Черты из жизни моего отца

Последнее время мне часто приходилось читать биографии моего отца. Даже в России должна появиться одна из них, составленная г. Галиновским. Это именно и побуждает меня обнародовать то, что я знаю, сообщить некоторые свои личные впечатления и сведения, которые могли ускользнуть от внимания более далеко стоящих от него биографов.

В жизни моего отца есть, например, период мало известный, охватывающий многие годы и годы суровые и тяжкие. Вследствие того, что отец был замешан в заговоре Маццини и поступил в армию, его медицинские занятия были прерваны. Затем отец принял участие в войне 1860 г. против австрийцев и после 6-ти-летней службы в армии оставил ее. Затем он поступил ассистентом без жалованья в дом умалишенных в Павии, к тому-же приняв на себя безвозмездно должность профессора в университете, и работая над неизданной книгой «L‘Uomo bianco e l‘uomo di colore». В эту книгу он вложил все силы своей молодости, но не мог найти издателя, желающего печатать ее. Ко всему этому дела семьи были не в цветущем состоянии, отец не желал затруднять родных, и потому положение его было критическое. Часто, рассказывал он нам, случалось ему приходить голодным в госпиталь и жадно вдыхать запах кушанья и смотреть с завистью на больных, которым подавались их обеденные порции. Питался он в то время каштанами на молоке и жил в холодной комнате и занимался переводами по ночам. К довершению всех бедствий почерк его был настолько неразборчив, что приводил издателя в отчаяние, а Молешотт, сочинение которого он переводил («Il giro della vita»,) никогда не был доволен переводом и все время придирался к несчастному переводчику. Подобно одному знаменитому узнику, не припомню сейчас какому, отец мой нашел себе товарища, разделявшего его уединение и нищету,— это был маленький мышонок, который приходил каждый вечер к отцу на стол греться около его лампы и кормиться крошками хлеба. Затруднительные обстоятельства эти изменились к концу года, но за то возникли другие неприятности и, главным образом, из-за пеллагры.

Пеллагра — болезнь, распространенная по всей Италии, уносящая бесчисленное количество жертв. Отец мой открыл, что болезнь эта есть следствие употребления в пищу испорченного маиса. Раньше причину этой болезни приписывали климатическим условиям, отсутствию соли и тому подобному. Долгие годы отец работал неустанно, производил химические и физиологические опыты для доказательства своего мнения, устраивал сушильни для маиса, писал маленькие брошюры для народа, устраивал беседы, но все напрасно. Найдутся люди, которые еще помнят, как отец мой, кажется, самый неловкий человек в свете, отправляясь в путь, водил всюду за собой черного петуха, необходимого для наглядности публичных опытов. В течение лекции отец кормил петуха испорченным маисовым зерном и со всяким новым приемом этого зерна у птицы обнаруживались признаки появления пеллагры — озноб, судороги, отупение, конвульсии. И все это называли шарлатанством! Двоих из своих противников отец мой убедил присутствовать при опытах и они, не имея возможности отрицать очевидности явлений, происходящих на их глазах, имели дерзость сказать ему: «Правда, но так как других свидетелей, кроме нас, у вас нет, то мы отказываемся что либо говорить, что либо утверждать». Отец рассказывает, что почувствовал желание убить их после этого.

