.

– А зачем он нам тогда ружье дал? – возразил Костя.

Взяв двустволку, он переломил стволы, загнал туда патроны, взвел курки и прицелился в сидящую на сосне ворону. От выстрела у меня заложило уши. Ворона обиженно каркнула и улетела, шлепнув на камень увесистую кляксу помета.

– Работает, – удовлетворенно сказал Костя, забивая новые патроны. – Надо только с собой брать. Не дрейфь, отобьемся. Завтра, как услышим вертолет, спрячемся и посмотрим, один он или нет. Ну что, сразу пойдем погремушку искать или сначала палатку поставим?

– Не терпится? – буркнула я. – Ставь палатку. А я воду вскипячу. Ты-то позавтракал, а я нет. Брюхо песенки поет. Поедим и пойдем.

– Ну, вперед! – завопил Костя, отряхивая лопату. Он выглядел, как молодая гончая перед охотой.

– Ладно, пошли, – кисло согласилась я. – Только где он, распадок этот?

Ничего похожего на овраг с ручейком вокруг не наблюдалось. Конечно, за сорок лет и родник мог пересохнуть, и русло ручья зарасти.

– Дядя Паша писал, что ручей тек прямо здесь, за баней, оттуда воду набирали, – бормотал себе под нос Костя, нарезая вокруг нее круги. – А тут даже следов нет.

Я пошла к берегу озера и принялась внимательно разглядывать очертания его кромки. Минут через десять я наткнулась на едва заметную вымоину.

– Смотри, – подозвала я Костю. – Вот здесь, похоже, ручей впадал в озеро.

Присмотревшись, мы увидели пересохшее русло, почти слившееся с каменистой почвой. Русло привело нас к бане и исчезло.

– С чего и начали, – сплюнул Костя.

– Не скули. Ручей, я так понимаю, тек по склону.

– А склон весь зарос кустами колючими. Будем продираться?

– Можем и не продираться, – пожала плечами я. – Тебе надо, не мне.

Сказала и задумалась. А так ли уж мне это не надо? Снова всплыло в голове то, что напевал ночью странный голос. А монотонная мелодия не оставляла меня ни на минуту, повторяясь снова и снова, как заезженная пластинка. Я с силой тряхнула головой и загорланила во всю глотку первое, что пришло на ум: «Мы красные кавалеристы, и про нас…»

– С ума спрыгнула? – вытаращил глаза Костя, но я продолжала вопить.

– Вот он, распадок! – заорал вдруг Костя, тыча топором под корни кустов, где показалась едва заметная ложбинка. – Зарос, собака. Землей затянуло.

Через несколько метров кусты кончились. Прямо за ними, весело журча, бежал маленький ручеек. Бежал, бежал – и исчезал под землей, ныряя в яму, уходящую под камни.

– Понятно, – Костя заглянул в яму. – Дно провалилось. Между прочим, Ленка, очень даже может быть и так, что на обратном пути я смогу увидеть, куда этот ручей утекает.

– Стоп. Привал, – сказал Костя, тяжело дыша и смахивая с лица комаров. – Давай дух переведем минутку.

– А-а-а!!!

– Ленка, что с тобой? – подскочил ко мне Костя.

– Я не знаю! – закричала я сквозь слезы. – Я с ума схожу, Костя! У меня галлюцинации. Я голоса какие-то слышу! Они…

– Прекрати блажить! – он схватил меня за плечи и с такой силой встряхнул, что я до крови прикусила язык. – Возьми себя в руки!

Повернувшись, он быстро начал подниматься вверх по склону. Всхлипывая, я поплелась за ним.

Минут через десять мы вышли на небольшую полянку. Вода сочилась из расщелины в скале, скапливалась мелким озерцом, переливалась через край и весело бежала вниз, чтобы снова уйти под землю.

Я поднялась к роднику, напилась из пригоршни, вымыла лицо. Костя осматривался в поисках сосны, под корнями которой дядя Паша спрятал таинственный шар.

– Может быть, эта? – он стоял у кривого дерева, росшего на осыпи. Часть его корней торчала наружу. – Тут, кажется, ветки, землей засыпанные. Смотри, травой заросли.

Орудуя лезвием топора, как лопатой, он начал отбрасывать землю, траву, корни. Вдруг словно луч света ударил из-под корней сосны. Костя вскрикнул и выронил топор.

– Ты видела, видела? – он повернулся ко мне с совершенно безумным видом.

Упав на колени, Костя начал раскапывать землю руками. Я стояла неподалеку и безучастно наблюдала за ним.