Несмотря на разочарования, неудачи и все перенесенные неприятности (в то время оспаривали его открытия, старались всякими способами помешать его лекциям, пренебрегали и не признавали его исследований относительно помешанных и преступников) — несмотря на все это, отец сохранил детски счастливое расположение духа. Он сохранил способность радоваться пустякам, например, хорошему обеду, несмотря на то, что он совсем не лакомка. Он восхищается фейерверками, которые страстно любит, хорошенькой вещицей и вообще всем новым. Эти маленькие радости оживляют его и вызывают в нем усиленную деятельность и потребность работать. Во время работы отец всегда диктует, но очень не любить, чтобы писали на хорошей бумаге, — он дает нам лоскутки бумаги, бывшие в употреблении конверты, старые корректуры и т. п. Рабочий стол его представляет из себя настоящий хаос и половина дня уходит на отыскивание заметок, которые теряются после обеда и наоборот. Некоторое время он имел привычку привязывать веревочкой перья свои, чтобы иметь их всегда под рукой и тогда, при начале письменных работ, приходилось прежде распутывать и высвобождать перья. Отец тоже никогда не работает спокойно на одном месте, но по мере того как солнце, его единственное возбуждающее средство, переходит из одной комнаты в другую, он неотступно следует за ним и таким образом занимает своими бумагами и письменными принадлежностями все столы в доме. Отец тогда только вполне доволен, когда комната освещена солнцем, окна открыты и весь дом принимает участие в его работе. Он очень любит, когда несколько работ производится одновременно — он читает, диктует письма, поправляет корректуры и в то-же время кто-нибудь переписывает ему его заметку, другой тут-же переводит для него... «Весь улей за работой», говорит он совершенно довольный и сам ходит по комнате, что-то восклицает, задевает стулья, пьет чашку за чашкой кофе Urlaubus Kneipp, разглядывает своих усатых золотых рыбок и тщедушные растения, тут-же целует сестру мою, принимает несколько капель какого нибудь гомеопатического лекарства, бросается на диван и в какие нибудь пять минут засыпает, храпит и встает освеженный!

Я полагаю, что посетители и иностранцы, являющиеся к нему, должны быть несколько смущены, заставая его в старом халате посреди хаоса книг, журналов, чашек с кофеем и настолько простодушного, что в течение какого нибудь часа времени он выскажет им все свои самые сокровенные мысли, свои антипатии, свои радости. Он всегда говорит много и скрыть ничего не может. Он очень ласков и экспансивен с посетителями, даже если у него мало свободного времени, но особенно он бывает счастлив, вернее сказать — в восторге всякий раз, когда кто-нибудь из путешественников посетит его в знак уважения к нему и заговорит об его известности за-границей. Происходит это не от тщеславия, а вследствие того, что отец так долго подвергался осмеянию, был долго не признан, лишен славы и известности (особенно в Италии), — и всякое новое доказательство, что его начинают понимать, что работа всей его жизни не была бесплодна, доставляет ему радость, как начинающему.

— Как! — говорит он просветлев, — я еще жив и уже из меня хотят сделать великого человека! Это непостижимо!

Точно так-же каждый раз при напечатании его книги или просто статьи он делается похож на школьника; он даже за обедом не расстается со своей книгой, постоянно хочет иметь ее перед собою, перелистывает ее и сидит над ней.

Никаких денег он так не бережет и не ценит, как деньги, полученные за сочинения и статьи свои. Он предпочитает получить 50 фр. за статью, чем 100 фр. за консультацию, которая, разумеется, берет у него менее времени и труда. Собственно говоря, он не знает цены деньгам и потому он одновременно и скуп и великодушен. Разбитый стакан за столом его озабочивает, так как он думает, что стакан стоит дорого, но спокойно тратит 20 фр. на покупку магического пера (магические перья — его страсть). Взять билет в театре в кресла его невозможно уговорить, он ходит в дешевые места, но посещает три театра в один и тот-же вечер...

Он охотно дает деньги тем, кто в них нуждается и даже людям не симпатичным ему, чтобы не видать их и при этом он обыкновенно говорит: «я охотно дам им, они не виноваты, что не нравятся мне».

Я уже говорила, что в отце нет и тени высокомерия; наоборот, он слишком добр и слишком снисходителен; он не только не относится к кому-либо с презрением, но ему доставляет прямо удовольствие разговаривать с людьми, ниже его стоящими по пониманию и образованию; он с увлечением объясняет и растолковывает им свои идеи, планы, как-бы мало ни были они способны понимать его. Вот, для примера, характерная черта подобного добродушия. Однажды, месяц тому назад, мы пошли с ним в магазин выбирать для него перчатки. Там был целый рой молодых продавщиц, отец пришел в восхищение от них (как будто он никогда не посещал магазинов). Одна из продавщиц смерила его руку и стала, примерять перчатку. — «Она прелестна», — сказал отец громко. Девушка и сестра моя засмеялись. — «Чему ты смеешься? — спросил он сестру. — А вас, сударыня, я должен предупредить, что вам трудно будет выбрать для меня перчатки, так как пальцы у меня с перепонкой, как у гусей, и по теории Дарвина...» и т. д. и т. д. Молодая девушка, не имевшая никакого понятия об антропологии, слушает его с широко раскрытыми глазами.

Так как отцу приходится часто бывать в обществе и он любит это, то он воображает, что отлично знает людей, чего в действительности нет. Нам он часто дает мудрые советы и проповедует: кто хочет пользоваться успехом в жизни, тот никогда не должен говорить правду, но должен кланяться, льстить, щадить самолюбие других и не возвышать голоса. Сам отец в своей жизни никогда не пользовался этими мудрыми правилами и не умел ни кланяться, ни сдерживать себя и при случае всегда высказывал свое искреннее мнение, хотя-бы его о нем и не спрашивали.

Доказательством его простодушия и скромности, как характерной черты его личности, может служить та добросовестность, с какой он относится к своим университетским лекциям. После тридцати лет занятий он продолжает тщательно готовиться к каждой лекции, и свободный день для него такой-же праздник, как и для студента.

Отец не красноречив, но за то в изложении его нет ничего академического, профессорского, так что его курс преступной антропологии слушается с интересом даже людьми без подготовки. На каждой почти лекции изучаются и рассматриваются какие-нибудь преступники. Исследуется их кожа, уклонения от нормы, письмо, походка, поле зрения и выслушивается рассказ об их жизни. Преступников этих обыкновенно отыскивает служитель при лаборатории, человек едва грамотный, но имеющий такой практический навык и инстинкт в распознавании преступных типов, что узнает их на улице и почти никогда не ошибается.

Другое поразительное свойство характера моего отца, которым он одарен в высокой степени — это отсутствие предрассудков, возмущение против всякой условности и инстинктивная любовь к новизне. Особенность эта проявляется даже в мелочах: отец, имея теперь 58 лет от роду, ездит на велосипеде, становится приверженцем лечения патера Кнейпа, увлекается теориями Браун Секара. В медицине он гомеопат. Он занимался и изучал гипнотизм в то время, когда все смеялись над ним; во всех отраслях все новое всегда имело для него притягательную силу. Когда отец был военным доктором, то ввел много раньше Листера метод, принятый этим последним гораздо позднее. Отец полагал, что корпия, которую тогда употребляли при перевязках, по своим качествам и чистоте не удовлетворяет всем требованиям и в то еще время стал употреблять вату, смоченную спиртом. Гораздо раньше Мори отец производил интересные исследования над сновидениями. Тридцать лет тому назад он угадал и открыл причину появления зоба и связь кретинизма с водой, употребляемой для питья. В своей книге «L‘Uomo bianco et l‘uomo di colore» он был предшественником Дарвина.

Вместе с страстной любовью ко всему новому, отец обладает другим свойством характера, которое как-бы уравновешивает первое — это дух исследования и опыта. Вследствие этого отец страстный собиратель фактов, при чтении его книг можно видеть, я полагаю, медленный процесс их кристаллизации: все факты группируются вокруг одного основного положения.

Отец обладает удивительной быстротой взгляда, так что, перелистывая только книгу, он сейчас же видит, что в ней ему пригодно и что нет. Он делает отметки карандашом, ему переписывают и складывают отрывки и целые страницы в отдельную папку.

Точно также, если он думает о чем либо, то во всем, что он видит или читает, он отыскивает связь и соотношение с тем предметом, который поглощает в данную минуту все его внимание. Почерк, походка, животные, дети, игры, песни, зубы, пословицы, каждая научная книга, каждое литературное произведение — ничего он не пропускает, не извлекши какого-нибудь крупного указания в подтверждение своей гипотезы. «L’Homme de génie» вышла первоначально брошюрою в 12 страниц, а теперь эта книга в 800 стр. Каждое новое издание есть совсем почти новая книга, исправленная, просмотренная, добавленная, где он подтверждает свои гипотезы или-же отвергает их, если они оказались ошибочны.

Так, например, большое значение, придаваемое первоначально атавизму преступника, было признано им ошибочным и заменено теорией эпилепсии, представляющей связующую нить между преступником, сумасшедшим и гением.

Несмотря на все неудачи, какими была преисполнена жизнь моего отца, я все-таки нахожу ее завидной; можно перенести и еще более жестокую нужду, если она искупается радостями гениальных порывов ума и духовной молодости.