Шар выплыл из-под корней, медленно и плавно обогнул нас примерно на высоте метра и повис над озерцом. Он был точно таким, каким его описал в дневнике дядя Паша: размером с крупное яблоко, переливающийся всеми цветами радуги. Тихий перезвон хрустальных колокольчиков таял и снова рождался в воздухе. Мне показалось, что запахло какими-то нежными белыми цветами – то ли ландышем, то ли ночной фиалкой.

Он был таким прекрасным, что никак не мог нести в себе зло – в тот момент я не сомневалась в этом. Он звал и манил к себе, как живой. Я сделала шаг, еще один. Хотелось взять его в руки, прижать к себе и смотреть, смотреть, не отрываясь, в его бездонную глубину. Ведь именно в нем была вся красота мира и ответы на все загадки вселенной.

Но следующий шаг я сделала через силу. Что-то невидимое было рядом со мной. Оно не удерживало меня, нет – но словно с мольбой касалось меня: не надо, остановись. Видимо, что-то подобное испытывал и Костя. Он с досадой дернул плечом, как будто стряхивал невидимую руку, и схватил шар.

Меня словно ножом полоснуло. Разочарование, злоба, зависть рвали меня на части. И вдруг отпустили. Облегчение было таким сильным, что я рассмеялась и села на траву. Покосившись в мою сторону, Костя прижал к себе шар – нежно, как ребенка – и стал всматриваться в него. Он наклонял голову все ниже и ниже, и мне показалось, что его вот-вот затянет вовнутрь, целиком, словно и не было никогда.

Вдруг Костино лицо сильно побледнело и странно исказилось. Как будто на мгновение оно стало не в фокусе. Или это поплыло у меня в глазах? Но нет, все окружающее по-прежнему выглядело четким. Костя покачнулся и выронил шар. Коснувшись земли, «погремушка» подпрыгнула, медленно поплыла к озерцу и остановилась над ним – на том самом месте, откуда Костя ее взял.

Я подскочила к брату, и если б не поддержала его, скорее всего, он бы упал. Его била крупная дрожь, он смотрел на меня – и словно не видел.

– Костенька! Костик! – закричала я.

– А? Что? – он вздрогнул, как будто я разбудила его. Наконец взгляд его прояснился. – Ленка, я заглянул в него! Там!..

– Что? Что ты там увидел?

– Я не знаю. Это… это… Нет, я не могу описать.

Он махнул рукой, снял очки и пристально уставился себе под ноги, словно пытаясь смотреть сквозь землю – да нет, он на самом деле пытался смотреть сквозь землю, но у него ничего не получалось. Я поняла это по тому, что Костино лицо мучительно скривилось и покраснело, на лбу выступили крупные капли пота. Четко проступили на лице скулы, побелели сжатые в кулаки руки. Он напрягся, как будто пытался раздвинуть пласты земли волевым усилием.

– Дьявол! Не получается! – заорал Костя и с силой топнул ногой. – Ничего не получается. Не вижу!

– Может, должно пройти какое-то время? – предположила я, испытывая странную смесь разочарования, облегчения и надежды. – Может, надо подождать?

Он посмотрел на меня с такой ненавистью, что я невольно сделала шаг назад. Ничего не ответив, Костя еще сильнее сжал кулаки, нагнулся – ниже, еще ниже. Комар устроился у него над глазом, но он даже не обратил внимания. Я хотела было смахнуть комара, но Костя оттолкнул меня с такой силой, что я шлепнулась на пятую точку, да так и осталась сидеть.

От напряжения по его лицу пробежала судорога, веко мелко дрожало. Он переходил с места на место, шептал что-то, закрывал глаза и снова пристально, не мигая, смотрел себе под ноги.

– Костик! – тихо позвала я.

– Отстань от меня! – срывающимся фальцетом крикнул он и бросился карабкаться выше по склону.

– Подожди! Костя! – вскочив на ноги, я рванулась было за ним, но поскользнулась на прошлогодних листьях и съехала обратно к источнику.

– Лена-а-а… – услышала я слабый Костин голос.

Вот так вот в детстве он, наревевшись всласть, тоненько звал: «Мама-а-а…» Или: «Баба-а-а…» Я поморщилась от досады и отвела взгляд от шара, однако все же успела заметить, как опаловые облака снова стремительно заволокли его поверхность.

– Что тебе? – буркнула я, прижав шар к груди.

– Посиди со мной, а?

Мне безумно хотелось послать его далеко и надолго, и я даже рот уже открыла. Но тут снова подступила жалость. Хоть я и злилась на него за то, что он помешал мне увидеть рай, но все же поднялась на неширокий карниз, куда он успел вскарабкаться. Завернутую в куртку «погремушку» я несла под мышкой.

– Послушай, – сказала я, сев рядом с ним на траву. – Ничего страшного, собственно, не произошло. Ну да, мы ничего не получили. Но и не потеряли ничего из того, что у нас было. За вычетом расходов на дорогу. Ну… Считай, что это турпоездка. Когда бы мы еще такую красоту увидели. И потом… Та красота, которая в шаре, думаю, стоит намного дороже. Ты ведь понял, что это было, да?

– Я думаю, это был рай. Ты тоже заглянула туда?

– Да, – легко соврала я. – Заглянула. Думаю, ты прав, это действительно рай. Кстати, я тоже не вижу никаких кладов, вообще ничего. Просто земля. Наверно, это чудо было персонально для дяди Паши.

– Наверно, – тяжело вздохнул Костя. – Он у тебя?

– Да, – через силу ответила я, снова начиная ненавидеть его.

– Дай мне. Я хочу еще раз посмотреть.

– Может, не стоит?

– Дай мне шар!

Костя вскочил, как развернувшаяся пружина. Его голос, только что слабый, словно у умирающего, вдруг налился силой и яростью. Мы стояли и смотрели друг на друга, как два врага. Я поняла, что готова убить брата – лишь бы не отдавать ему шар, который слабо грел мне бок и придавал решимости бороться, если понадобится, не на жизнь, а на смерть.

И вдруг что-то произошло. Чья-то невидимая рука провела по моему лбу, и я почувствовала, как расслабляются мышцы. Наваждение схлынуло. Шар мгновенно остыл, и я протянула его Косте.

Недоуменно дернув губой, Костя схватил сверток, развернул куртку и уставился на переливающуюся поверхность «погремушки». Но ничего не происходило. Костя таращился на нее точно так же, как совсем недавно пытался просверлить взглядом землю под ногами, но опаловые облака и не думали рассеиваться. Он выпустил шар из рук, и тот неподвижно повис в воздухе между нами.

– Не старайся, – ехидно сказала я. – Рай можно увидеть только один раз. Так что теперь у нас с тобой судьба Адама – всю оставшуюся жизнь тосковать о потерянном счастье.

– Если б я знал! Если бы я только знал! – простонал Костя.

– Послушай, но ты же его видел!

Но он только дернул плечом и начал спускаться по склону вниз. А я протянула руки к шару, и он послушно подплыл ко мне. Я снова завернула его в куртку и пошла за Костей. «Погремушка» по-прежнему грела мне бок, и я подумала, что непременно загляну в нее. Но только потом. Когда Кости не будет рядом.

Весь остаток дня Костя со мной не разговаривал. Он то сидел, уставившись неподвижно в одну точку, то бродил по берегу озера, что-то бормоча себе под нос. И даже от ужина отказался, чего с ним вообще никогда не случалось. Я поела в одиночестве, помыла посуду и забралась в палатку, положив на всякий случай рюкзак с «погремушкой» рядом со своим спальником.

Через некоторое время костер погас, и в палатку влез Костя. Я притворилась спящей – общаться с ним мне совершенно не хотелось. Он скоро начал похрапывать, а вот мне не спалось. И происходило со мной что-то странное.

Еще в детстве бабушка приучила меня читать на ночь «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Конечно, я знала, что этого маловато, что есть утреннее и вечернее молитвенные правила, но откладывала их – так же, как исповедь и причастие – до лучших времен, «когда духовно дозрею». Но эти две молитвы я читала всегда, при любых обстоятельствах, и не было еще ни одного дня, чтобы я об этом забыла. Хотя… Ну как же, ведь накануне, после Генпетровичева самогона, я даже о них и не вспомнила. Не потому ли мне и приснился тот странный сон?

«Отче… наш… Иже…» – зашептала я, но слова путались, куда-то исчезали, и я никак не могла вспомнить их – совсем как днем, когда мы искали «погремушку». Меня словно на две половины раздирало. Одна из них вполне трезво сознавала происхождение шара и боялась его, а другая жаждала прижать его к себе и не отпускать. Шар, в котором спрятан рай… Пусть не настоящий, пусть просто картинка, но все же, все же…

И тут я вспомнила о той острой ненависти, которую испытала к Косте, когда он потребовал отдать ему «погремушку». За наши с ним двадцать восемь лет у меня было немало поводов злиться на него и даже ненавидеть, но ненависть эта была какая-то… ненастоящая, что ли. Но в этот раз все было по-другому. Я с ужасом поняла, что на самом деле готова была убить брата, если бы он попытался отнять у меня шар. На спине и на лбу выступил липкий холодный пот, и я подумала о той невидимой руке, которая словно губкой стерла с меня ярость. О том безмолвном голосе, который просил меня остановиться.

– Доброе утро, – буркнула я, подойдя поближе.

– Доброе, – не глядя в мою сторону, угрюмо ответил брат.

Я посмотрела на него и подумала с удивлением, что страдания действительно одухотворяют. Пусть даже такие, меркантильные и совершенно далекие от какой-либо духовности. Нет, все было на месте – и животик, и очки, и залысины. Но появилось в Косте что-то такое необычное, делающее его странно привлекательным. Загадка какая-то. Харизма. Надо же! Всего за одну ночь он вдруг стал вполне интересным мужчиной. Не будь он моим братом, я наверняка обратила бы на него внимание, хотя такие, как он, никогда не были в моем вкусе.

– Который час? – спросила я.

– По местному двенадцать. Вертолет должен быть в три.

– Что будем делать?

– А что ты предлагаешь? – хмыкнул Костя. – Поохотиться на ворон или поискать останки первобытного человека? Ждать будем. Вода сейчас закипит, можешь пить чай.

– Что мы будем делать с… этой штукой? – запнувшись, я кивнула в сторону рюкзака. Тихий звон стал громче, а запах фиалки сильнее.

– Как что? С собой возьмем. А ты предлагаешь бросить здесь?

Я почувствовала буйную радость. Ну конечно же возьмем с собой! Как можно оставить это чудо, ради которого мы проделали такой путь. То, что помогло дяде Паше и принесло нам столько денег. И потом я увижу рай! Непременно увижу!

И тут мгновенно словно картинка нарисовалась у меня в мозгу. Высокая фигура в белом рядом со мной, но не та, которую я видела рядом с «погремушкой» – или мне это тогда только показалось? От этой фигуры исходили покой и радость. И я мысленно ухватилась руками за одеяние ангела – совсем как в детстве, когда бежала к маме и хваталась за ее юбку.

– Послушай, Кот… – осторожно начала я. – Давай действительно оставим ее здесь. Закопаем обратно под дерево. Чтобы никто не нашел случайно.

Слова эти давались мне с трудом – я словно по болоту брела, еле-еле вытягивая из трясины ноги. Но с каждым следующим говорить было легче, и я все больше и больше становилась уверена: да, ее нужно оставить. Или… может, даже уничтожить?

Подумав так, я испугалась. Костя молчал, пристально глядя на меня. Крохотными шажками я подобралась к рюкзаку и рывком схватила его. В глазах потемнело, рот наполнился кислой слюной. Ткань под руками мгновенно стала холодной – как будто «погремушка» знала, что я хочу с ней сделать. Мне показалось, что навстречу дует ледяной ветер страшной силы и я не смогу сделать ни шага к костру.

– Что ты?.. – Костя вскочил, глядя на меня совершенно сумасшедшими глазами.

Последним усилием я швырнула рюкзак в костер, но он внезапно стал таким тяжелым, что добросить его мне не удалось. Лямки рюкзака сбили палки-рогульки, висящий на них котелок с водой опрокинулся, и пламя с шипением погасло. Звон «погремушки» превратился в злобный свист. Небо мгновенно затянуло тучами.

Выхватив рюкзак из кострища, Костя отвесил мне такую оплеуху, что я отлетела на несколько метров. Из разбитой губы на подбородок и оттуда на свитер крупно закапала кровь. Голову затопила тупая боль.

Последний раз мы дрались лет в десять, наверно. Катались по ковру, дубасили друг друга кулаками, лягались, кусались и царапались. Но, по большому счету, это была возня двух щенят, претендующих на роль вожака стаи из двух человек. Ни разу еще он не ударил меня со злобой, с желанием причинить боль, унизить. Но теперь Костя смотрел сверху вниз, с холодным презрением, как хозяин на рабыню. А я, «старшая»… Боже мой, я вдруг поняла, что безвольно и безропотно отдаю ему свое «старшинство». И оплеуху эту проглочу как нечто само собой разумеющееся. И впредь буду делать так, как он скажет. Почему? Да потому что что-то вдруг изменилось. В нем, во мне. Вокруг нас. Мне показалось, что я тону. И что ангел-хранитель остался там – по ту сторону темной воды, вдруг разделившей нас…

– Кажется, летит, – положив шар на траву, прислушался Костя.

Через секунду и я услышала шум. Крохотная точка показалась из-за горы. Костя осторожно уложил «погремушку» в рюкзак и повернулся ко мне:

– Быстро, за те кусты!

Я встала, меня качнуло. Костя поморщился, сплюнул и за руку потащил меня к кустам. Рюкзак он закинул за плечо. Едва мы успели укрыться, вертолет тяжело плюхнулся на берег, подняв в воздух тучу мусора, песка и водяных брызг. Не менее тяжело из кабины на землю выбрался Генпетрович.

– Археологи, вы где? – рупором приложив ко рту руки, закричал он.

– Молчи, – прошипел Костя, больно сжимая мою руку. – Посмотрим.

– Ау! – надрывался Генпетрович. – Эй!

– Бродят где-то, – объяснил Генпетрович сам себе, глубоко затянувшись. – Копают, видать. Ищут. Чо ищут, черт их знает. Ну и пусть, нам же с Веруней лучше. Дом теперь построим. Поженимся. Детей народим. Верка-Вера ты моя, Верка сладенькая, – запел он вполголоса.

– Похоже, никого, все чисто, – шепнул Костя.

– Ага, вот вы где, – обрадовался Генпетрович. – А я-то уж забеспокоился. Ну чо, полетели?

Я даже про «смертничков» не вспомнила – настолько было все равно. Всю дорогу меня кисло подташнивало, рев пробивался в наушники, от чего и без того гудящая голова басовито резонировала. Большую часть наших пожитков Костя утрамбовал в мой рюкзак, который стоял у меня в ногах. В своем он оставил только мягкие вещи, на которые бережно уложил «погремушку». Этот рюкзак он держал у себя на коленях. Ревность и облегчение по-прежнему вяло плескались во мне где-то очень глубоко.

Время от времени мне хотелось умереть, но сомнительность загробной участи заставляла вспомнить о том, что я так и не увидела рай – хотя бы одним глазком. И тогда я кидала косые взгляды на Костю, баюкавшего свой рюкзак. По идее, он должен был выглядеть нелепо – в дурацкой войлочной шапке, с рюкзаком в обнимку. Но я ловила себя на том, что чуть ли ни любуюсь им.

А ведь надо было еще уговорить Костю ехать обратно поездом. Как бы мы пронесли «погремушку» через «телевизор» в Красноярском аэропорту! Да и на местном самолете я больше лететь не хотела. Ни за какие коврижки. Но если раньше разговор об этом не вызвал бы у меня никаких затруднений, теперь я с ужасом думала о его необходимости.

Однако Костя сам заговорил об этом, когда мы вернулись в Пятиреченское и уже сидели за ужином.

– Ну чо, послезавтра в Красноярск? – спросил Генпетрович, разливая по стопкам самогон. – Как раз рейс будет.

– Да мы… – невнятно промычала я, прикрывая свою стопку ладонью. Ловко отбросив мою руку, он все-таки налил мне.

– Мы поездом обратно, – веско припечатал Костя. – Лена боится.

При этом он смотрел не на меня, а на Верку, которая вдруг засмущалась и стала малиновой – в тон скатерти и своему платью, скроенному, видимо, из того же куска материи.

– Это ж скока пилить-то поездом?! – ужаснулся Генпетрович. – Ну надо ж так!

– А дизель-то тока в пятницу, – пропела Верка, глядя на Костю.

Странное дело, подумала я, а позавчера она вообще на него внимания не обращала, все на Генпетровича своего налюбоваться не могла.

– Ну… как хотите, – пожал плечами Генпетрович, производя в уме сложную калькуляцию. Конечно, билеты на рейс дороже, но ему-то с этого ни жарко, ни холодно. А полторы тысячи вдобавок к уже полученным двадцати и пятисотке за первую ночь – тоже капитал.

На следующее утро Генпетрович занялся самолетом, а нам предложил погулять по окрестностям.

– И я с ними, – подскочила Верка, все в том же малиновом платье, резиновых сапогах и стеганой куртке, похожей на ватник. – Покажу, где тут чо.

– А в кассе кто? – нахмурился Генпетрович. – Билеты продавать?

– Билеееееты! – презрительно пропела Верка. – Какие ишшо билеты? Кому надь – завтра придут и купят. Только зад отсиживать.

Генпетрович пожал плечами и молча отвернулся. Ему это все явно не понравилось. Мне тоже.

Мы прошли через все село по направлению к невысоким горам, поросшим лесом. Верка трещала, как взбесившийся попугай, цеплялась за Костин рукав и нарочно замедляла шаг – так, что я постоянно оказывалась одна впереди. Наверно, на нашу троицу не полюбовался только ленивый.

Как только село скрылось за деревьями, Костя отвел меня в сторонку, оставив Верку смущенно ковырять сапогом мох.

– Лен, – заявил он без обиняков, – иди-ка погуляй в другом месте.

– С какой ради? – возмутилась я, прекрасно понимая, с какой.

– Ты что, не видишь, что баба меня изнасиловать готова? Я боялся, прямо при муже набросится. Правда, он ей никакой и не муж, так что моя совесть чиста.

– Ничего себе чиста! – возмутилась я. – Люди нас приютили, накормили, помогли, а ты…

– Люди получили деньги. И вообще… «Снегопад, снегопад, если женщина просит…». Или тебе надо открытым текстом сказать: «Лена, иди отсюда на хрен, я тут эту дуру трахать буду»?

– Ну чо, с облегченьицем? – подмигнул Генпетрович. – Пронесло чо ли? Так ты это, самогончику хлобыстни, все пройдет. Я завсегда им живот пользую.

Буркнув что-то невнятное, я направилась к кассе, а Генпетрович вышел на летное поле.

– Ты это… – выбравшись из-за стола, подскочил ко мне Костя. – Он пришел, увидел, что тебя нет, спросил, где. Мы сказали, что в сортире. Давно и надолго. Так что…

Верка хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Она была похожа на кошку, вдоволь наевшуюся сметаны. Костя тоже не выглядел грустным.

– Вы рожи сделайте попроще, – посоветовала я. – Или лимон съешьте. Дураку понятно, чем вы занимались.

– Хватит умничать, – прошипел Костя.

В этот момент вернулся Генпетрович, и мы сели ужинать. Разговор не клеился. Костя и Верка теперь старательно игнорировали друг друга, но делали это так демонстративно, что Генпетрович начал хмуриться. Он наливал себе стопку за стопкой и молча опрокидывал, не дожидаясь остальных.

– Генпетрович, тебе ж лететь завтра, – испуганно вякнула Верка, но он только посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом и не ответил.

– И правда, может, ляжем пораньше? – осторожно предложила я. – Вам выспаться надо. Да и мы устали.

– Устали, гришь? – медленно сказал Генпетрович. – Стало быть, устали… Ну ладно, спать так спать.

Я предложила ему лечь на кровати или хотя бы взять мой спальник, но он отмахнулся и вышел в зал ожидания, прихватив подушку-думку и покрывало.

– Лен, а мож, ты в мешке, а?

– А если он вернется? – криво улыбнулась я. – Ну там воды попить или еще зачем-нибудь? Не боишься?

– Пошел вон, – прошипела я.

– Скажите, пожалуйста, – фыркнул он и вышел в помещение кассы.

Я легла, отодвинувшись на самый край, лишь бы невзначай не коснуться ее пышного тела. Начав читать про себя молитву, я услышала из-под кровати тихий звон и уснула на полуслове.

Мне снилось, что я вишу над пропастью, уцепившись за сухую ветку накренившегося дерева. Корни его многозначительно потрескивают, а далеко внизу бурлит река. Я пытаюсь крикнуть, но издаю только едва слышный сип. Онемевшие пальцы вот-вот разожмутся, черный ужас накрывает с головой…

Наверно, всю ночь я провисела на самом краю кровати, отсюда и сон. Во всяком случае, проснувшись, я обнаружила себя в таком положении, что достаточно было слегка пошевелиться, чтобы полететь на пол.

Ходики показывали половину одиннадцатого. Генпетрович, должно быть, давно улетел. Верка с Костей сидели за столом, держась за руки, и нетерпеливо поглядывали на меня.

– Погуляешь?

Сплюнув зубную пасту, я обернулась. Костя стоял чуть поодаль и невинно улыбался. Я прополоскала рот, наскоро вымыла лицо. Промелькнула мысль о завтраке, но зайти в дом и сидеть за столом под взглядом одуревшей от страсти бабы – это было выше моих сил. В кармане джинсов лежало несколько купюр, и я повернула в сторону магазина. Очень хотелось врезать Костику как следует и куда следует или хотя бы сказать все, что я о нем думаю, но… Я знала, что сделать этого не смогу. Вот не смогу и все.